Цианид

Он проснулся в пустой постели. Первое, что почувствовал Аластор — холод. Не тот привычный холод, который приносил с собой Люцифер, а другой, глубокий, поселившийся где-то в костях. Он протянул руку и нащупал лишь смятые простыни. Простыни, которые хранили форму тела, но не его самого. — Люцифер? Тишина. Он сел на постели, и мир вокруг покачнулся. Комната плыла, стены дышали, тени в углах шевелились, хотя в комнате не было никого, кто мог бы их отбрасывать. Аластор зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза. Картинка выровнялась, но ненадолго — через несколько секунд края зрения снова начали расплываться. Он встал. Ноги держали плохо. Мышцы ныли, словно после долгой болезни. Во рту стоял металлический привкус — вкус крови, хотя он не ел ничего уже больше суток. В висках стучало, а сердце билось неровно, с перебоями, как испорченный метроном. Аластор подошёл к зеркалу и замер. Из глубины стекла на него смотрел незнакомец. Смуглая кожа приобрела сероватый, болезненный оттенок, как у человека, который неделями не видел солнца. Под глазами залегли тёмные круги — не просто тени усталости, а настоящие синяки, словно кто-то ударил его в лицо. Щёки впали, скулы заострились. Шоколадные кудри, обычно живые и блестящие, висели тусклыми прядями. Он выглядел так, словно умирал. — Люцифер? — позвал он снова, на этот раз громче. Дом молчал. Аластор обошёл все комнаты. Гостиная — пусто. Библиотека — пусто. Кухня, ванная, подвал — нигде ни следа присутствия призрака. Даже запах горького миндаля, въевшийся в каждую поверхность, сегодня был едва уловим, словно воспоминание о запахе. Люцифер исчез. Он стоял посреди гостиной, в халате, накинутом на голое тело, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Не голод — что-то другое. Что-то похожее на панику, хотя Аластор никогда не паниковал. Что-то похожее на страх, хотя он не боялся ничего. Он ушёл. Я сделал что-то не так. Он получил, что хотел, и ушёл. А если я всё таки показал свою любовь, исполнил его желание, и он рассеялся? Мысли кружились в голове, как стервятники над падалью. Аластор опустился в кресло и закрыл лицо руками. Кожа под пальцами казалась чужой — слишком холодной, слишком сухой. Он не знал, сколько просидел так. Может быть, час. Может быть, три. Время текло странно — то растягивалось, как патока, то сжималось в точку. Солнце за окном перемещалось, тени ползли по полу, а он всё сидел и ждал. Люцифер не возвращался.

***

К вечеру Аластор понял, что больше не может оставаться в доме. Стены давили. Тишина звенела в ушах. Каждый скрип половицы, каждый шорох ветра за окном заставлял его вздрагивать и оборачиваться. Он ловил себя на том, что разговаривает вслух — с пустотой, с тенями, с воспоминаниями. Это было невыносимо. Он оделся — с трудом, потому что пальцы не слушались и пуговицы выскальзывали из рук. Натянул плащ, поднял воротник, чтобы скрыть осунувшееся лицо, и вышел в город. Улицы встретили его сыростью и серым светом умирающего дня. Прохожие спешили по своим делам, не глядя по сторонам, не замечая человека, который шёл сквозь них, как призрак. Аластор двигался механически, ноги сами несли его знакомым маршрутом — мимо старой церкви, через мост, в переулок, где в подвальном этаже пряталась «Изумрудная вдова». Но сегодня бар был закрыт. На двери висела табличка «Санитарный день», хотя Аластор знал, что никаких санитарных дней у Рози не бывает. Она просто не хотела видеть посетителей. Но ему нужно было увидеть её. Он обошёл здание и постучал в чёрный ход. Три коротких, два длинных — их старый условный сигнал. Тишина. Он постучал снова. За дверью послышались шаги — лёгкие, осторожные. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показался зелёный глаз. — Аластор? — голос Рози звучал удивлённо. — У нас закрыто. Я же повесила табличку. — Я знаю. Впусти меня. Пауза. Глаз изучал его лицо — то, что было видно в щели. Потом дверь закрылась, звякнула цепочка и открылась снова, уже полностью. Рози стояла на пороге, одетая в простой домашний костюм — тёмно-зелёная блуза с высоким воротником, длинная юбка, никаких перчаток. Её пепельные волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами. Она выглядела иначе, чем обычно, — более уязвимой, более настоящей. Но её глаза смотрели цепко и тревожно. — Проходи, — сказала она, отступая в сторону. — Ты выглядишь как покойник. Аластор вошёл. Он оказался не в баре, а в личных комнатах Рози — небольшой гостиной, обставленной с безупречным вкусом. Тёмное дерево, зелёный бархат, старинные гравюры на стенах. В углу стояло пианино, на котором лежали ноты. Пахло корицей, ванилью и чем-то ещё — чем-то тёплым, домашним, совершенно не вяжущимся с образом холодной убийцы. — Это моя кондитерская, — пояснила Рози, заметив его взгляд. — Я пеку, когда нервничаю. Садись. Она указала на кресло у окна. Аластор опустился в него, чувствуя, как ноги наконец перестают дрожать. Рози села напротив, скрестив длинные ноги, и внимательно посмотрела на него. — Рассказывай, — потребовала она. — Он исчез, — сказал Аластор. — Призрак? — Да. Люцифер. Его зовут Люцифер. Рози медленно кивнула, словно это имя что-то для неё значило. Но она ничего не сказала — только ждала продолжения. — Мы были вместе, — Аластор говорил с трудом, слова царапали горло. — Вчера. Ночью. Мы... я... — Ты переспал с призраком, — закончила за него Рози. Это не был вопрос. Аластор поднял на неё глаза. В карих радужках, обычно цвета пережжённого сахара, теперь была только муть — как в старом зеркале, покрытом патиной. — Откуда ты знаешь? — По тебе видно, — Рози вздохнула и поднялась. — Подожди, я сделаю чай. Тебе нужно выпить чего-нибудь горячего. Она отошла к небольшому буфету и загремела чашками. Аластор смотрел в окно, на серое небо, на мокрые крыши, на город, который жил своей жизнью. Рози вернулась с двумя чашками. От чая шёл пар, пахло травами и мёдом. Она протянула одну Аластору и снова села. — Пей, — приказала она. Он сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но тепло разлилось по телу, прогоняя озноб. — Расскажи мне о нём, — попросила Рози. — Подробно. Всё, что знаешь. И Аластор рассказал. Он говорил долго. О том, как Люцифер появился впервые — золотоволосый, голубоглазый, пахнущий горьким миндалём. О том, как он умел становиться осязаемым. О том, как его тело теплело под руками Аластора. О том, как он мог пролететь сквозь него, или прикосновением пальцев к виску показать свои чувства при смерти. Рози слушала молча, не перебивая. Только иногда её зелёные глаза темнели, а пальцы сильнее сжимали чашку. Когда он закончил, она долго молчала. — Ты хоть понимаешь, что произошло? — спросила она наконец. — Он ушёл. — Нет, Аластор. Ты чуть не умер. Он поднял на неё глаза. — Посмотри на себя, — Рози подалась вперёд, и её голос стал жёстким. — Твоя кожа серая. Твои глаза потухшие. Ты двигаешься, как старик. Ты вообще спал? Ел? Аластор молчал. — Контакт с призраком высасывает из тебя жизнь и рассудок, — продолжила она. — Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждая минута, проведённая с ним, — всё это забирает твои силы. А то, что вы сделали вчера... это могло убить тебя. — Но я жив, — сказал Аластор. — Пока жив, — поправила Рози. — Если он вернётся и вы продолжите, ты умрёшь. Медленно. Мучительно. Он высосет тебя досуха, как паук высасывает муху. Аластор вспомнил слова Люцифера: «Ты вкладываешь в меня жизнь, Аластор. Свою жизнь. Своё тепло». Тогда это звучало романтично. Теперь — как предупреждение. — Он не хочет моей смерти, — сказал он. — Ты уверен? — Рози прищурилась. — Ты сказал, его имя — Люцифер. Ты знаешь, кто носил это имя до него? Падший ангел. Искуситель. Тот, кто обещает рай, а приводит в ад. Аластор покачал головой. — Это не так. Он другой. — Все они «другие», — Рози вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Пока не становится слишком поздно. Она помолчала, глядя на него с тревогой и чем-то ещё — чем-то похожим на жалость. — Я не буду тебя отговаривать, — сказала она наконец. — Ты взрослый мальчик, Аластор. Ты сам выбираешь, как тебе умирать. Но я хочу, чтобы ты знал правду. — Какую правду? — Призраки не могут существовать в мире живых без подпитки, — Рози поставила чашку на стол и сложила руки на коленях. — Им нужна энергия. Эмоции. Жизненная сила. Твой Люцифер берёт её у тебя. Каждое прикосновение причиняет ему боль и тратит его силы. А тебя — убивает. Это симбиоз, в котором вы оба медленно уничтожаете друг друга. Аластор вспомнил, как Люцифер вздрагивал под его пальцами. Вспомнил фразу в самом начале: "Прикосновения.. требуют усилий, но ради тебя я готов". Как его дыхание сбивалось. Как он стонал — не только от наслаждения, но и от боли. Он думал, что это страсть. Оказалось — агония. — Почему он не сказал мне? — спросил он тихо. — Может быть, не хотел тебя пугать, — Рози пожала плечами. — Может быть, сам не до конца понимал. А может быть, ему всё равно. — Ему не всё равно. — Тогда почему он исчез? Аластор не ответил. Он не знал ответа. Рози поднялась и подошла к окну. Пепельные волосы светились в сумеречном свете, лицо было задумчивым. — Я знаю только один случай, когда призрак и живой человек были вместе без вреда друг для друга, — сказала она. — Это когда живой уже почти мёртв. Когда его душа настолько близка к переходу, что разницы почти нет. Тогда они могут касаться друг друга, не тратя сил. Тогда они могут быть вместе по-настоящему. Она обернулась и посмотрела на Аластора. — Ты уже близок к этому, дорогой мой. Ещё немного, и ты переступишь черту. А когда переступишь — обратной дороги не будет. Аластор смотрел на неё. На её зелёные глаза, полные тревоги. На её бледное лицо, на котором застыло выражение, какого он никогда раньше не видел. Страх. Рози боялась за него. — Я не умру, — сказал он. — Ты уже умираешь, — ответила она. — Просто ещё не заметил. Она вернулась к буфету и достала небольшую коробочку — чёрную, лакированную, с серебряной застёжкой. Протянула Аластору. — Что это? — Открой. Он открыл. Внутри, на бархатной подушечке, лежал кулон — серебряная цепочка с тёмным камнем, в глубине которого переливались зелёные искры. — Малахит, — сказала Рози. — Камень, который защищает от потустороннего влияния. Носи его, не снимая. Он не изгонит твоего призрака, но замедлит процесс. Даст тебе время подумать. Аластор сжал кулон в ладони. Камень был холодным, но не как Люцифер — по-другому. Как земля. Как что-то древнее и надёжное. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, — Рози покачала головой. — Лучше пообещай мне, что подумаешь. По-настоящему подумаешь, стоит ли он твоей жизни. Аластор надел кулон на шею и спрятал под рубашку. Холод камня приятно касался кожи, и на мгновение ему показалось, что дышать стало легче. — Я подумаю, — пообещал он. Рози кивнула и отвернулась к окну. — Иди домой, Аластор. Поспи. Поешь. Приди в себя. А завтра... завтра решишь, что делать дальше. Он поднялся. Ноги всё ещё дрожали, но меньше. В голове прояснялось — может быть, от чая, может быть, от разговора, а может быть, от малахита, который теперь лежал у самого сердца. — Рози, — окликнул он у двери. — Мм? — Если бы ты была на моём месте... ты бы остановилась? Она долго молчала, глядя в окно на угасающий день. Потом повернулась, и в её зелёных глазах стояли слёзы — впервые за всё время, что Аластор её знал. — Нет, — сказала она тихо. — Не остановилась бы. И это самое страшное.

***

Аластор вернулся домой, когда уже стемнело. Дом встретил его тишиной и холодом. Он зажёг свет в прихожей, повесил плащ и прошёл в гостиную. Камин погас. В воздухе стоял запах пыли и одиночества — ни следа миндаля. Люцифера не было. Он поднялся в спальню, скинул одежду и лёг в постель. Простыни всё ещё хранили слабый, почти неуловимый аромат — воспоминание о прошлой ночи. Аластор уткнулся в подушку и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, липкий, без сновидений. Он провалился в темноту, как камень в колодец, и не чувствовал ничего. А когда проснулся — было уже утро. Серый свет сочился сквозь шторы. Дождь снова барабанил по крыше. Аластор лежал, глядя в потолок, и прислушивался к звукам дома. Тишина. Он провёл рукой по груди, нащупал кулон. Малахит был тёплым — нагрелся от его тела за ночь. Он сжал его в пальцах и подумал о словах Рози. «Стоит ли он твоей жизни?» Ответа не было. День тянулся бесконечно. Аластор пытался занять себя делами. Почистил оружие. Перебрал книги в библиотеке. Даже приготовил себе еду — нормальную, человеческую еду, не ту, что хранилась в подвале. Но каждый звук заставлял его вздрагивать, каждая тень в углу казалась знакомым силуэтом. Люцифер не возвращался. К вечеру он сдался. Сел в кресло у камина, налил виски и стал ждать. Огонь потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Часы пробили восемь. Потом девять. Десять. В одиннадцать воздух в комнате изменился. Сначала Аластор почувствовал холод — лёгкий, почти незаметный, как дуновение ветра из приоткрытого окна. Потом появился запах. Горький миндаль, тонкий, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый. Он поднял голову. В дверях гостиной стоял Люцифер. Он был одет в свой старомодный костюм-тройку — тот самый, в котором появился впервые. Атласные лацканы поблёскивали в свете камина, золотые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он выглядел так же, как в их первую встречу — прекрасный, холодный, нереальный. Но его глаза... Голубые глаза смотрели на Аластора с выражением, которого он не мог понять. Тревога? Вина? Тоска? Всё сразу. — Ты вернулся, — сказал Аластор. — Я никогда не уходил, — ответил Люцифер. — Я был... рядом. Просто ты не мог меня видеть. Он шагнул в комнату. Его движения были плавными, но в них чувствовалась усталость — словно каждый шаг давался ему с трудом. — Мне нужно было восстановить силы, — продолжил он, останавливаясь в нескольких футах от кресла Аластора. — После того, что было между нами... я потратил слишком много. Я не мог оставаться видимым. Аластор смотрел на него. На его бледное лицо, на котором сегодня не было ни румянца, ни жизни. На его глаза, в которых застыла боль. — Тебе больно прикасаться ко мне, — сказал Аластор. Люцифер вздрогнул. — Откуда ты... — Рози рассказала. — Аластор поднялся и шагнул к нему. — Каждое прикосновение тратит твои силы. Каждая минута со мной причиняет тебе боль. Почему ты не сказал? Люцифер отвёл взгляд. — Потому что я эгоист, — сказал он тихо. — Потому что я хотел быть с тобой. Потому что эта боль... она того стоит. — Чего стоит? — Тебя. Аластор протянул руку и коснулся его щеки. Люцифер вздрогнул — Аластор почувствовал, как по его телу проходит судорога. Но он не отстранился. Наоборот — прижался к ладони, закрывая глаза. — Я знаю, что убиваю тебя, — прошептал Люцифер. — Я вижу, как ты угасаешь. Как твоя жизнь перетекает в меня. И я ненавижу себя за это. Но я не могу остановиться. Я не могу тебя отпустить. Аластор притянул его ближе. Люцифер уткнулся лицом в его плечо, и Аластор почувствовал, как его тело сотрясает беззвучная дрожь. Призраки не плачут — у них нет слёз. Но горе у них есть. — Мы найдём способ, — сказал Аластор, гладя его по золотым волосам. — Мы будем вместе. Не убивая друг друга. Люцифер поднял голову и посмотрел на него. В его глазах стояла такая тоска, что у Аластора перехватило дыхание. — Есть только один способ, — сказал он. — Но ты не готов. — Какой? Люцифер покачал головой. — Не сейчас. Когда-нибудь. Но не сейчас. Он высвободился из объятий и отступил на шаг. Его лицо снова стало отстранённым, спокойным — маска, за которой он прятал свою боль. — Я буду рядом, — сказал он. — Всегда. Но я не буду прикасаться к тебе, пока ты не поправишься. Пока ты не станешь снова сильным. — Люцифер... — Нет, — он поднял руку. — Это не обсуждается. Я не стану убивать тебя, Аластор. Лучше я буду смотреть со стороны и ждать. У меня есть вечность. У тебя — только одна жизнь. И я хочу, чтобы она была долгой. Он начал таять, растворяться в воздухе. — Я здесь, — донёсся его шёпот из пустоты. — Я всегда здесь. Просто позови. И исчез. Аластор остался стоять посреди гостиной, в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине. На губах всё ещё был вкус миндаля. На плече — холод призрачных слёз. Он коснулся кулона под рубашкой. Малахит был тёплым. «Стоит ли он твоей жизни?» Аластор не знал ответа. Но впервые в жизни он был готов его искать.