Цианид

Они не прикасались друг к другу две недели. Это было похоже на пытку — изысканную, мучительную, сводящую с ума. Люцифер держал слово: он был рядом, всегда на расстоянии вытянутой руки, но никогда не пересекал невидимую черту. Он сидел в кресле напротив, пока Аластор читал. Парил над изножьем кровати, пока тот спал. Следовал за ним по дому, как безмолвная тень, как отражение в зеркале, до которого нельзя дотронуться. Аластор чувствовал, как возвращаются силы. Цвет лица постепенно выравнивался, сероватый оттенок уступал место привычной смуглоте. Тёмные круги под глазами бледнели. Дрожь в руках проходила. Он снова мог держать нож без того, чтобы пальцы сводило судорогой. Но вместе с физическим здоровьем возвращалось и другое — голод. Не тот, что он испытывал к своим жертвам. Другой. Глубже. Опаснее. Голод по прикосновению. Иногда, просыпаясь среди ночи, он видел Люцифера, парящего в углу комнаты. Голубые глаза светились в темноте, как два болотных огонька, и в них читалась та же мука. Та же жажда. То же невыносимое желание сократить расстояние. Но они держались. До сегодняшнего дня.

***

— Пойдём гулять, — сказал Люцифер в пятницу утром. Аластор поднял глаза от газеты. Призрак парил у окна, глядя на улицу. За стеклом моросил мелкий дождь, небо было затянуто низкими облаками, деревья стояли голые и чёрные. Идеальная погода для прогулки среди мёртвых. — Куда? — В лес. Аластор отложил газету и поднялся. Он надел плащ, высокие сапоги и взял трость — не потому, что нуждался в опоре, а по привычке. Никогда не знаешь, когда пригодится что-то тяжёлое и острое. Они вышли из дома и направились к опушке. Лес начинался сразу за старым особняком — тёмный, влажный, полный запахов прелой листвы и сырой земли. Деревья стояли плотной стеной, их голые ветви переплетались над головой, создавая подобие готического свода. Туман стелился по земле, цепляясь за корни и поваленные стволы. Люцифер плыл впереди. В лесу он выглядел особенно нереальным. Свет, пробивавшийся сквозь облака, проходил сквозь его тело, окрашивая его в бледно-золотистые тона. Он то взмывал вверх, проносясь сквозь кроны деревьев, то опускался к самой земле, скользя над ковром из мха и папоротников. Его старомодный костюм-тройка казался неуместным среди дикой природы — и одновременно идеально подходил этому месту, как призрак идеально подходит кладбищу. — Знаешь, — заговорил он, пролетая сквозь ствол старого дуба и появляясь с другой стороны, — когда только умер, я не мог далеко уходить от места смерти. А умер я в городе, в отеле. Пришлось торчать там, пока не научился перемещаться. — Чему ты научился за сто лет? — спросил Аластор, перешагивая через поваленный ствол. — О, многому, — Люцифер перевернулся в воздухе и полетел на спине, глядя на Аластора снизу вверх. — Видишь ли, быть призраком — это не просто существовать. Это... мастерство. Искусство. Как игра на скрипке или фехтование. Сначала ты ничего не умеешь. Потом учишься. Он сделал круг вокруг Аластора, и тот почувствовал лёгкое дуновение холодного воздуха. — Я умею проходить сквозь стены, — продолжил Люцифер. — Это самое простое. Умею становиться видимым и невидимым. Умею говорить так, чтобы меня слышали, или только шептать в голове. Умею показывать образы, воспоминания, сны. — Ты показывал мне свою смерть, — вспомнил Аластор. — Да. Это сложнее. Требует сил. Но возможно. Они вышли на небольшую поляну. Трава здесь была пожухлой, а в центре стоял покосившийся каменный крест — старый, замшелый, с полустёртой надписью. Кладбище начиналось дальше, за рядом кривых сосен. Люцифер опустился ниже, почти касаясь ногами травы, и полетел рядом с Аластором. Их разделяло расстояние вытянутой руки — мучительно близкое, но непреодолимое. — Что ещё ты умеешь? — спросил Аластор. — Я умею вселяться, — сказал Люцифер. — В животных, в предметы, даже в людей... хотя с людьми сложно. Аластор остановился и посмотрел на него. — Вселяться? — Да. — Люцифер тоже остановился, зависнув в воздухе. — Это когда ты забираешься внутрь чего-то живого и... управляешь им. Как кукловод марионеткой. — Ты делал это? Люцифер помолчал. Его лицо стало задумчивым, даже печальным. — Делал. Много раз. Сначала из любопытства. Потом... от отчаяния. Когда очень хотелось почувствовать что-то. Тепло. Дыхание. Жизнь. Он отвернулся и поплыл дальше, к кладбищенским воротам. — С животными проще, — продолжил он, не оборачиваясь. — Кошки, собаки, птицы. Их души маленькие, они не сопротивляются. Забираешься внутрь — и вдруг у тебя есть лапы, хвост, шерсть. Ты чувствуешь запахи, слышишь звуки. Бегаешь. Дышишь. Он замолчал. — Но есть цена, — сказал Аластор. — Всегда есть цена, — согласился Люцифер. — Животное, в которое я вселялся, всегда умирало. Иногда сразу. Иногда через день. Моя сущность... она выжигает их изнутри. Я как огонь, который пытается согреть, но только сжигает. В одном городе из-за меня даже заводили дело на убийство кошек и бродячих собак. Они прошли через покосившиеся кладбищенские ворота. Вокруг поднимались могильные камни — старые, поросшие мхом, с именами, которые давно никто не читал. Туман здесь был гуще, он клубился у самой земли, скрывая надгробия по пояс. — А люди? — спросил Аластор. — С людьми сложнее, — Люцифер пролетел сквозь мраморного ангела и завис над старой могилой. — В теле человека уже есть душа. Она сопротивляется. Выталкивает. Это как пытаться втиснуться туда, где нет места. К примеру как в трамвай, полный людей. Тесно. Неудобно. И тебя постоянно выпихивают. — Ты пробовал? — Один раз, — Люцифер посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное. — Это было... неприятно. Для нас обоих. Человек выжил, но поседел за одну ночь и повредился умом. А я потратил столько сил, что меня не было видно почти месяц. Аластор представил эту картину: призрак, пытающийся протиснуться в живое тело, две души, борющиеся за один сосуд. Это было жутко. И одновременно завораживающе. — А мёртвое тело? — спросил он. — Пробовал, — Люцифер скривился. — Бесполезно. Мёртвое тело — это просто мясо. Кукла. Я вселился однажды, но не мог ни говорить, ни двигаться. Просто лежал в гробу и чувствовал, как разлагаюсь. Мерзкое ощущение. Все эти фильмы про зомби — полная чушь. Он поёжился — человеческий жест, который выглядел странно у призрака. Они шли дальше между могил. Аластор читал имена на надгробиях, даты, эпитафии. «Возлюбленный муж и отец». «Спи спокойно». «До встречи в вечности». Все эти слова казались пустыми, когда рядом плыл тот, кто знал, что на самом деле ждёт после смерти. — Где похоронено твоё тело? — спросил Аластор. Люцифер замер. Он висел в воздухе, не двигаясь, и смотрел куда-то вдаль, сквозь деревья, сквозь туман, сквозь время. — Во Франции, — сказал он наконец. — Там, где я родился. Маленький городок в Провансе. Лавандовые поля, старые церкви, римские руины. Моя семья была... состоятельной. У нас было фамильное кладбище. Там меня и положили. — Ты был там? После смерти? — Один раз, — Люцифер опустился ниже, почти касаясь травы. — Стоял над собственной могилой. Читал своё имя на камне. Это... странное чувство. Как будто смотришь на фотографию себя, но знаешь, что на самом деле тебя там нет. Он помолчал. — Цветы уже завяли, — добавил он тихо. — Никто не приходит. Все, кто меня помнил, давно умерли. Аластор смотрел на него. На золотые волосы, которые не намокали под дождём. На бледное лицо, на котором застыла вековая тоска. На губы, которые помнили вкус яда. — За что тебя отравили? — спросил он. Вопрос повис в воздухе, как дым. Люцифер не ответил сразу. Он медленно повернулся к Аластору, и в его голубых глазах промелькнуло что-то странное. Не боль. Не гнев. Скорее... осторожность. Как у зверя, который почуял ловушку, но ещё не понял, где она. — Почему ты хочешь знать? — спросил он. — Потому что хочу понять тебя, — ответил Аластор. — Ты знаешь обо мне всё. Мои грехи, мои жертвы, мои шкафы со скелетами — в прямом и переносном смысле. А я о тебе почти ничего. Люцифер отвёл взгляд. Он смотрел на старый мраморный памятник, на высеченное имя, которое ничего ему не говорило. — Это... не самая красивая история, — сказал он наконец. — Я не жду красивых историй. Люцифер слабо улыбнулся. — Справедливо. Он снова замолчал. Туман клубился вокруг него, проходя сквозь призрачное тело, делая его ещё более эфемерным. Аластор ждал. Он умел ждать — терпение было у него в крови. — Я был молод, — начал Люцифер. — Двадцать один год. Красивый, богатый, избалованный. Думал, что весь мир принадлежит мне. Думал, что могу брать всё, что захочу. Он поднял руку и провёл пальцами сквозь ветку дерева, не потревожив ни листа. — И я брал. Внимание. Восхищение. Любовь. Я не думал о последствиях. Для меня существовал только я и мои желания. — И чью любовь ты украл? — спросил Аластор. Люцифер бросил на него быстрый взгляд — удивлённый, почти испуганный. — Почему ты решил, что я украл? — Потому что я знаю тебя, — Аластор пожал плечами. — Ты не из тех, кто довольствуется тем, что дают. Ты берёшь то, что тебе не принадлежит. Это у нас общее. Люцифер рассмеялся — коротко, сухо. — Да, — признал он. — Общее. Он опустился на старую каменную скамью у дорожки. Вернее, завис над ней, потому что сидеть по-настоящему не мог. Его поза была расслабленной, но в глазах застыло напряжение. — Была одна женщина, — сказал он. — Замужняя. Её муж... он был влиятельным человеком. Жёстким. Собственником. Он считал её своей вещью. — И ты решил доказать, что она не вещь? — Я решил доказать, что могу получить всё, что захочу, — поправил Люцифер. — Она была красива. Нежна. Несчастна в браке. Я очаровал её. Соблазнил. Она влюбилась в меня без памяти. Он замолчал, глядя в землю. — А я... я не любил её. Она была трофеем. Забавой. Способом доказать себе, что я лучше её мужа. — И муж узнал, — сказал Аластор. — Узнал. И решил, что я должен заплатить. Люцифер поднял глаза. В них больше не было ни веселья, ни кокетства — только старая, застарелая боль, покрытая коркой времени. — Он нанял кого-то. Яд в бокале шампанского на званом вечере. Я выпил за её здоровье — представляешь иронию? — и через час умер в мучениях. Мне был двадцать один год. Он замолчал. Дождь усилился, капли падали сквозь него, не задевая, оставляя его совершенно сухим. — Как звали мужа? — спросил Аластор. Люцифер посмотрел на него долгим взглядом. — Адам, — сказал он наконец. — Его звали Адам. Имя повисло в воздухе, тяжёлое, как приговор. Адам. Первый мужчина. Тот, кто потерял свой рай из-за женщины. Тот, кто мстил. — Красивая история, — сказал Аластор. — В ней есть симметрия. — В ней есть стыд, — ответил Люцифер. — Я умер из-за женщины, которую не любил. Из-за мужчины, которого унизил. Из-за собственной гордыни. Он поднялся со скамьи и поплыл дальше по дорожке, удаляясь от Аластора. — Это не всё, правда? — спросил Аластор ему в спину. Люцифер остановился. — Что ты имеешь в виду? — В твоей истории есть пробелы, — Аластор догнал его, но не пытался коснуться. — Ты рассказал мне факты. Но не чувства. Что ты чувствовал, когда умирал? О чём думал? Почему не упокоился тогда, сразу? Люцифер обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах бушевала буря. — Ты задаёшь слишком много вопросов, Аластор. — Потому что ты даёшь слишком мало ответов. Они стояли друг напротив друга посреди кладбища. Дождь шёл всё сильнее, капли разбивались о каменные надгробия, стекали по мраморным лицам ангелов. Туман сгущался, скрывая дальние могилы, делая мир вокруг призрачным и нереальным. — Когда-нибудь, — сказал Люцифер тихо, — я расскажу тебе всё. Но не сегодня. — Почему? — Потому что некоторые воспоминания причиняют боль, — он прижал ладонь к груди, туда, где у живых бьётся сердце. — Даже мёртвым. Даже спустя сто лет. Аластор смотрел на него и думал о том, что призраки — это не просто души, не нашедшие покоя. Это раны, которые не заживают. Это истории, которые не были рассказаны до конца. Это люди, которые застряли между «было» и «будет», не в силах двинуться ни вперёд, ни назад. — Я подожду, — сказал он. Люцифер улыбнулся — благодарно, почти нежно. — Я знаю, — ответил он. — Это одна из вещей, которые мне в тебе нравятся. Ты умеешь ждать. Он развернулся и поплыл дальше по дорожке, прочь с кладбища, обратно в лес. Аластор пошёл за ним, держа расстояние вытянутой руки — достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие, достаточно далеко, чтобы не навредить. Они шли сквозь дождь и туман, живой и мёртвый, и между ними висела недосказанность, густая, как воздух перед грозой. — Знаешь, — сказал Люцифер, когда они уже подходили к опушке, — я часто пугал людей. Вселялся в предметы, двигал их, создавал шум. Стучал в стены, разбивал посуду, переставлял мебель. Люди думали, что в доме завёлся полтергейст. Вызывали священников, экзорцистов. А я просто... развлекался. — Зачем? — спросил Аластор. — Чтобы меня замечали, — Люцифер пожал плечами. — Когда ты призрак, самое страшное — это не ад и не чистилище. Самое страшное — когда тебя никто не видит. Когда ты кричишь, а тебя не слышат. Когда ты существуешь, но для мира тебя нет. Аластор подумал о своей жизни до Люцифера. О бесконечных днях, наполненных только охотой и голодом. О тишине пустого дома. О ночах, когда он лежал в постели и чувствовал, как внутри что-то гниёт. Он тоже существовал, но для мира его не было. — Я тебя вижу, — сказал он. Люцифер остановился и посмотрел на него. Дождь прошёл сквозь его лицо, не оставляя следов. Глаза сияли, как два голубых огня в сером сумраке. — Я знаю, — прошептал он. — Поэтому я здесь. Они стояли на краю леса, глядя друг на друга. Впереди был дом Аластора — тёмный, старый, полный тайн. Позади — кладбище, туман и недосказанные истории. — Пойдём домой, — сказал Аластор. Люцифер кивнул и поплыл рядом с ним, не касаясь, но ближе, чем позволял себе за последние две недели. Дождь шёл всё сильнее. Ветер гнул голые ветви деревьев. Где-то вдалеке кричала птица — резко, тревожно, как предупреждение. Но они не слушали. Они шли домой, живой и мёртвый, и расстояние между ними сокращалось с каждым шагом. Пока ещё не касаясь. Пока ещё держась за невидимую черту. Но черта становилась всё тоньше.

***

Они вошли в дом, когда сумерки уже сгустились в полноценную темноту. Аластор зажёг свет в прихожей, скинул мокрый плащ и прошёл в гостиную. Люцифер плыл за ним, молчаливый и задумчивый. После разговора на кладбище он почти не говорил — только смотрел куда-то сквозь стены, сквозь время, в прошлое, которое до сих пор держало его мёртвой хваткой. Аластор плеснул себе виски и встал у камина, глядя на огонь. Тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры. В комнате было тихо, только дождь барабанил по крыше да потрескивали дрова. — Ты сегодня был особенно красивым, — сказал он, не оборачиваясь. Люцифер фыркнул. — «Красивым»? Я мертвец, Аластор. — Я знаю, — он повернулся и посмотрел на призрака. — И всё равно ты красивый. Самый красивый мертвец, которого я когда-либо видел. Люцифер парил в нескольких футах от него, скрестив руки на груди. Его глаза блестели в полумраке — то ли от слёз, то ли от отражения огня. — Ты пытаешься меня соблазнить? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Я пытаюсь сказать тебе правду. Аластор поставил бокал на каминную полку и сделал шаг вперёд. Люцифер напрягся. — Не надо, — сказал он тихо. — Что «не надо»? — Не приближайся. Аластор сделал ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Он чувствовал холод, исходящий от призрака, чувствовал запах горького миндаля, чувствовал, как воздух между ними электризуется от напряжения. — Я устал ждать, — сказал он. — Аластор... — Две недели, Люцифер. Две недели я не мог к тебе прикоснуться. Я схожу с ума. Он протянул руку. Люцифер отшатнулся. Его тело стало прозрачным, неосязаемым — пальцы Аластора прошли сквозь него, как сквозь туман. Призрак смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых боролись страх и желание. — Нет, — выдохнул он. — Ты ещё не восстановился. Твоя кожа всё ещё бледная. Твои глаза всё ещё... — Мои глаза хотят смотреть только на тебя, — перебил Аластор. — Мои руки хотят касаться только тебя. Мои губы... Он замолчал, глядя на прозрачное лицо Люцифера. — Я не могу потерять тебя, — прошептал призрак. — Если ты умрёшь из-за меня... — Я не умру. — Ты не знаешь этого. — Я знаю, что умру в любом случае, — Аластор снова потянулся к нему, и снова его пальцы прошли сквозь пустоту. — Рано или поздно. Все умирают. Но не все живут по-настоящему. Люцифер молчал. Его прозрачное лицо исказилось — боль, страх, тоска, любовь. Всё сразу. Сто лет одиночества против двух недель воздержания. Вечность против мгновения. — Пожалуйста, — сказал Аластор. — Один поцелуй. Только один. А потом мы снова будем благоразумными. Люцифер закрыл глаза. А когда открыл — его тело снова обрело плотность. Он шагнул вперёд и врезался в грудь Аластора, обхватывая его лицо холодными ладонями. Их губы встретились — жадно, отчаянно, словно они не виделись целую вечность. Аластор застонал в поцелуй. Вкус миндаля наполнил рот, холод призрачных губ обжигал, но он не чувствовал боли. Только облегчение. Только голод, который наконец-то утолялся. Он прижал Люцифера к себе, вплетая пальцы в золотые волосы. Призрак дрожал в его руках — от наслаждения, от боли, от того и другого сразу. Его тело становилось то плотным, то прозрачным, словно он боролся с собой, не в силах решить, что важнее — уберечь Аластора или быть с ним. Поцелуй длился вечность. Или секунду. Время потеряло смысл. Наконец Люцифер отстранился. Его губы покраснели, глаза сияли, на щеках играл слабый румянец. Он тяжело дышал — имитация дыхания, но такая настоящая. — Это последний раз, — сказал он строго. Его голос дрожал. — Слышишь? Последний. Аластор улыбнулся. — Конечно, — ответил он. — Последний. Они оба знали, что это ложь. Люцифер покачал головой и отступил на шаг. Его тело снова стало чуть прозрачным — он восстанавливал дистанцию, пытался защитить их обоих от самих себя. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю, — Аластор поднял бокал и сделал глоток. Виски обожгло горло, но не заглушило вкус миндаля на губах. — Именно поэтому ты меня выбрал. Люцифер не ответил. Он просто смотрел на него — с любовью, с болью, с предвкушением того, что ещё будет. А будет многое. За окном шумел дождь. В камине догорали дрова. В старом доме на холме живой человек и мёртвый призрак стояли в нескольких шагах друг от друга, и расстояние между ними снова становилось невыносимым.