Сборник драбблов

«Ты мне целовала спину,

Туда же и наносила две тысячи ножевых.

А мне чудилась даже в них нежность.

Я никогда так не любил прежде…»

***

Крики и огни застилают пространство клуба, в который Юн пришел только ради девушки, решившей отдохнуть и расслабиться от осточертевших будней. Сам же он ненавидел громкие места. И ему казалось раньше, что Джи Ын тоже. Но спустя минут пятнадцать пребывания в шумном и душном помещении, провонявшем алкоголем и миллиардом несносно живых чувств других людей, парень понял, в чем причина столь упорного стремления девушки прийти сюда поскорее. Джэ Хо уверенно и улыбчиво приближался, улыбаясь во все тридцать два зуба. Он будто бы даже не видел писателя, замечал только девушку. Между прочим, все еще его девушку. Впрочем, ничего нового. Это происходило не впервые, и вряд ли было последней ситуацией, где Чон У ощущал себя лишним, неважным и безрассудочно глупым, раз надеялся на иной исход. Он намечтал в своей голове, что она правда хочет провести время вместе. Намечтал, что хочет поцеловаться впервые за прошедшие полгода. Намечтал, что они не поссорятся. Что они будут вдвоем. Лучше бы не мечтал. В сердце кольнуло и тут же отпустило горьким осадком разочарования. Джэ Хо все-таки соизволил заметить существование писателя, но перед этим будто специально чмокнул девушку в щеку. Слишком близко. Слишком долго. Слишком не по-дружески. А потом: — О, Чон У! Не ожидал, что ты тоже придешь. Неужели наскучило сидеть в своей тихой коморке и писать очередной банальный бред? — как и всегда прямолинейный, но только в том, в чем действительно готов. Это не избавляло его от налета лицемерия, а только больше придавало омерзительных тонов. Юн правда не знал, что он здесь забыл. Лучше бы действительно писал свой банальный бред в одиночестве в общежитии. Хоть стены и картонные, и люди там странные, но хотя бы не уводят девушку и не самоутверждаются за счет него. — Я позвала его с собой, — не дав вставить и слова, ответила Джи Ын, украдкой со всей приторной нежностью улыбаясь начальнику Чон У. Не другу. Начальнику. Потому что другом этот козел, видимо, и не должен был становиться в уме шатена. Позвала. Как будто Юн какая-то собачка, которую можно вывести на прогулку, а потом бросить, если наскучила, и оставить одну адаптироваться к природе. Таким, как Джи Ын, лучше вообще собак не заводить. Она больше по козлам. Например, таким, как Джэ Хо. — А, ясно… — с какой-то грустью и неуемной тоской выдал в ответ мужчина, будто только не сказал вслух «Проваливай, чувак, ты тут вообще не к месту», а затем Чон У снова потерял весь смысл существования в глазах этих обоих. В итоге, в общем-то, весь вечер прошел дерьмово. Любовь к Джи Ын Юн пообещал засунуть куда подальше. Дружбу с Джэ Хо - тоже. Только сердце еще сопротивлялось и пыталось найти смысл во всем происходящем, какие-то оправдания, подобно адвокату. Пустота. Будто Чон У пытался даже в тысяче ударов в спину найти остатки любви. Но понимал, что не бывает таких ударов, которые бы наносились из великой нежности. Хотя Мун Джо, смотрящий за всем этим зрелищем из-за угла и замышляющий один виртуозный момент, так бы не сказал. Потому что любовь - это порой равно смерти. Это сладость и жар, смешанные в адский котел безысходности. Это ненависть, смешанная с восхищением. Это искренность. Даже если черная, подобно догорающим уголькам. Но это не так важно. Потому что Юн сейчас не в том состоянии, чтобы философствовать. В конечном счете он так устает от всего этого шума и бессмысленно потраченных часов своей жизни, что покидает заведение и закуривает. Обычно он не курит. Но сейчас уже без разницы. Серый дым расходится мрачной паутиной по пространству, оскаливаясь и будто желая ощутить его внутренности. Табак застывает в носу, вылетает с выдохом, заставляет откашляться, а голову - закружиться. Все равно лучше тех ощущений, что каждый раз он испытывает, смотря на опустошенность собственного сердца. И если когда-нибудь оно почернеет, сгорит, не оставив от себя ничего, Юн будет только рад. Может, так он больше не будет чувствовать все это. Впрочем, Мун Джо не тратит времени зря и подкрадывается сзади, загадочно улыбаясь. Он всегда тихий. Может, поэтому и такой жуткий. Боковым зрением заметив постороннее присутствие, лапуля оборачивается и вздергивает бровью. Еще этого придурка не хватало. Мало того, что настроение паршивое, так еще и псих из общаги здесь стоит, дышит на ухо. Губы поджимаются, недокуренная сигарета тлеет между пальцами. Шатен молчит, от чего-то испытывая ярость. Ему безумно хочется ударить Мун Джо. И Джэ Хо. И Джи Ын. А лучше - себя. Да посильнее. Дантисту же хочется поскорее укутать лапулю в объятиях и не отпускать, пока вся его сладкая кровь не вытечет, пока не превратится в сладостный соус горьких оттенков эмоций. Пока его тело не сдастся. Пока Чон У не станет частью Мун Джо. Пока его тело не погрузится в тело дантиста. Пока они не допишут совместный роман. Но он медлит, наслаждаясь чувствами, борящимися внутри лапули. Он терпеливо наблюдает, пока в ушах бухает звон чужого сердца, пока по чужим венам течет сладкое вино. Пьянящее вино. Мун Джо не знает, как держался от него раньше. Это слишком вкусно слышать. Это особенно вкусно пробовать. Вместе с тем тишина между ними становится похожа на растление чьего-то тела - такая же тяжелая, как зарыть себя заживо под землю. Омерзительно гнилая. Что-то предвещающая. Тогда Чон У не выдерживает и сам начинает говорить, лишь бы не смотреть в глаза, опасно блестящие и особенно сосредоточенные: — Что ты здесь делаешь? Следишь за мной, да? Еще один пидор на мою голову! — от крепких слов Юн не воздерживается. Устал держаться. День и без того выдался слишком плохим. В ответ на фразу парень замечает лишь чужую привычно оскаленную улыбку. И бесится только сильнее. — У тебя плохой день? — все, что выдает брюнет в ответ, чем только сильнее задевает. Зачем нужно лезть именно в то, что так ранит и раздражает? — А у тебя хороший? Позлорадствовать пришел? Мне и без тебя хватает «наставников». Как мне жить, кем мне быть, с кем пиво пить - идите нахер! Я сам как-нибудь решу, что и как делать! Лапуля всегда честен и импульсивен в своих проявлениях, поэтому агрессивными фразами вовсе не задевает, а только забавляет. Он кажется комочком упрямо шипящей шерсти, которая стремится выглядеть грозно. — И что же ты решишь? — вопрос, окончательно выносящий мозги. После этого общаться в принципе с кем-либо желание отпадает. Потому, с нежной теплотой и явной злостью в глазах, Юн улыбается и выбрасывает сигарету, кинув ее в урну с максимальной силой, насколько способен. Писатель собирается уйти, но он еще не ответил на вопрос, и Со не собирается отпускать его в свободное плавание. Потому, стоит отойти от места к более тихому и укромному, чужие запястья оказываются схваченными в стальные наручники мужских пальцев. Повернув шатена на себя и привычно, как любое милое существо, прижав к стене, с горящими от желания глазами, дантист тепло, почти медово выдает: — Мы не закончили разговор, лапуля. Пространство вокруг сгущается и сужается до одной точки. Для Чон У - до лица психа. Для Мун Джо - до неприкосновенно идеальной шеи. А потом - к губам. К глазам. К лицу. Как будто тьма пытается впитать в себя каждую деталь напуганных глаз. Как будто под этими фонарями, практически не освещающими безлюдный переулок, лицо писателя стало другим. Таким, каким не было никогда раньше. Предсмертно бледным и сонным. Потому что он слишком долго смотрел в бездну. Так долго, что она начала поедать по кусочку еще до того, как он был бы к этому готов. Или просто те несколько бокалов вина не были просто алкоголем. Чувствуя себя загнанным в угол, но еще не желающим сдаться, парень выдает со злостью и страхом одновременно: — Что тебе надо? Что вы все ко мне прицепились? — Невежливо обрывать диалог без ответа, лапуля. Невежливо уходить от того, кто хотел бы тебя выслушать, — лицо становится все ближе и опаснее. Руки клешнями сползают к талии и беспощадно сжимают до боли в ребре, а то и вовсе позвоночнике. Но эта боль как будто заставляет те секунды погружения в сон замедлиться, смягчиться, затянуться в сладостные фрагменты книги, последняя глава которой началась еще в том клубе. К телу подступает странный жар, к горлу - приторная сладость. В носу все так же горит тот табачный дым, хотя он уже не курит. Может быть, он курил сегодня в последний раз. — А то, что вы все делаете со мной - вежливо? — голос становится все тише, но не теряет своей четкости. Тьма принимает его в себя постепенно. Творение должно разлагаться красиво. Долго. Со смакованием. — Заставляете… быть удобным и правильным. Но я устал от этого. Я хочу быть собой. Не психом, но и не игрушкой. Отстаньте от меня все. — А кого ты считаешь психом? Меня или, может, своих друзей, которые бросили тебя в столь поздний час, когда на улице гуляет куча маньяков? Из этой кучи Мун Джо был бы топ-1. — Тебя. Потому что они хотя бы не осознают, что делают, а ты ломаешь осознанно. — А как ты понимаешь, что они не осознают? — Хочу верить в это. — А мне не веришь? — Не верю. — Печально… И снова тишина. Всего несколько секунд тишины. Затем - прикосновение губ. Такое шокирующее, что несколько мгновений Юн даже не пытается отстраниться. Но стоит почувствовать, как обжигает язык от чьего-то клыка, как зубы мужчины беспощадно кусают и рвут губы самого писателя, как хочется отодвинуться. Ударить. Отстранить от себя. Но силы кончаются. Тело становится пугающе ватным. Ноги больше не поддаются. Творение остается в полном плену у эстета, который готов насладиться своими трудами. Последнее, что слышит Чон У перед тем, как закрыть свои глаза навечно, становится: — Но теперь ты никому не сможешь верить. Никогда. Клыки протыкают шею. Кусают каждую частичку кожи, сдирая понемногу и поцеловывая с нежностью, будто бы это заживило то мясное совершенство, в которое медленно превращался Юн. Его тело больше не горело. Его тело больше не злилось. Не просило оставить в покое. Не страдало. Оно лежало нежным алым соусом и чудесной мясной закуской, пока брюнет медленно и почти благоговейно поедал по кусочку и выпивал по тысяче глотков. В этот момент он искренне любил свое удавшееся творение. Любил больше, чем кто-либо еще мог бы любить Чон У. Любил и целовал. Обнимал. Пачкал черный лонгслив в алых разводах. И улыбался. Ты самая лучшая любовь для вампира. Самая вкусная и вечная. От твоего тела останутся только кости. Но я всегда буду помнить твой вкус. Ты особенный. Я больше ничем не смогу насладиться столь же сильно, как тобой. Жаль, что больше нет твоей копии. Но это стоило того. Это стоило тебя. Я буду помнить тебя, лапуля. Всю свою вечность помнить. Потому что все, что есть у вампиров - это вечность. И она наполнена мучительно сладкими ароматами чужих сердец. Однако сердце Чон У было лучше всех. Оно всегда останется внутри Мун Джо. Он сохранит этот момент. Сохранит еще на тысячу лет. Свою любовь. Сохранит. Чтобы каждый день знать этот привкус. Чтобы знать, ради чего он еще здесь.