Цианид

Дождь шёл третьи сутки. Он барабанил по крыше, стекал по водосточным трубам, заливал мостовые, превращая город в размытую акварель. Серое небо висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. В доме Аластора пахло сыростью, старым деревом и чем-то ещё — тонким, горьковатым, въевшимся в каждую занавеску, в каждую половицу. Миндаль. Люцифер не уходил. Он больше не исчезал с рассветом, не таял в тенях, не притворялся, что его нет. Он был здесь — всегда. В гостиной, когда Аластор пил утренний кофе. В библиотеке, когда тот просматривал газеты. На кухне, когда он готовил. В спальне — каждую ночь, каждое утро, каждый час между. Аластор привык. Это пугало его больше всего. Не присутствие призрака — к присутствию он адаптировался, как адаптировался когда-то к запаху крови на руках. Пугало другое: он перестал хотеть, чтобы Люцифер ушёл. Более того — он начал хотеть, чтобы тот остался. И Люцифер менялся. С каждым днём он становился всё более... живым. Его кожа, прежде мертвенно-бледная, теперь отливала теплым жемчужным светом. Губы порозовели. В голубых глазах появилась глубина — не ледяная пустота, а что-то почти человеческое, почти тёплое. Когда он касался Аластора, его пальцы больше не обжигали холодом — они были прохладными, как вода в летнем озере, как простыня с утра. Аластор говорил себе, что это иллюзия. Что призраки не оживают. Что мёртвые не возвращаются. Но его глаза видели одно, а разум твердил другое, и где-то между этими двумя правдами рождалось третье — то, чему он не мог дать названия. То, что Рози назвала бы любовью.

***

Ванная комната была единственным местом в доме, где Аластор позволял себе расслабиться. Горячая вода, пар, ароматические масла — это был его ритуал, его способ смыть с себя не только грязь, но и тяжесть прожитого дня. Иногда — тяжесть совершённого. Сегодня он наполнил ванну почти до краёв. Вода была обжигающе горячей, как он любил. Пар поднимался к потолку густыми клубами, заволакивая зеркала и окна. В воздухе пахло лавандой и чем-то хвойным — масло кедра, которое он добавлял для настроения. Он опустился в воду медленно, давая телу привыкнуть к температуре. Горячая волна накрыла плечи, грудь, живот. Мышцы, вечно напряжённые, начали расслабляться. Он откинул голову на бортик и закрыл глаза. — Ты выглядишь почти умиротворённым. Голос раздался от двери. Аластор не вздрогнул — он уже научился чувствовать присутствие Люцифера за секунду до того, как тот подавал голос. Воздух в ванной стал чуть холоднее, запах лаванды смешался с горьким миндалём. Он открыл глаза. Люцифер стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Сегодня на нём снова была только рубашка — другая, не та, что вчера. Эта была тёмно-синяя, почти чёрная, и она доходила ему до середины бедра. Босые ноги едва касались кафельного пола — он парил в миллиметре над плиткой, как всегда. — Можно к тебе? — спросил он. Это было новое. Раньше Люцифер не спрашивал разрешения — он просто появлялся там, где хотел. Теперь он спрашивал. Ждал ответа. Уважал границы — или делал вид, что уважает. Аластор кивнул. Люцифер оттолкнулся от косяка и поплыл через комнату. Его движения были текучими, как вода, — он не шёл, а именно плыл, едва касаясь пальцами ног кафеля. Опустился на край ванны, свесив бледные ноги вниз, и посмотрел на Аластора сверху вниз. — Горячая, — заметил он, опуская кончики пальцев в воду. — Ты любишь, когда горячо. — Люблю, — согласился Аластор. — Я помню, каково это, — Люцифер смотрел на рябь, которую создавали его пальцы. — Горячая ванна. Холодное шампанское. Чьи-то руки на плечах. Я любил такие вечера. Давно. Очень давно. Он замолчал. Его лицо стало отстранённым, как будто он смотрел куда-то сквозь воду, сквозь время, в тот мир, где он ещё дышал. Аластор протянул руку и коснулся его колена. Кожа была прохладной и гладкой, как шёлк. Люцифер вздрогнул от прикосновения и перевёл взгляд на него. — Ты можешь залезть, — сказал Аластор. — Если хочешь. — Я не чувствую температуру, — напомнил Люцифер. — Для меня эта вода — ничто. Просто пустота, через которую я прохожу. — Но ты чувствуешь меня. Это не было вопросом. Аластор знал ответ. Знал по тому, как Люцифер реагировал на его прикосновения. По тому, как его глаза темнели, когда Аластор касался его щеки или шеи. По тому, как его дыхание — имитация дыхания — сбивалось, когда их губы встречались. Люцифер посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно, грациозно перекинул ноги через край ванны и опустился в воду. Она не колыхнулась. Он сел напротив Аластора — их колени почти соприкасались, но не совсем. Вода проходила сквозь его тело, не смачивая рубашку, не заставляя ткань прилипать к коже. Он сидел в ванне, но оставался совершенно сухим. Призрак в мире живых. — Видишь? — сказал он с лёгкой грустью. — Я здесь, но меня нет. Я могу коснуться тебя, если захочу, но твой мир не может коснуться меня. Аластор смотрел на него. На то, как пар проходит сквозь его тело. На то, как вода остаётся неподвижной там, где должно быть его тело. На то, как свет лампы просвечивает сквозь него, делая его почти прозрачным. И всё же он был прекрасен. — Подвинься ближе, — сказал Аластор. Люцифер приподнял бровь, но подчинился. Он переместился вперёд, и теперь их колени соприкасались — прохладная кожа призрака касалась горячей кожи живого человека. Аластор почувствовал этот контраст всем телом. Жар воды и холод Люцифера. Жизнь и смерть. Кровь и пустота. Он протянул руку и коснулся золотых волос. Они были сухими. Вода не смачивала их. Они струились между его пальцев, мягкие, как шёлк, тёплые от его собственного тепла, но совершенно, невозможно сухие. Аластор пропустил прядь за прядью, наблюдая, как они скользят, не слипаясь, не тяжелея от влаги. — Почему они не намокают? — спросил он тихо. — Потому что их нет, — ответил Люцифер. — Ты трогаешь не волосы, Аластор. Ты трогаешь... память о волосах. То, чем они были когда-то. То, чем я был. — Но я чувствую их. — Ты чувствуешь то, что хочешь чувствовать. Аластор задумался над этими словами. Он смотрел на золотые пряди в своих пальцах, на то, как они блестят в свете лампы, на то, как Люцифер прикрывает глаза от удовольствия, когда он массирует его затылок. И он не мог понять: если это иллюзия, то почему она такая настоящая? Если Люцифера нет, то почему его присутствие ощущается острее, чем присутствие любого живого человека? Он потянул его ближе. Люцифер подался вперёд, и теперь он сидел между ног Аластора, прижавшись спиной к его груди. Его затылок покоился на плече Аластора, золотые волосы рассыпались по смуглой коже. Он был лёгким — почти невесомым. Но он был здесь. Руки Люцифера легли на бёдра Аластора под водой. Прохладные ладони скользнули вверх, по животу, по груди, по плечам. Он исследовал его тело медленно, тщательно, как слепой, читающий шрифт Брайля. Каждый шрам. Каждую родинку. Каждый изгиб мышц под смуглой кожей. — Ты такой горячий, — прошептал он. — Везде. Как печь. Как солнце. Я забыл, каково это — чувствовать тепло. Аластор молчал. Его руки лежали на талии Люцифера, придерживая его, хотя тот и так никуда бы не делся. Он смотрел, как бледные пальцы скользят по его груди, очерчивают ключицы, поднимаются к шее. Прикосновения были прохладными, но не неприятными — наоборот, они успокаивали разгорячённую кожу, как прохладный компресс. Люцифер повернул голову и прижался губами к его шее. Не поцелуй — просто прикосновение. Прохладное, мягкое, дразнящее. Аластор почувствовал, как по телу пробегает дрожь — не от холода, от чего-то другого. — Твоё сердце бьётся быстрее, — заметил Люцифер. — Я чувствую его. Здесь. Он прижал ладонь к груди Аластора, прямо над сердцем. Его пальцы чуть раздвинулись, словно он пытался уловить каждый удар. — Тук-тук, — прошептал он в такт. — Тук-тук. Такое живое. Аластор накрыл его ладонь своей. Призрачная рука была прохладной и твёрдой. Он переплёл их пальцы — смуглые и бледные, тёплые и холодные, живые и мёртвые. — Ты тоже чувствуешься живым, — сказал он. Люцифер тихо рассмеялся. — Это потому что ты так хочешь. Ты видишь то, чего нет. Чувствуешь то, чего не существует. Ты влюбляешься, Аластор. И твой разум рисует тебе красивую картинку, чтобы ты не испугался. Аластор замер. Слова ударили, как пощёчина. Ты влюбляешься. Он хотел возразить, хотел рассмеяться в ответ, хотел сказать, что такие, как он, не влюбляются. Что он вообще не способен на это чувство. Что его сердце — это просто мышца, перекачивающая кровь, и ничего больше. Но слова застряли в горле. Потому что Люцифер был прав. Он влюблялся. Медленно, неумолимо, как тонет корабль, получивший пробоину ниже ватерлинии. С каждым днём призрак становился для него всё реальнее. С каждым прикосновением — всё теплее. С каждым взглядом — всё живее. И это была иллюзия. Люцифер не оживал. Просто Аластор всё глубже проваливался в свою одержимость, и его чувства раскрашивали пустоту в цвета жизни. — Я не влюбляюсь, — сказал он всё-таки. Глухо. Без убеждения. — Конечно, нет, — согласился Люцифер, и в его голосе слышалась улыбка. — Ты просто позволяешь призраку сидеть с тобой в ванной. Касаться тебя. Спать в твоей постели. Целовать тебя. Это совершенно нормально для человека, который никого не любит. Аластор сжал его пальцы сильнее. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Зачем ты здесь? Зачем ты... мучаешь меня? Люцифер высвободил руку и развернулся в его объятиях. Теперь они сидели лицом к лицу, колени соприкасались, грудь почти касалась груди. Вода проходила сквозь Люцифера, но Аластор всё равно чувствовал его близость — странную, невозможную, сводящую с ума. — Я не мучаю тебя, — сказал Люцифер тихо. — Я даю тебе то, чего у тебя никогда не было. То, чего ты сам себе не позволял. Ты всю жизнь пожирал людей, Аластор. Ты брал их страх, их боль, их плоть. Ты думал, что это насыщает. Но это не так. Ты был голоден всегда. Голоден по-настоящему. Он поднял руку и коснулся его щеки. Большой палец скользнул по скуле, очертил линию челюсти, остановился на подбородке. — Я даю тебе шанс узнать, каково это — быть сытым, — прошептал он. — Не плотью. Не кровью. Чем-то другим. Чем-то, что ты боишься назвать. Аластор смотрел в его голубые глаза. Они сияли в полумраке ванной, как два осколка льда, подсвеченные изнутри. В их глубине плясало что-то древнее, опасное, манящее. Что-то, что обещало вечность. — Я не боюсь, — сказал он. — Боишься, — Люцифер улыбнулся. — Но это ничего. У нас есть время. Он придвинулся ближе и прижался лбом ко лбу Аластора. Его кожа была прохладной, дыхание — несуществующим. Но Аластор чувствовал его. Чувствовал каждой клеткой своего изголодавшегося тела. Они сидели так долго. Вода остывала, пар рассеивался, свечи на полке догорали. Люцифер не двигался, только иногда его пальцы гладили плечи Аластора, шею, затылок. Аластор держал его за талию и смотрел, как свет играет в золотых волосах. В какой-то момент он снова запустил в них пальцы. Они по-прежнему были сухими. Шёлковыми. Невозможными. — Ты когда-нибудь упокоишься? — спросил он. Люцифер не ответил сразу. — Когда-нибудь, — сказал он наконец. — Когда получу то, за чем пришёл. — А если не получишь? — Тогда я останусь здесь навсегда. Или пока ты не умрёшь. Аластор задумался над этими словами. Пока ты не умрёшь. Это звучало как угроза. Или как обещание. Он не мог понять. — А что будет, когда я умру? — спросил он. Люцифер отстранился и посмотрел на него долгим, странным взглядом. В его глазах промелькнуло что-то, чего Аластор раньше не видел. Что-то похожее на... предвкушение. — Тогда мы будем вместе, — сказал он. — По-настоящему. Навсегда. Он произнёс это так просто, так буднично, что у Аластора по спине пробежал холодок. Не от страха. От осознания. Люцифер не хотел упокоиться. Он хотел, чтобы Аластор умер. Эта мысль должна была ужаснуть его. Должна была заставить отшатнуться, вытолкнуть призрака из ванны, из дома, из своей жизни. Но вместо этого Аластор почувствовал странное, извращённое облегчение. Смерть не пугала его. Он жил с ней каждый день. Он держал её в руках, он пробовал её на вкус, он носил её в себе. Смерть была его ремеслом, его искусством, его единственной постоянной спутницей. До Люцифера. Теперь у него было что-то ещё. Кто-то ещё. — Навсегда, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это долго. — У нас будет вечность, чтобы привыкнуть, — ответил Люцифер и поцеловал его. Вода в ванне давно остыла. За окном всё так же шумел дождь. В старом доме на холме, в комнате, полной пара и теней, живой человек и мёртвый призрак сидели в остывшей воде и целовались — медленно, горько, безнадёжно. И где-то глубоко внутри Аластора, в том месте, где раньше жил только голод, просыпалось что-то новое. Что-то, чему он боялся дать имя. Но имя уже было. Он просто не был готов его произнести.