Цианид

Утро началось с запаха миндаля и ощущения чужого холода под боком. Аластор открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь понять, почему его левая рука онемела. Ответ обнаружился быстро: на ней, свернувшись калачиком, лежал призрак. Люцифер за ночь переместился с плеча на грудь, а потом скатился ниже, и теперь его золотоволосая голова покоилась на бицепсе Аластора, а бледная ладонь по-хозяйски расположилась на его животе. Призраки не дышат. Но Люцифер имитировал дыхание — грудная клетка поднималась и опускалась в медленном, убаюкивающем ритме. Его ресницы, золотистые на кончиках, чуть подрагивали, словно он видел какой-то приятный сон. Губы были приоткрыты, обнажая край белых зубов. Аластор смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна — горячая, тёмная, опасная. Голод. Не тот голод, который он испытывал перед охотой. Не холодный расчётливый аппетит гурмана, выбирающего лучший кусок. Это было что-то иное. Первобытное. Животное. Ему хотелось впиться зубами в эту бледную шею, почувствовать, как лопается кожа, как тёплая кровь наполняет рот. Ему хотелось разорвать Люцифера на части, поглотить целиком, вобрать в себя, сделать частью себя навсегда. Но он не мог. Потому что Люцифер был мёртв. Потому что под этой фарфоровой кожей не текла кровь. Потому что призрака нельзя съесть — можно только любить. А это Аластор делать не умел. Он осторожно высвободил руку и сел на постели. Люцифер не пошевелился, но уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Притворяется. Конечно, притворяется. Он всегда притворяется. День прошёл как в тумане. Аластор пытался занять себя делами: проверил холодильный ларь в подвале, перебрал коллекцию ножей, наточил любимый клинок с костяной рукоятью, даже приготовил себе ужин из того, что осталось от последней жертвы. Но мысли постоянно возвращались к призраку. К его холодной коже. К запаху горького миндаля. К голубым глазам, которые смотрели так, словно знали о нём всё. Люцифер не показывался до вечера. Это было необычно — обычно он появлялся с наступлением сумерек, материализуясь из теней, как хищник, выходящий на охоту. Сегодня его не было ни в гостиной, ни в библиотеке, ни на кухне. Аластор поднялся в спальню только после десяти. И замер на пороге. Люцифер лежал на его кровати. Призрак сменил позу. Теперь он лежал на животе, скрестив длинные бледные ноги в лодыжках. В руках он держал книгу — старый томик в потёртом переплёте, который Аластор сразу узнал. «Портрет Дориана Грея». Тот самый, что снился ему. Но книга была не главным. Главным было то, во что был одет Люцифер. Вернее, во что он не был одет. На нём была только рубашка. Белая, мужская, явно с чужого плеча — слишком широкая в плечах, слишком длинная в рукавах. Она сползла с одного плеча, обнажая бледную, светящуюся в полумраке кожу и изящный изгиб ключицы. Ворот был расстёгнут на несколько пуговиц, открывая взгляду гладкую грудь и тонкую голубую жилку, которая, конечно же, не пульсировала. Рукава были закатаны до локтей, и Аластор видел его предплечья — тонкие, но с намёком на жилистую силу, с изящными запястьями, на которых проступали косточки. Ноги были совершенно голые — длинные, стройные, с узкими щиколотками и аккуратными ступнями. Люцифер выглядел так, словно только что выбрался из постели после бурной ночи. Или словно нарочно ждал, когда Аластор войдёт, чтобы принять эту соблазнительную, небрежную позу. Он даже не поднял глаз от книги. — О, ты вернулся, — произнёс он рассеянно, переворачивая страницу. — А я тут нашёл твою библиотеку. У тебя отличный вкус в литературе. Уайльд, Бодлер, Лавкрафт... Сплошные декаденты и безумцы. Очень в твоём духе. Аластор не ответил. Он стоял в дверях, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки, и смотрел. Смотрел, как двигаются его губы, беззвучно проговаривая строчки. Смотрел, как рубашка соскальзывает ещё немного, открывая плечо целиком. Смотрел, как длинные пальцы переворачивают страницу — медленно, почти чувственно. Голод внутри него стал сильнее. Съесть. Разорвать. Он представил, как впивается зубами в это обнажённое плечо. Как прокусывает бледную кожу. Как его рот наполняется... ничем. Пустотой. Холодом. Потому что внутри Люцифера нет крови. Нет плоти. Только призрачная субстанция, которая растает на языке, как утренний туман. Это было невыносимо. — Ты делаешь это нарочно, — сказал Аластор. Его голос прозвучал низко, хрипло, с той особой интонацией, которая обычно появлялась у него перед убийством. Люцифер медленно поднял глаза от книги. В голубых радужках плясали искры — веселье, торжество, что-то ещё, более тёмное и опасное. — Что именно? — спросил он невинно. — Это, — Аластор повёл подбородком в сторону его полуобнажённого тела. — Лежишь в моей постели. В моей рубашке. Делаешь вид, что читаешь. — Я не делаю вид, — Люцифер захлопнул книгу и отложил её в сторону. — Я действительно читаю. Очень увлекательно. Знаешь, я встречал Уайльда однажды. В Париже, после его освобождения. Он был сломлен, но всё ещё остроумен. Мы выпили абсента. Он сказал, что я напоминаю ему Дориана Грея, только ещё более порочного. Он перевернулся на спину, потянулся, как кот, выгибая спину и запрокидывая голову. Рубашка задралась, открывая бледную полоску живота и острые выступы тазовых костей. Аластор сглотнул. — Ты знаешь, какой эффект производишь, — сказал он. — Конечно, знаю, — Люцифер взглянул на Аластора снизу вверх. — Я провёл сто лет, наблюдая за людьми. Я знаю всё о желании. О голоде. О том, как сводить с ума. Он улыбнулся — медленно, хитро. — И ты сейчас голоден. Я вижу это по твоим глазам. По тому, как ты дышишь. По тому, как твои пальцы сжимают дверной косяк. Аластор оттолкнулся от двери и шагнул в комнату. Его движения были плавными, карие глаза потемнели до почти чёрного. — Ты не понимаешь, — произнёс он тихо. — Мой голод — не то, что ты думаешь. Я не хочу тебя так, как мужчина хочет женщину. Или мужчину. — А как же? — Люцифер приподнял бровь. Аластор остановился у края кровати. Он смотрел на призрака сверху вниз, и в его взгляде было что-то пугающее. Что-то, что жило в людях задолго до того, как они научились любить. — Я хочу съесть тебя, — сказал он. — Разорвать на куски. Почувствовать твою плоть на своём языке. Он наклонился, упираясь руками в матрас по обе стороны от тела Люцифера. Их лица оказались совсем близко. Запах горького миндаля окутал его, проник в лёгкие, затуманил разум. — Но я не могу, — продолжил Аластор шёпотом. — Потому что ты — пустота, которая дразнит меня своей недоступностью. И это сводит меня с ума. Люцифер не отстранился. Он смотрел на Аластора широко раскрытыми глазами, и в их голубой глубине больше не было насмешки. Только что-то странное. Что-то похожее на... понимание? — Бедный Аластор, — прошептал он то ли с сарказмом, то ли нет, не возможно было понять. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Аластора. Его пальцы были прохладными, но твёрдыми — он снова сделал себя осязаемым. Аластор вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Я могу дать тебе кое-что, — сказал Люцифер. — Не мою плоть. Не мою кровь. Но что-то другое. Что-то, что намытит. Хотя бы на время. Его ладонь скользнула на затылок Аластора, запуталась в шоколадных кудрях. Он притянул его ближе. — Поцелуй меня, — выдохнул Люцифер в его губы. — Не для того, чтобы я упокоился. Не из любви. Просто... потому что ты хочешь. Потому что тебе нужно что-то съесть. Аластор замер. Его дыхание сбилось. В голове билась одна мысль: нельзя, нельзя, если я покажу чувства, он исчезнет, нельзя. Но разве поцелуй — это обязательно чувства? Разве голод — это любовь? Он мог поцеловать его как добычу. Как кусок мяса, который хочется попробовать перед тем, как приготовить. Без нежности. Без обещаний. Просто потому, что ему хотелось узнать, каков на вкус призрак. — Только поцелуй, — сказал Аластор хрипло. — Ничего больше. И это ничего не значит. — Конечно, — согласился Люцифер, и в его глазах снова заплясали бесенята. — Ничего не значит. Просто два существа, которые хотят попробовать друг друга на вкус. Аластор преодолел последние дюймы. Их губы встретились. Он ожидал холода. Ожидал пустоты. Ожидал вкуса пыли и тлена. Вместо этого его рот наполнился... жизнью. Губы Люцифера были прохладными, но не ледяными. Мягкими, но упругими. И они отвечали на поцелуй — медленно, дразняще, с опытом столетнего искусителя. Аластор почувствовал, как призрак приоткрывает рот, впуская его глубже, и его собственный язык скользнул внутрь. Вкус. Это был вкус. Не миндаля — что-то другое. Что-то сладкое и горькое одновременно. Как тёмный шоколад. Как выдержанное вино. Как летний дождь на нагретой мостовой. Вкус того, чего Аластор никогда не пробовал. Вкус самой жизни, прошедшей через смерть и вернувшейся обратно. Его руки сжали плечи Люцифера — сильно, до хруста, хотя хрустеть там было нечему. Он прижал призрака к подушкам, нависая над ним, углубляя поцелуй до почти жестокого. Съесть. Поглотить. Забрать этот вкус себе навсегда. Люцифер не сопротивлялся. Его пальцы всё ещё были в волосах Аластора, но теперь они не тянули — они гладили, успокаивали, направляли. Его тело под рубашкой выгнулось навстречу, и Аластор почувствовал это движение всем своим существом. Он оторвался от его губ и переместился ниже. К шее. К тому самому месту, где под бледной кожей должна была пульсировать жилка. Он прижался к ней губами и почувствовал слабый, едва уловимый толчок. Тук. Он замер. Тук. Сердцебиение. Слабое, далёкое, как эхо. Но оно было. — Как? — выдохнул он в кожу Люцифера. — Я же говорил, — прошептал призрак. — Я могу становиться... почти живым. Если очень захотеть. Если ты очень этого захочешь. Но это иллюзия. Аластор поднял голову и посмотрел на него. Глаза Люцифера сияли в полумраке — уже не ледяные, а тёплые, как летнее небо из его сна. На щеках проступил слабый, почти незаметный румянец. Губы припухли от поцелуев и чуть покраснели. Он выглядел живым. Он выглядел... съедобным. Голод внутри Аластора взревел с новой силой. Ему хотелось впиться зубами в эту шею, прокусить тонкую кожу, почувствовать, как по подбородку течёт тёплая кровь. Он хотел разорвать рубашку, добраться до груди, до живота, до каждого дюйма этой бледной, внезапно потеплевшей плоти. Съесть. Он резко отстранился. Откатился на другую половину кровати и сел, свесив ноги на пол. Его грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. Во рту всё ещё стоял вкус Люцифера — сладкий и горький одновременно. За спиной послышался шорох. Холодные пальцы коснулись его плеча. — Ты боишься, что съешь меня? — спросил Люцифер тихо. — Я боюсь, что не смогу остановиться, — ответил Аластор, не оборачиваясь. — А что, если я хочу, чтобы ты не останавливался? Аластор резко повернул голову. Люцифер сидел на коленях позади него, в сбившейся рубашке, с растрёпанными золотыми волосами и хищным блеском в голубых глазах. Он был голоден не меньше самого Аластора. — Ты не понимаешь, о чём просишь, — сказал Аластор. — Понимаю, — Люцифер покачал головой. — Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Я хочу, чтобы ты хотел меня. Так сильно, что готов был разорвать на части. Так сильно, что забыл бы о своём страхе. Так сильно, что... Он замолчал. Его лицо стало серьёзным. — ...что полюбил бы меня. Аластор отвернулся. — Этого не будет, — сказал он глухо. — Будет, — ответил Люцифер с мягкой, пугающей уверенностью. — Ты уже на полпути. Он лёг обратно, натянул край покрывала до подбородка и закрыл глаза. Его дыхание снова стало ровным и медленным — имитация сна, идеальная до мелочей. Аластор сидел на краю кровати и смотрел в темноту за окном. Его губы всё ещё горели от поцелуя. Вкус Люцифера не выветривался, въелся в нёбо, в язык, в саму душу. Он думал о том, что сказала Рози: «Призраки опасны тем, что заставляют живых хотеть умереть». Но сейчас он хотел не умереть. Он хотел съесть.