Цианид

Аластор не спал всю ночь. Он сидел в кресле у окна, смотрел, как дождь размывает очертания города, и слушал тишину. Люцифер лежал на кровати — бледный, прекрасный в своей мёртвой неподвижности. Рубашка всё ещё была сбита, обнажая плечо и ключицу, но теперь это зрелище не возбуждало. Оно мучило. Голод никуда не ушёл. Он поселился где-то под рёбрами, свернулся клубком, как сытый, но настороженный зверь. Время от времени он поднимал голову и облизывался, напоминая о себе тупой, ноющей болью. Аластор прижимал ладонь к животу и ждал, когда отпустит. Не отпускало. На рассвете он поднялся, принял ледяной душ, оделся с особой тщательностью — бордовый жилет, тёмно-серый костюм, галстук цвета запёкшейся крови, запонки с чёрным ониксом. Он словно собирал себя заново, слой за слоем, пытаясь спрятать под безупречной внешностью то, что творилось внутри. Когда он вернулся в спальню, Люцифер уже не лежал. Он стоял у окна, всё в той же рубашке, и смотрел на серое, затянутое тучами небо. Его золотые волосы тускло светились в утреннем сумраке. Босые ноги едва касались пола — он снова парил, не утруждая себя имитацией ходьбы. — Доброе утро, — произнёс он, не оборачиваясь. — Ты не спал. Я слышал, как бьётся твоё сердце. Всю ночь. Как метроном. Аластор подошёл к комоду и начал завязывать галстук перед зеркалом. Его движения были чёткими, отточенными, почти механическими. — Мне нужно уйти, — сказал он. — Дела. — Дела, — повторил Люцифер с лёгкой насмешкой. — Охота? Убийство? Расчленение? Или что-то более... интимное? Аластор не ответил. Он поправил узел галстука, одёрнул манжеты и повернулся к выходу. — Аластор. Голос призрака прозвучал иначе. Без насмешки. Без игры. Что-то настоящее мелькнуло в нём — уязвимое, почти человеческое. Аластор остановился, но не обернулся. — Ты вернёшься? — спросил Люцифер тихо. Вопрос повис в воздухе. Аластор чувствовал его спиной — холодный, острый, как лезвие ножа. Он мог бы солгать. Мог бы сказать «да» или «нет». Мог бы просто уйти, не ответив. Но что-то заставило его обернуться. Люцифер стоял посреди комнаты, и впервые за всё время он выглядел... потерянным. Рубашка сползла с обоих плеч, открывая бледную грудь и тонкие руки. Золотые волосы упали на лицо. Голубые глаза смотрели не на Аластора — сквозь него, в какую-то бесконечную пустоту, которую он носил в себе сто лет. — Я всегда возвращаюсь, — сказал Аластор. — Это мой дом. Он вышел, закрыв за собой дверь. И только на лестнице понял, что солгал. Он возвращался не в дом. Он возвращался к нему.

***

Город встретил его привычным шумом и серостью. Дождь прекратился, но небо оставалось низким, тяжёлым, давящим на плечи. Аластор шёл по улицам, не разбирая дороги, и мысли его были далеко. Он думал о вкусе. О том, как губы Люцифера оказались не холодными и не тёплыми, а какими-то... никакими. Нет. Не никакими. Идеальными. Они имели ровно ту температуру, которую хотел чувствовать Аластор. Словно призрак подстраивался под него, становился тем, чего он желал в данный момент. Эта мысль была тревожной. Что, если Люцифер не просто призрак? Что, если он — зеркало? Отражающее желания, страхи, голод? Что, если он становится тем, кого хочет видеть Аластор? Живым мальчиком под летним дубом. Соблазнительным созданием в одной рубашке. Беспомощным призраком, который боится остаться один. Кто он на самом деле? Аластор тряхнул головой, отгоняя мысли. Он пришёл сюда не за этим. Ему нужно было... что? Убить кого-то? Выпустить пар? Утолить один голод, чтобы заглушить другой? Он остановился у витрины маленького книжного магазина. За стеклом, на выцветшем бархате, лежали старые фолианты. Его внимание привлёк один — в тёмно-красном переплёте, с золотым тиснением. «Трактат о природе духов и способах их упокоения». Аластор усмехнулся. Совпадение? В его жизни давно не было совпадений. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то сладковатым — может быть, ладаном, может быть, сушёными травами. За прилавком сидел старик в очках с толстыми линзами и читал газету. Он поднял глаза на вошедшего и тут же опустил обратно — видимо, Аластор не показался ему интересным клиентом. — Я хочу посмотреть вот эту книгу, — сказал Аластор, указывая на витрину. Старик снова поднял глаза, на этот раз с любопытством. — «Трактат о природе духов»? — переспросил он скрипучим голосом. — Странный выбор для молодого человека. Обычно такие книги берут седые старухи, которые верят, что в их чулане живёт привидение прабабушки. — У меня в чулане чисто, — ответил Аластор с лёгкой улыбкой. — Но в спальне — не очень. Старик хмыкнул, но спорить не стал. Он достал книгу из витрины и положил на прилавок. Переплёт был потёртым, страницы пожелтевшими, но текст читался хорошо. Аластор пролистал несколько страниц, пробегая глазами по строкам. «...духи, не нашедшие упокоения, держатся за мир живых посредством сильного желания, не исполненного при жизни. Желание сие может быть различным: месть, любовь, жажда справедливости, незавершённое дело. Но суть едина — дух не может уйти, пока не получит того, чего жаждет...» Это он уже знал. «...однако существуют духи иного рода. Те, что не просто не исполнили желание, но и не могут его исполнить, ибо желание их противоестественно. Такие духи опасны вдвойне. Они не ищут упокоения. Они ищут соучастника...» Аластор замер. Соучастника? «...дух, желание коего при жизни было отвергнуто или не могло быть осуществлено в силу законов природы, после смерти стремится не к завершению, а к повторению. Он будет искать живого, чьи желания созвучны его собственным. И когда найдёт — привяжется к нему накрепко. Изгнать такого духа можно лишь одним способом: разорвать связь, уничтожив либо духа, либо живого. Tertium non datur. Третьего не дано». Аластор захлопнул книгу. — Я беру, — сказал он. Старик назвал цену. Аластор расплатился, не торгуясь, и вышел на улицу, прижимая тяжёлый том к груди. Уничтожить либо духа, либо живого. Он думал об этом всю дорогу домой.

***

Особняк встретил его тишиной. Аластор повесил плащ, прошёл в гостиную и налил себе виски. Книгу он положил на стол, но открывать не стал. Слова из трактата жгли сознание. Уничтожить духа. Как? Он не знал. Соль не работает. Железо не работает. Имя — если Люцифер вообще назвал настоящее — он не знал. Оставалось только одно: исполнить желание. Но если верить книге, желание Люцифера было «противоестественным» и он не хотел упокоения. Он хотел... соучастника. В спальне было темно. Аластор поднялся по лестнице, толкнул дверь и замер. Люцифер снова был там. Но на этот раз он не лежал на кровати, не читал книгу, не изображал соблазнительную небрежность. Он стоял у зеркала. Старого, в резной раме, доставшегося Аластору от предыдущего владельца дома. Люцифер смотрел в него, но зеркало отражало только пустую комнату. Призраки не отражаются. — Я не помню своего лица, — сказал Люцифер тихо. — Я смотрю в зеркала сто лет, и каждый раз вижу только то, что за моей спиной. Я забыл, какого цвета у меня глаза. Забыл, есть ли у меня родинки. Забыл, как я выгляжу, когда улыбаюсь. Он обернулся. В полумраке его лицо казалось вырезанным из лунного камня — прекрасным и неживым. — Расскажи мне, — попросил он. — Расскажи, каким ты меня видишь. Аластор поставил бокал на комод и подошёл ближе. Он встал за спиной Люцифера, глядя в зеркало, где отражался только он сам — смуглая кожа, шоколадные кудри, карие глаза. И пустота рядом. — У тебя золотые волосы, — начал он. — Не жёлтые. Именно золотые. Как у ангелов на старых фресках. Они вьются на концах и падают на лоб, когда ты не зачёсываешь их назад. Люцифер прикрыл глаза. — У тебя голубые глаза, — продолжил Аластор. — Но не небесные. Они цвета льда над глубокой водой. Или цвета летнего неба перед грозой. Когда ты злишься, они темнеют. Когда ты хочешь меня — становятся почти чёрными. Он поднял руку и провёл пальцами по воздуху вдоль линии скулы Люцифера. Призрак вздрогнул, но не отстранился. — У тебя родинка под левым глазом. Крошечная. Её почти не видно. И ещё одна — на шее, слева, там, где бьётся жилка. Вернее, где она билась бы, если бы ты был жив. — Какая она? — спросил Люцифер, не открывая глаз. — Вторая родинка? Как капля кофе на бледной коже. Я хочу коснуться её языком каждый раз, когда вижу. Люцифер резко открыл глаза. В зеркале по-прежнему отражался только Аластор. Но теперь призрак смотрел прямо на него — сквозь стекло, сквозь отражение, в самую душу. — Ты хочешь меня съесть, — сказал он. — Но ты описываешь меня как произведение искусства. Как нечто, чем хочется любоваться, а не пожирать. — Одно не исключает другого, — ответил Аластор. — Я хочу и любоваться, и пожирать. Хочу впитать твою красоту в себя. Сделать её своей. Чтобы никто другой никогда не увидел тебя таким, каким вижу я. Люцифер медленно развернулся. Теперь они стояли лицом к лицу. Аластор всё ещё держал руку в воздухе, там, где только что была скула призрака. — Тогда смотри, — прошептал Люцифер. — Смотри и запоминай. Потому что никто другой действительно никогда не увидит меня таким. Он поднял руки и начал расстёгивать рубашку. Пуговица за пуговицей. Медленно. Не дразняще — церемониально. Как будто он совершал древний ритуал, значение которого было понятно только им двоим. Белая ткань соскользнула с плеч, упала на пол. Люцифер стоял перед Аластором полностью обнажённый, и в полумраке спальни его тело светилось, как алебастровая статуя, подсвеченная изнутри. Он был идеален. Широкие плечи, переходящие в узкую талию. Гладкая грудь без единого волоска, с едва заметными очертаниями рёбер под бледной кожей. Плоский живот, тонкая дорожка светлых волос, убегающая вниз. Длинные, стройные ноги с изящными щиколотками. Аластор смотрел. Он не мог отвести взгляд. Его карие глаза скользили по телу призрака, запоминая каждый изгиб, каждую тень, каждую деталь. Он чувствовал, как голод внутри него поднимает голову и облизывается. Но теперь к голоду примешивалось что-то ещё. Что-то более тёмное. Более глубокое. Более опасное. Желание. Не съесть. Обладать. — Ты прекрасен, — сказал он хрипло. — Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел. И я ненавижу тебя за это. — Я знаю, — ответил Люцифер. — Я знаю. Он шагнул вперёд. Его прохладные ладони легли на плечи Аластора, скользнули вниз по рукавам пиджака, сжали запястья. Он поднёс руки Аластора к своей груди и прижал их — крепко, требовательно. — Чувствуй, — приказал он. — Запоминай. Здесь нет сердцебиения. Здесь нет тепла. Но здесь есть я. Весь. Полностью. Только для тебя. Ладони Аластора лежали на бледной груди призрака. Кожа была прохладной и гладкой, как шёлк. Под ней не билось сердце. Но Аластор чувствовал что-то другое — слабую, едва уловимую вибрацию. Как будто само существование Люцифера было музыкой, которую можно услышать только через прикосновение. Он провёл ладонями вниз — по рёбрам, по животу, к выступающим косточкам таза. Люцифер вздрогнул под его пальцами, но не отстранился. Его голубые глаза потемнели, дыхание — имитация дыхания — стало чаще. — Ты чувствуешь? — прошептал он. — Я становлюсь теплее. Ты греешь меня одним своим желанием. Ты делаешь меня почти живым. Аластор чувствовал. Кожа под его пальцами действительно теплела. Медленно, почти незаметно, но неотвратимо. Как будто его голод, его желание, его похоть были огнём, способным растопить даже столетний лёд смерти. Он опустился на колени. Люцифер замер. Его руки повисли в воздухе, потом опустились на плечи Аластора, сжали ткань пиджака. — Что ты делаешь? — выдохнул он. — Запоминаю, — ответил Аластор. — Ты сказал — запоминай. Я хочу запомнить каждую часть тебя. Он прижался губами к животу Люцифера — чуть выше пупка, туда, где кожа была особенно тонкой и бледной. Призрак вздрогнул всем телом. Его пальцы сильнее сжали плечи Аластора. — Там нет крови, — прошептал он. — Там нет плоти. Ты не сможешь меня съесть. — Я знаю, — ответил Аластор, не поднимая головы. — Но я могу попробовать тебя на вкус. И этого достаточно. Пока. Он провёл языком по бледной коже. Вкус был... странным. Не миндаль. Не соль. Не сладость. Что-то среднее. Что-то, чему не было названия. Вкус самого существования. Вкус души, задержавшейся между мирами. Люцифер застонал. Это был тихий, почти неслышный звук, но в полной тишине спальни он прозвучал как гром. Его колени подогнулись, и он бы упал, если бы не держался за плечи Аластора. — Ещё, — потребовал он. — Пожалуйста. Ещё. Аластор поднял глаза. Люцифер смотрел на него сверху вниз, и в его лице больше не было ни насмешки, ни игры, ни притворства. Только чистый, незамутнённый голод. Такой же, как у самого Аластора. — Ты хочешь, чтобы я съел тебя, — сказал Аластор. — Не в переносном смысле. — Да, — выдохнул Люцифер. — Хочу. Больше всего на свете. Больше, чем упокоения. Больше, чем любви. Я хочу, чтобы ты поглотил меня целиком. Чтобы я стал частью тебя. Чтобы мы никогда не расставались. Аластор медленно поднялся. Теперь их лица были на одном уровне. Он смотрел в голубые глаза Люцифера и видел в них своё отражение — тёмное, голодное, безумное. — Нет, — сказал он. Люцифер моргнул. — Нет? — переспросил он. — Но ты же хочешь... — Я хочу, — перебил его Аластор. — Я хочу тебя съесть. Хочу разорвать на части. Хочу впитать в себя. Но я не хочу, чтобы ты исчез. Он взял лицо Люцифера в ладони. Призрак вздрогнул — его кожа снова стала тёплой, почти горячей. — Я лучше буду голодать вечность, — сказал Аластор, — чем съем тебя один раз и потеряю навсегда. Он притянул Люцифера к себе и поцеловал. Нежно. Почти благоговейно. Люцифер ответил на поцелуй. Его руки обвили шею Аластора, прижали ближе. Он был тёплым. Живым. Настоящим. И в этот момент Аластор понял, что книга солгала. Не «уничтожить либо духа, либо живого». Полюбить либо духа, либо живого. И он, кажется, уже сделал выбор.