Капитан, аморе мио.

      Солнечный свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы, заливая спальню тёплым сиянием. Тэхён медленно возвращался из царства снов, и первое, что он осознал — это нежное, едва ощутимое прикосновение к его лбу. Тёплые, знакомые до мелочей губы коснулись кожи между бровями, оставляя там призрачный след влажности и любви.       — Доброе утро, моя звезда, — прошептал Чонгук,  его голос был густым, как мёд, растекающийся по горячим лепёшкам. — Просыпайся. Я уже соскучился.       Тэхён улыбался, не открывая глаз. Его ресницы дрожали на скулах, отбрасывая тонкие тени. Он знал этот голос, который будоражил до сжимающихся пальчиков на ногах — низкий, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась по утрам. Голос, который мог командовать эскадрильей истребителей, но сейчас говорил только с ним, обволакивая каждое слово нежностью, которую Чонгук показывал лишь единицам.       — Ещё пять минут, — пробормотал Тэхён, поворачиваясь на бок и утыкаясь носом в подушку, где ещё сохранялся их общий аромат — сандалового лотоса, смесь их природных запахов, и чего-то тёплого, интимного, принадлежащего только им двоим.       Но Чонгук не отступал. Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом, собранным из мышц, выкованных годами в кабине истребителя и поддерживаемых теперь ежедневными пробежками. Шершавая, от постоянного контакта с штурвалом и спортивным снаряжением, ладонь легла на талию Тэхёна, проскальзывая под ночную футболку, касаясь тёплого живота.       — Нам нужно вставать, аморе. Рейс, помнишь? — Чонгук наклонился ближе, и с мягкой улыбкой чмокнул омегу в кончик носа. — И у меня есть сюрприз.       Тэхён наконец открыл глаза, взбудораженный последними словами. Сначала в удивлении приоткрыл один, а потом в заинтересованности и второй. В его зрачках, цвета тёмного ореха с золотыми вкраплениями, отразился утренний свет. Он повернул голову и увидел Чонгука. Его альфу, его капитана, его мужа. Волосы Чонгука были ещё влажными, вероятно поле душа, немного кудрявые тёмные пряди спадали на лоб. На нем была только спортивная майка, прилипшая к мощному торсу, и шорты. Кожа блестела от свежести, а в глазах, тех самых, которые становились тёмными, почти чёрными, когда он смотрел на Тэхёна с желанием плясали озорные искорки.       — Какой сюрприз? — Тэхён потянулся, и его спина изогнулась, как у кошки. Простая футболка, которую он носил спать, задралась, обнажая полоску живота с рукой альфы на нём.       Чонгук проглотил комок в горле. Даже спустя годы, даже проснувшись рядом с этим омегой тысячи раз, он всё ещё испытывал то же тепло в груди, ту же дрожь в пальцах. Он наклонился ещё раз и поцеловал Тэхёна в уголок губ, в тот самый, где всегда появлялась улыбка раньше остального лица.       — Сначала вставай. Жду тебя на кухне, звезда.       Он отстранился, и Тэхён наконец заметил, что в комнате есть кто-то ещё. У подножия кровати сидел их самоед по кличке Капитан, его белоснежная шерсть сверкала в солнечных лучах, как свежевыпавший снег. Собака тяжело дышала, её розовый язык свисал сбоку, а тёмные глаза смотрели на Тэхёна с обвинением: почему хозяин так долго спит?       — Ты брал его с собой? — Тэхён сел в постели, его волосы, цвета мокрого песка, спутались, создавая вокруг лица ореол хаоса. — На пробежку?       — Конечно. Он же наш мальчик, — Чонгук похлопал по бедру, и Капи подскочил, виляя пушистым хвостом. — Три километра пробежали по парку. Он молодец, не отставал.       Тэхён рассмеялся, звонкий звук его смеха наполнил комнату, точно как вода в горном ручье. Он протянул руку, и Капи мгновенно подставил мордочку под ладонь, Тэхён тут же потерялся пальчиками в тепло шерсти, которая была слегка влажной от утренней росы.       — Иди ко мне, красавец, — Тэхён наклонился и обнял собаку, уткнувшись лицом в гриву белой шерсти, глубоко вдохнул, после оставляя звонкий поцелуй на носу собаки. Капи заурчал от удовольствия, его хвост колотил по матрасу. — Ты что, совсем вымотался? Папа тебя замучил?       — Эй, я не мучитель, — возразил Чонгук, но улыбался. Он наблюдал за этой картиной, заставляя сердце сидеть на своём законном месте, а не выпрыгивать, потому что его омега, ещё сонный, растрёпанный, обнимающий их собаку это высшая степень для счастья. Простого и земного, далёкого от виражей и боевых вылетов, от крови и адреналина. Оно было тем, ради чего они оба оставили военную службу, хотя и не полностью. — Ладно, вставай, аморе. Душ свободен, я уже помылся. Завтрак через двадцать минут.       Он вышел из спальни, и Тэхён услышал, как на кухне зашуршали пакеты, запахло свежемолотым кофе, тем самым, бразильским, который Чонгук закупал пачками, зная слабость Тэхёна к горько-сладкому вкусу.       Тэхён отпустил Капи и потянулся ещё раз, чувствуя, как мышцы пробуждаются, разогреваются. Его тело, стройное, но крепкое, с широкими плечами и узкой талией, отработанное годами в военном госпитале, ибо не редко приходилось таскать раненых и контуженных на себе, а теперь поддерживаемое йогой, которую он практиковал каждое утро — отзывалось на движения лёгкой усталостью приятного сна.       Он встал с кровати, поправляя футболку из мягкого хлопка, которая сползала с одного плеча, и пошёл в ванную.       Ванная комната была их общим творением, светлая, с большим окном, которое выходило на небольшой внутренний дворик с бамбуком. Тэхён любил принимать душ при дневном свете, любил смотреть, как солнечные лучи преломляются в каплях воды, создавая радугу на белой плитке. Сейчас воздух здесь ещё хранил тепло от Чонгука — пар, аромат древесного, с нотами кедра и бергамота.       Тэхён снял футболку, скинул шорты и вошёл в душевую кабину. Вода была уже подогрета до той самой температуры, которую любил он, не слишком горячей, но тёплой, обволакивающей. Он закрыл глаза, позволяя струям бить по плечам, по спине, смывая остатки сна.       Мысли плыли. Сегодня у них совместный рейс. Куда — неизвестно, расписание Чонгук держал в секрете, любил делать сюрпризы. Но Тэхён не волновался. Они летят вместе, в одной команде, как и договаривались, когда переходили в гражданскую авиацию. Никаких разлук на месяцы, никаких опасных зон, где один может не вернуться. Только мирное небо, пассажиры, рутина рейсов и они рядом.       Он вышел из душа, завернувшись в большое полотенце цвета слоновой кости. В зеркале отразилось его лицо без макияжа, с лёгким румянцем от горячей воды. Щеки розовели, как у мальчика, хотя Тэхёну уже далеко за тридцать. Годы в армии, в зонах боевых действий, где он работал хирургом, оставили след  тонким шрамом на виске, спрятанный под волосами, и чем-то взрослым, усталостью в взгляде. Но когда он улыбался, как сейчас, вспоминая поцелуй Чонгука, всё это будто исчезало, и он снова становился тем юным военным врачом, который впервые увидел своего альфу в ангаре на авиабазе.       Тэхён оделся в свою любимую одежду, светло-бежевые льняные брюки, белую рубашку из тонкого хлопка, которую оставил не заправленной, открывая ключицы. Итальянский крой, его любимый, простой, но дорогой, подчёркивающий естественную элегантность его фигуры. Волосы же он аккуратно уложил, чуть приподнял пряди на макушке и зачесал их вперёд и вбок, оставив бока строго прилегающими к голове, добившись баланса между профессиональной строгостью и непринуждённой естественностью.       Когда он плавной походкой вошёл на кухню, подперев плечом косяк и сложив руки на груди, Чонгук стоял у плиты. Его широкая спина, с мощными лопатками, видимыми даже через ткань рубашки, была обращена к двери. Он готовил омлет, судя по запаху, и жарил бекон, хрустящий и ароматный. На столе уже стояла ваза с полевыми цветами, которые Чонгук, должно быть, купил, или собрал сам, по дороге с пробежки, чашки с кофе и пустые тарелки.       — Пахнет чудесно, — чуть ли не проурчал Тэхён, неспешно подходя сзади и обнимая мужа за талию. Он уткнулся носом в его шею, вдыхая запах кожи и его альфа-аромат, сандала, который успокаивал Тэхёна лучше любых лекарств.       Чонгук обернулся в его объятиях, не отпуская лопатку. Его большие глаза, с длинными ресницами, которые так не шли к его суровому облику, смотрели сверху в низ, потому что Тэхён был чуть ниже.       — Аморе, — прошептал он и поцеловал Тэхёна в губы. Коротко, но глубоко, с языком, который коснулся его, заставив всё внутри омеги сжаться от удовольствия. — Садись, завтрак готов.       Они сели за стол. Капитан улёгся у их ног, зная, что крошки обязательно достанутся и ему. Солнце струилось через окно, освещая их лица, создавая тёплые блики на посуде.       — Куда мы летим? — спросил Тэхён, откусывая кусочек омлета. Он был идеально воздушным, с зеленью и сыром внутри, таким, каким получался только у Чонгука.       — Секрет, — улыбнулся Чонгук, жуя бекон. Его челюсть работала, мышцы шеи напрягались, и Тэхён снова подумал, как же ему повезло. Этот альфа военный ас, прошедший через ад, способный управлять истребителем в условиях, где другие теряли сознание от перегрузок, сидел напротив него в их уютной кухне и готовил завтраки. — Узнаешь на брифинге.       — Ты и там приготовил сюрприз? - усмехается омега, опуская глаза в тарелку.       — Может быть, — шепчет альфа, понижая голос. — Тебе понравится, обещаю.       Они ели молча, наслаждаясь близостью, которая никогда не надоедала. Чонгук иногда смотрел на Тэхёна, и в его взгляде читалось то, что не нужно было озвучивать, омега знал, восхищение, любовь, благодарность. После завтрака они собирались неторопливо. Чонгук достал, два кожаных, потёртых от частых поездок, но качественных, военного образца, чемоданы из кладовой. Они лежали на кровати, и Тэхён складывал вещи, проверяя список в голове: униформа для полёта, сменная одежда, косметичка, книга для вечернего чтения.       — Папа позвонил, — сказал Чонгук, проходя мимо с галстуком в руках. Он одевался в форму капитана — тёмно-синий костюм с золотыми погонами, белая рубашка, галстук в тон. — Сказал, что с удовольствием присмотрит за Капи. Приедет сегодня вечером с отцом.       Тэхён улыбнулся, представляя отца Чонгука — сурового генерала в отставке, который таял при виде их самоеда, позволяя ему спать в своей постели и крадущего ему еду со стола. И всего на мгновение позволяет себе вспомнить своих родителей, которое перестали общаться с ним, когда он принял решение переехать в Сеул из Тэгу, дабы поступить в военную академию. Они хотели, чтобы он всегда был рядом, а он хотел свободы и роста. Грусть трогает его глаза лёгким пощипыванием, но Тэхён не дает ей завладеть им полностью. Они сделали свой выбор, оборвав с ним связь, а он свой.       — Уверен инициатором был отец, он обожает этого пса, — пошутил Тэхён, закрывая вместе с чемоданом и тягостные мысли.       — Сомневаюсь, — Чонгук подошёл сзади и обнял Тэхёна за талию, прижимаясь всем телом. Его форма была гладкой, прохладной и пахла дорогим парфюмом. — Никто не может любить кого-то больше, чем я люблю тебя.       Тэхён обернулся в его объятиях. Они стояли так, в обнимку, в полуодетом состоянии между сборками и вылетом, и мир казался идеальным. За окном шумел Сеул, огромный и дышащий, но здесь, в их квартире на двадцатом этаже, была тишина, безопасность и любовь, всё, что они вместе выстраивали годами.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал Тэхён, и Чонгук поцеловал его, долго, нежно, с тем особенным почтением, которое он всегда проявлял к своему омеге.

***

      Они доехали до аэропорта на такси, предпочитая не оставлять машину на парковке. Чонгук держал Тэхёна за руку всю дорогу, его большие пальцы гладили костяшки пальцев омеги. Тэхён смотрел в окно, наблюдая, как город сменяется пригородом, а пригород полосами аэропорта.       В аэропорту их встретила знакомая суета, люди с чемоданами, объявления о вылетах, запах кофе из многочисленных кафе. Тэхён не смог сдержать лёгкой улыбки, ему это нравилось. В самом начале их работы в гражданской авиации, в своём новом амплуа бортпроводника, он жутко нервничал и чувствовал дискомфорт, но со временем так прикипел, что теперь находил в этой рутине особое очарование.       Раньше, работая военным хирургом, он привык к чёткому распорядку, строгой иерархии и предельной концентрации. Поначалу, с непривычки, бесконечные проверки, списки пассажиров и стандартные фразы казались ему утомительной обыденностью. Но постепенно он научился видеть в этом свою систему, такую же надёжную, как и прежде. Спокойная атмосфера на борту начинается с его уверенности, а улыбка пассажира после долгого перелёта стоит не меньше, чем успешно проведённая операция.       Они шли через терминал уверенно, с прямой спиной, узнаваемые коллегами, которые кивали в приветствие. Чонгук не отпускал его руку до самого брифинг-зала, который был заполнен экипажем. Тэхён сел в свой обычное место у окна, Чонгук  рядом, их плечи соприкасались. Впереди у доски стоял диспетчер, раскладывая документы.       — Доброе утро, коллеги, — начал он, когда все собрались. — Сегодняшний рейс — тяжелый. Направление: Рио-де-Жанейро, Бразилия. Через Дубай. Полная посадка. Никаких ВИП-персон, поэтому никаких дополнительных указаний, следуем обычному регламенту.       — Капитан Чон Чонгук, — диспетчер обратился к нему, — вы ведёте экипаж. Второй пилот — второй пилот Мин Юнги, релив-пилот Ким Намджун. И ещё релив-пилот Ким Мингю.       — С нами летят четыре капитана? — удивлённо спросил Тэхён тихо, наклоняясь к Чонгуку. — Обычно хватает трёх на длинные перелёты.       Чонгук повернулся к нему, и в его глазах плясали озорные огоньки. Он сжал руку Тэхёна под столом.       — Экипаж и рейс вернутся домой без нас, — прошептал он так, чтобы услышал только Тэхён.       — Я выбил для нас трёхдневный отпуск. В Рио. Вдвоём.       Тэхён ахнул, его глаза расширились. Он хотел что-то сказать, но диспетчер продолжал:       — Медицинский осмотр перед полётом. Доктор Нам, пожалуйста.       Медик, пожилой альфа с седыми волосами, строго уложенными, подошёл с медицинским чемоданчиком. Он проверяла каждого члена экипажа — пульс, давление, общее состояние.       Когда очередь дошла до Тэхёна, он улыбнулся:       — Как самочувствие, господин Ким? Всё в норме?       — Идеально, доктор, — ответил Тэхён, хотя сердце его колотилось от волнения. Три дня. В Рио. Лишь он и Чонгук. Он готов прыгать и визжать от восторга, как тринадцатилетний подросток! Всё больше, чем идеально.       Доктор Нам проверил его давление, послушал сердце и кивнул:       — Готовы к полёту. Но помните — перелёт дальний, следите за гидратацией.       Подошедший сразу после омеги Чонгук, протянул руку, и доктор замер, глядя на прибор.       — Ваш пульс немного учащён, капитан, — заметил он с лёгким волнением. — Волнуетесь?       — В предвкушении, — ответил Чонгук, глядя на Тэхёна с легким игривым прищуром, — Только в предвкушении.       Когда медик отошёл, диспетчер раздал полётные карты, объяснил маршрут, погодные условия, особенности посадки в Галеан. Тэхён слушал вполуха, его мысли были уже в Рио — в солнце, в самбе, в долгих вечерах с Чонгуком.       — Вопросы? — спросил диспетчер в конце.       Никто не поднял руку.       — Тогда удачного полёта. Вылет через час сорок пять.       Экипаж поднялся. Чонгук и Тэхён вышли в коридор, и как только двери закрылись, Тэхён повернулся к мужу:       — Ты сумасшедший? Три дня? Серьёзно? Как ты это устроил? —восторженно начал щебетать он, изящно обхватив мощную шею ладошками и привставая на носочках, дабы быть глазами на одном уровне с альфой.       Чонгук улыбнулся и его руки легли на талию Тэхёна, притягивая ближе:       — У меня есть связи. И я очень давно хотел показать тебе Рио. Помнишь, ты говорил, что мечтаешь увидеть статую Христа?       Тэхён кивнул, его горло сжалось от эмоций. Он действительно говорил это, год назад, перед телевизором, вскользь, не думая, что Чонгук запомнит.       — Я всё помню, что ты говоришь, аморе, — тихо сказал Чонгук, будто прочитав мысли, целуя его в лоб. — Всё.       Они шли к самолёту по служебному коридору, и Тэхён чувствовал себя легко и счастливо. Их Boeing 777 стоял на перроне, гигантский, серебристый, с логотипом авиакомпании на хвосте. Чонгук прошёл впереди экипажа, его форма капитана блестела в раннем свете, погоны с четырьмя полосками золота казались тяжёлыми — не физически, нет, из-за ответственности, которую они несли. Он выглядел таким уверенным, таким властным — настоящим капитаном, альфой и лидером.       Но когда они остались одни у трапа, он обернулся, и в его глазах Тэхён увидел того юношу, который впервые признался ему в любви в ангаре, под ревом двигателей.       — Готов к приключению, доктор Ким?       — Всегда готов, капитан Чон, — улыбнулся Тэхён, и они поднялись на борт, навстречу своему небу.       Кабина пилотов была знакомой, как собственная спальня. Чонгук занял левое кресло, его кресло на этот полёт, капитанское. Рядом сел взбудораженный Мин, второй пилот, а за кабинкой послышался тёплый смех причины его состояния, второго бортпроводника Пак Чимина. Два других капитана, занимающие позиции релив-пилотов, заняли места наблюдателей.       Тэхён прошёл в салон, где уже собиралась команда бортпроводников. Их старший, Ким Сокджин, властным голосом, коротко объяснял задачи, распределяя зоны. Тэхён получил бизнес-класс — его любимый участок, где можно было больше общаться с пассажирами, меньше бегать.       — У нас полная загрузка, — сказал Сокджин, поочерёдно стреляя серьёзным взглядом в каждого, — Первые девять часов полёта. Проверьте аптечки, приготовьте всё для раздачи.       Тэхён кивнул, с привычным для него спокойствие, проверил медицинское оборудование — автоматический дефибриллятор, набор для оказания первой помощи, лекарства. Он вздохнул и незаметно кивнул сам себе, всё было на месте. Затем он прошёл к иллюминаторам, проверил, чтобы шторки были открыты, чтобы пассажиры могли видеть взлёт.       Через десять минут, после рассадки пассажиров, Чонгук включил внутреннюю связь:       — Уважаемые пассажиры, добро пожаловать на борт международного рейса четыреста двадцать семь по маршруту Сеул - Дубай - Рио-де-Жанейро. Капитан Чон Чонгук и весь экипаж приветствуют вас на борту. Продолжительность полёта составит примерно девять часов до первой остановки в Дубай. Все системы самолёта проверены, погода на маршруте благоприятная. Ваша безопасность — наш главный приоритет. Просим вас ознакомиться с инструкциями по безопасности, убедиться, что ремни пристёгнуты, а спинки кресел находятся в вертикальном положении. Желаем вам комфортного и приятного полёта!       Его командный голос, но с тёплой ноткой, обтёк салон, и Тэхён улыбнулся, представляя, как Чонгук сидит за штурвалом, как его руки уверенно лежат на штурвале, а серьёзный взгляд устремлен на приборы.       Тэхён стоял у перегородки, наблюдая за пассажирами, помогал пожилому альфе пристегнуться, и улыбался ребёнку, который впервые летел, ласково, почти шёпотом, настраивая его на нужный лад, с теплотой наблюдая, как страх в детских глазах сменился любопытством.       Самолёт отошёл от телетрапа, медленно, почти неторопливо. Взлёт был мягким и профессиональным, без лишних слов. Тэхён чувствовал, как шасси убираются с характерным гудением, как закрылки перестраиваются, как самолёт набирает высоту, уходя от земли, становясь лёгким, свободным. Когда огни Сеула стали игрушечными внизу, Тэхён почувствовал свободу, лёгкость и радость от того, что они в небе. На военной службе Тэхён летал часто — как врач он был нужен там, куда не доедет машина и не дойдёт пеший отряд. Вертолётные перелёты под огнём, ночные посадки на освещённых фарами площадках, долгие часы в тесном салоне санитарного борта — он видел небо совсем другим: тревожным, опасным, но оттого ещё более притягательным.       Ему нравилось быть в воздухе. Среди тревоги и работы, он всё равно ловил эти мгновения: мягкий набор высоты, ровный гул двигателей, вид из иллюминатора, где земля становилась простой и понятной. Он успокаивал людей, а небо успокаивало его.       Первые часы полёта прошли в работе. Тэхён разносил еду, напитки, одеяла, отвечал на вопросы, успокаивал нервных пассажиров. Но каждый раз, проходя мимо кабины пилотов, он краем глаза видел Чонгука, из чуть приоткрытой кабины пилотов — его профиль, сосредоточенный, внимательный, и чувствовал тепло в груди.       — Как вы себя чувствуете? — спросил он мягко, стараясь не напугать, молодого омегу, который всё ёрзал на сидении, заламывая брови.       Тот удивился, но потом улыбнулся устало, но искренне:       — Спасибо, справляюсь. Длинный рейс.       — Пейте воду, — посоветовал он, протягивая стакан правой рукой, левой же взявшись за своё запястье, — Дегидратация на высоте развивается незаметно. Головная боль, усталость, всё это признаки.       Омега кивнул и поблагодарив за заботу послушно взял стаканчик с водой, отпивая.       Когда наступила ночь в часовых поясах, и большинство пассажиров уснули, у Тэхёна появился перерыв. Он плавно зашёл в кабину с четырьмя чашками кофе на подносе.       — Капитан, ваш кофе, — тихо сказал он, не нарушая тихую атмосферу сосредоточенности в кабинке пилотов, ставя чашку в специальный держатель. Тоже самое проделывая с остальными, получая благодарные кивки и лёгкие улыбки.       Чонгук обернулся, и его лицо на мгновение смягчилось. Он выглядел уставшим, но спокойным, волосы растрёпаны от наушников связи.       — Спасибо, аморе. Как там в салоне?       — Спокойно. Все спят, кроме пары студентов в хвосте. Они смотрят фильмы.       Они говорили тихо, интимно, как всегда в публичных местах, о пустяках, о доме, о Капи, которого отец Чонгука, должно быть, уже избаловал деликатесами и поблажками. Чонгук протянул руку, нашёл левую руку омеги в полумраке кабины, поднёс к губам и поцеловал тату лотоса чуть ниже запястья. Успокаивающий жест, который они разработали несколько лет назад, в зоне боевых действий, когда слова были лишними. Сейчас же он так делал каждый раз, когда ему нужно было успокоиться и почувствовать умиротворение, заземлиться, здесь и сейчас. За иллюминаторами была бездна, чёрное небо, усыпанное звёздами, ярче, чем на земле.       — Смотри, — Чонгук указал вперёд. — Видишь? Северное сияние. Мы проходим севернее обычного маршрута.       Зелёные, фиолетовые волны света, пульсирующие в темноте. Омега ахнул, поддаваясь ещё ближе к фонарю кабины, которое было слегка запотевшим из-за разницы температур.       — Как красиво...       Рука в руке, оба взгляда на чудо света за стеклом, и Тэхёну подумалось, что он никогда не был настолько счастливым.       Посадка в Дубай была вечерней. Золотой свет заливал пустыню, делая её почти прекрасной. Тэхён видел Бурдж-Халифу вдалеке, игольчатую, невозможную, символ человеческого упрямства.       Три часа между рейсами — роскошь и мука одновременно. Экипаж собрался в служебной зоне терминала три, в комнате небольшой отдыха для экипажей, с диванами, кофе-машиной и самое главное с душем. План был простым: два часа отдыха, потом подготовка к рейсу.

***

      Ночной полёт через Атлантику — самый длинный, самый изнурительный.       Чонгук был в кабине, и Тэхён знал, что тот не спит, не может, не на этом этапе. Второй пилот, Мин, должен будет сменить его через два часа, но Чонгук, Тэхён знал, это неугомонный альфа останется бодрствовать, контролировать.       Салон был тихим, пассажиры спали, кто-то смотрел фильмы, кто-то работал. Турбулентность началась неожиданно и сильно. Самолёт вздрогнул, и Тэхён увидел, как некоторые проснувшиеся пассажиры напряглись. Они судорожно проверяли ремни безопасности. Затянуты ли, а застёжка точно в правильном положении?       Голос Чонгука зазвучал мгновенно, речь была спокойной, уверенной, без следа усталости:       — Уважаемые пассажиры, мы проходим зону конвективной турбулентности над экватором. Просьба оставаться на местах с пристегнутыми ремнями. Экипаж приостанавливает обслуживание.       Тэхён улыбнулся — «конвективная турбулентность», термин для пассажиров. На самом деле это были восходящие потоки ITCZ, внутритропическая зона конвергенции, где воздушные массы северного и южного полушарий сталкивались, создавая хаос.       Тряска усилилась. Самолёт качало — вверх-вниз, в стороны, с лёгким рысканьем. Тэхён увидел, как компания из молодых омег крепко держались за подлокотники кресел, их лицо было напряжённым, с толикой страха, но контролируемым. Зато беременный омега, заламывая брови, силился не заскулить, гормоны и страх за ребёнка делали своё дела, лишая адекватной оценки происходящего. И Тэхён уже было хотел встать со своего места, чтобы прийти на помощь, успокоить, но заметил, что рядом сидящий альфа, вероятно муж, приобнял парня за плечи и прижал к себе, целуя в макушку, что-то нашёптывал. Тэхён выдохнул и присел обратно в кресло, они справятся.       Через двадцать минут всё стихло. Старший бортпроводник, Сокджин, вышел проверить салон. Их взгляды встретились, и Сокджин сдержанно кивнул — всё в порядке.       Через несколько часов в иллюминаторе уже была Бразилия — зелёная, бесконечная, с реками, похожими на серебряные нити. И впереди, вдалеке, мерцал океан, а за ним — Рио.       Голос Чонгука снова зазвучал, но уже последний раз на этом рейсе, уставший, но нотками радости:       — Уважаемые пассажиры, мы начинаем снижение к международному аэропорту Галеан, Рио-де-Жанейро. Температура за бортом плюс двадцать восемь, погода ясная. Спасибо, что летели с нами.       Посадка прошла идеально, Чонгук сажал самолёт, как всегда, с любовью и точностью. Шасси коснулись бетона, торможение было уверенным, и пассажиры аплодировали, как всегда бывает после длительных перелётов. Тэхён стоял у выхода, прощаясь с каждым, желая хорошего отдыха, а внутри всё пело — они в Рио, они вместе, у них три дня.

***

      Экипаж собрался в зале прилёта, уставшие после рейса, но всё равно улыбающиеся. Кто‑то потягивался, разминая спину, кто‑то доставал из сумки термос с ещё горячим чаем. Разговоры шли легко: шутки про капризных пассажиров, воспоминания о тяжёлом перелёте, планы на ближайшее время здесь. Прокашлявшись и удостоверившись, что его слышит каждый из коллег, Сокджин объявил:       — Сейчас заселяемся в отель. Вылет обратно через 12 часов, рано утром. Чонгук, — он прищурился и лукаво посмотрел на альфу, — Вы с Тэхёном остаётесь?       — Да, — довольно кивнул Чонгук, помогая Тэхёну с чемоданом,— У нас мини отпуск. Ребята, весело заулюлюкав, улыбались, а Чимин, стоя рядом с Тэхёном, подмигнул ему и шутливо толкнул бедром в привычном жесте, ставший маленькой традицией. В авиации такие мелочи значат многое: они напоминают, что экипаж — это не просто коллеги. Это семья.       Автобус довёз их до отеля, который встретил их роскошью — мраморный холл, пальмы в вазонах, запах свежих цветов. Тэхён получил ключ от номера на верхнем этаже с видом на океан.       — Встречаемся в кафе? — спросил Чимин, зевая и прижимаясь к боку Юнги, — Ужин вместе, перед отъездом?       — Конечно, — ответил Тэхён.       Но когда они поднялись в номер, и дверь закрылась за ними, оказалось, что они рисковали пропустить этот самый ужин. Они не могли оторваться друг от друга, поцелуи у двери, одежда, падающая на пол, душ вместе, хотя обещали по очереди, и наконец, позволили себе немного полежать в огромной кровати. Уставшие, но счастливые.       — Добро пожаловать в Рио, — прошептал Чонгук, целуя Тэхёна в волосы.       — Добро пожаловать в наш отпуск, — ответил Тэхён, закидывая ногу на чужие бёдра и целую мужа под челюстью.       Немного спустя они спустились в кафе при отеле. Экипаж уже сидел за большим столом, пил кайпиринью и весело смеялся.       — Наслаждайтесь, — вдруг сказал Намджун, улыбаясь, и, салютуя Чонгуку стаканом с яблочным соком, добавил: — Рио — город для влюблённых.       Сок стекал по внутренней стенке стакана, ловя свет люстры и разбиваясь на капли, когда Намджун слегка наклонил бокал. Его запах — свежескошенная трава после дождя с чем-то древесным, заставлял рядом сидящего Сокджина невольно нервничать и давить порывы уткнуться носом в чужую шею. Не позволено. Пока что, усмехается он сам себе, упорность у него хватит.       Чонгук подмигнул другу улыбкой и лёгким кивком, выражая благодарность. Пальцы его левой руки постучали по столешнице — три коротких удара, старый код, придуманный за время работы, означавший «принято». А Тэхён взглядом пытался что-то сказать Сокджину, то и дело поглядывая на Намджуна. Старший же щурился, ладонь прижал к виску, будто проверяя температуру, и одними губами спрашивал: «Что, тебя дери, ты делаешь?»       Тэхён, закатив глаза, прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать смешок. Потом незаметно провёл большим пальцем по краю собственного стакана, словно обводя воображаемый контур чужих губ. Джин наблюдал за этим жестом и его брови поползли вверх, морщины на лбу собрались в рябь, а затем резко вниз, принимая форму удивлённого «а-а-а». Он отпил из своего стакана, глотнул дважды, хотя обычно делал это один раз и медленно перевёл взгляд на Джуна. Действительно, тот только что сам сказал про влюблённых, это ли не знак от Вселенной. Он наклонился к альфе и что-то прошептал тому на ухо, от чего тот поперхнулся соком и во все глаза уставился на сидящего рядом омегу, будто спрашивая: Серьёзно? Джин же игриво пожав плечами вернулся к своему блюду.       Они ели свежие морепродукты, фейжоаду, тропические фрукты. Пили — вино, коктейли, а кому-то пришлось обходиться водой с лаймом, самолёт сам себя не поведёт. Разговаривали о полётах, о планах, о том, как жизнь прекрасна.       Но в одиннадцать вечера Чонгук встал, подавая руку своему омеге, многообещающе играя бровями:       — Простите, коллеги, но на десерт у меня муж.       Все понимающе кивнули, а Тэхён покраснел, но тоже встал, прощаясь.       В номере их ждала луна, большая и жёлтая, вставшая над океаном. Повалив мужа спиной на кровать, Чонгук жадно целует его губы, руками пробираясь под чужую футболку, — Будешь главным десертом, — томно шепчет альфа, касаясь языком мочки уха.       Улыбаясь в поцелуй, Тэхен еле сдерживает спазмы смеха, упираясь ладошками в грудь Чона, отрываясь от сладких губ, возмущенно, но не без яркой улыбки, смотрит на альфу, легонько тыкая указательным пальцем в его грудь, — Меняемся местами, капитан, — отталкивает мужчину, принимая вертикальное положение, но на автомате раздвигает ноги, притягивая брюнета за края его футболки, снова затягивай в мокрый поцелуй.       Отвечая на еще один не менее возбуждающий и влажный поцелуй в который его утянули, Чонгук проходится ладонями от колен до бедер омеги, прижимаясь к нему как можно ближе. — Ты не осилишь, – хмынкул Чон, и крепче сжимая чужие бедра, проехался своим пахом об чужой, заставляя обоих невольно выдохнуть от удовольствия. — И я первый начал, значит десертом будешь ты, — продолжает Чон, перемещая руки к пуговице и молнии на джинсах парня, сразу освобождая от ненужной одежды с бельем. Опуская ниже перед раздвинутыми ножками Тэхена, альфа хищно облизнулся, словно перед добычей, которую сперва он подготовит для себя. Схватив баллончик со взбитыми сливками, который прихватил у бармена, пока вёл мужа к лифту, выдавливает как можно больше сливок на чужой член, прежде чем полностью вылизать возбужденный орган, смешивая сладость с солоноватой смазкой во рту.       Тэхён выгибается под ним дугой, спина отрывается от матраса, ладони судорожно впиваются в простыни, сминая их в мокрые складки, а грудь вздымается в такт судорожным вдохам, которые он делает широко раскрытым ртом. Лунный свет, проливаясь через панорамное окно номера, заливает всё вокруг серебристо-жёлтым сиянием, рисуя по его коже дорожки, которые контрастируют с тёмными, застывшими от прохлады и возбуждения сосками, с блестящим потом на вогнутом животе, с дрожащими мышцами бёдер, напряжёнными до предела.       Чонгук не спешит, он методично, почти церемониально вылизывает сливки, смешивая сладость с горьковатым вкусом пота и солоноватой смазкой омеги, его язык круговыми движениями обводит головку, собирает остатки белой пены с боков, спускается вниз по стволу, облизывает пульсирующие вены, возвращается к уздечке, задерживается там, вызывая у Тэхёна бесконтрольную дрожь во всём теле, потом снова берёт всё в рот, плотно обхватывая губами, создавая ритмичное всасывающее давление, пока бёдра омеги не начинают двигаться сами по себе, подталкиваясь навстречу, требуя большего.       Тэхён закидывает голову назад, шея вытягивается в изящной дуге, вены на ней пульсируют в такт сердцебиению, волосы растрёпанные и намокшие от пота, липнут к вискам. Его руки летят к голове Чонгука, пальцы впиваются в густые волосы, пытаясь либо остановить эту пытку, либо ускорить её, сам не понимая, чего именно хочет, лишь зная, что терпеть больше невозможно, что внутри всё сжалось в тугой узел, готовый разорваться. Чонгук чувствует это, как член в его рту пульсирует сильнее, как внутренние мышцы омеги готовятся к спазму и отстраняется, медленно, едва слышно выдыхая, его губы блестят от смеси слюны и смазки, зрачки расширены до предела, поглощая лунный свет, делающий глаза почти чёрными.       — Переворачивайся, — командует он, но голос дрожит, выдавая напряжение, сдерживаемое с трудом.       Тэхён послушно переворачивается на живот, подставляясь, его колени широко расставлены, ладони упираются в матрас, локти дрожат от веса тела и ожидания. Чонгук цепляет зубами мочку уха, спускаясь ниже, целует позвонки один за другим, оставляя влажный след по всей линии позвоночника, касается языком ямочки на пояснице, кусает за округлость ягодицы, оставляя там тёмный след зубов, и Тэхён вздрагивает всем телом, вжимаясь лицом в подушку, чтобы заглушить стон. Альфа разводит его бёдра ещё шире, пальцы впиваются в мягкую плоть внутренней стороны, оставляя там тёмные отпечатки, которые к утру станут сине-фиолетовыми, неизменными свидетелями этой ночи.       Он находит источник влаги, тёплую, густую смазку омеги, которая выделяется обильно, сигнализируя о готовности. Первый палец входит легко, скользко, вызывая у Тэхёна судорожный вздох, который он выпускает в подушку. Чонгук двигается медленно, круговыми движениями, растягивая, ища внутри ту самую точку, которая заставит омегу потерять остатки контроля, и находит её, нажимает туда, скручивает пальцы, и Тэхён выгибается спиной до щелчка в позвонках, лоб касается матраса, плечи напряжены до предела, внутренние мышцы пульсируют вокруг пальцев, пытаясь их вытолкнуть и удержать одновременно, создавая противоречивые импульсы, которые сводят с ума.       — Чон, прошу… — он оборачивается через плечо, глаза мутные, влажные, ресницы слиплись, щёки горят жаром, губы распухли от поцелуев и прикусов. — Хватит… хватит мучить.       — Чего хочешь? — Чонгук разводит пальцы в стороны, растягивая, готовя, его другая рука лежит на пояснице омеги, прижимая к матрасу. — Скажи словами и громко.       — Тебя, капитан, — выдыхает Тэхён, голос ломается, становится почти шёпотом, но в номере тихо, и Чонгук слышит каждый звук. — Внутри. Сейчас. Немедленно.       Чонгук выводит пальцы, хватает омега за бёдра, притягивает к краю кровати так, что ноги свешиваются, колени касаются матраса. Сам встаёт на колени между раздвинутых ног, одной рукой направляет себя, другой прижимает Тэхёна за поясницу, пальцы впиваются в кожу. Входит одним плавным, но глубоким толчком, не останавливаясь, пока бёдра не касаются ягодиц с глухим шлепком, пока Тэхён не вскрикивает в подушку, пальцы судорожно царапают простыни, оставляя там волокна под ногтями. Он чувствует каждый сантиметр пульсации, жара и твёрдости, которая заполняет до отказа, растягивая, заставляя внутренности адаптироваться к размеру.       Чонгук замирает, тяжело дыша, его грудь вздымается в такт вдохам, лоб касается спины омеги, пот смешивается. Он даёт секунду на привыкание, чувствуя, как вокруг него пульсируют мышцы, как Тэхён под ним дрожит, задерживая дыхание.       — Двигайся, — умоляет Тэхён, оборачиваясь снова, его взгляд встречается с одержимым, полный животной жадности взглядом Чонгука, — Пожалуйста, двигайся, капитан.       И Чонгук слушается. Начинает двигаться сначала медленно, почти церемониально, выходит до самого конца, оставляя только головку внутри, чувствуя, как мышцы омеги сжимаются, пытаясь удержать его внутри, потом возвращается обратно, вгоняя себя полностью, до упора, заставляя Тэхёна чувствовать каждый миллиметр, каждое движение, каждую секунду присутствия. Тэхён закатывает глаза, видит за закрытыми веками вспышки света, его рот открыт в немом крике, который не может вырваться, потому что воздуха не хватает.       — Быстрее, — просит он, голос сорванный, дребезжащий, он снова оборачивается, и его лоб касается лба Чонгука, пот смешивается, дыхание сбивается в один ритм. — Жёстче. Я выдержу.       Альфа ускоряется. Его бёдра шлепаются о ягодицы омеги, создавая глухой, ритмичный стук, который заполняет номер, смешиваясь со стонами, хриплыми выдохами, скрипом кровати. Руки Чонгука скользят вперёд, обхватывают талию, тянут Тэхёна к себе, меняя угол, и теперь каждый толчок приходится точно в цель, в ту точку внутри, которая заставляет Тэхёна видеть искры, заставляет его член, зажатый между животом и матрасом, пульсировать в такт движениям, готовясь к неминуемому.       — Ты мой, аморе — выдыхает Чонгук, наклоняясь над ним полностью, его грудь касается спины омеги, создавая липкое соприкосновение потных тел. — Повтори.       — Твой, — послушно повторяет Тэхён, голос едва слышен, он цепляется за простыни, за подушку, за всё, что может удержать, потому что земля уходит из-под ног, потому что он падает, падает, падает, — Всегда твой.       Чонгук цепляет его за волосы, откидывает голову назад, целует в приоткрытые губы, глотая стоны, передавая свои собственные. Ритм становится безжалостным — кровать скрипит, стучит о стену, матрас пружинит под их весом, лунный свет заливает всё вокруг, делая кожу серебристой, почти нереальной. Тэхён цепляется за его руку, впивается ногтями, оставляя полумесяцы на коже, которые будут печь при утреннем душе, будет напоминать о каждой секунде.       — Кончаю, — выдыхает он, и это звучит как предупреждение и мольба одновременно, как признание, которое невозможно сдержать. — Чон, я…       — Вместе, — отзывается Чонгук, его бёдра работают быстрее, глубже и безжалостно, он вгоняет себя в омегу до самого основания, замирая там, чувствуя, как вокруг него сжимаются мышцы в спазмах оргазма.       Оргазм накрывает Тэхёна волной, начинается от низа живота, сжимает внутренности вокруг члена мужа в ритмичных спазмах, разливается по всему телу, заставляя его кончить в простыню, не касаясь себя, трясясь, выгибаясь, теряя связь с реальностью. Чонгук заливает его теплом, рыча в его плечо, оставляя там след зубов, его тело напряжено в последнем толчке, потом обмякает, падает на омега сверху, придавливая его весом.       Они падают на бок, сплетённые и дышащие в унисон. Чонгук осторожно выходит из него, вызывая последнюю дрожь, но тут же притягивает омега к себе, укрывая собой, как одеялом, целуя плечи, шею, влажные от слёз ресницы, Тэхён плакал, не заметив этого сам, плакал от переполнявших его чувств, что сжимали грудь до боли. Луна всё ещё стоит над океаном, теперь она кажется меньше, утонувшая в звёздах, но всё ещё смотрит в их окно, серебристая свидетельница.       — Десерт был отменным, — шепчет Тэхён, уткнувшись носом в грудь мужа, а Чонгук целует его виски, влажные от пота. Рука скользит вниз по спине, останавливается на пояснице, притягивает так, что между ними не остаётся пространства.       Тэхён улыбается в темноту, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Он прижимается ближе, укладывая голову на плечо мужа, ногу перебрасывает через его бёдра, запутываясь в простынях и в нём самом. В номере тихо, только вырвавшиеся дыхание, Тэхён засыпает первым, его губы всё ещё приоткрыты в лёгкой, довольной улыбке, пальцы расслабленно лежат на груди Чонгука. Альфа долго смотрит на него, разглядывая в полумраке черты, которые знает лучше своих собственных, целует влажные ресницы, шепчет что-то невнятное о любви, и тоже отпускает сознание, улыбаясь в темноту, где пахнет их переплетёнными запахами сандалового лотоса.

***

      Утро встретило их солнцем, пробивающимся сквозь жалюзи. От жары, от непривычной тишины, от запаха океана, который просачивался даже сквозь стёкла, Тэхён проснулся первым. Судя по времени, Тэхён кинул быстрый взгляд на наручные наручные часы, которые лежали на прикроватной тумбочке, почти десять утра, их экипаж уже улетел, они остались тут вдвоём. От этой мысли Тэхёну хотелось запищать и ребячески подрыгать ногами в воздухе.       Чонгук спал, раскинув руки, его лицо было расслабленным, почти детским. Тэхён лежал на боку, наблюдая за ним с нежной улыбкой на лице, изучая каждую черту. Шрам на брови, полученный в учебном полёте, родинку на скуле, которую Чонгук считал непривлекательной, а Тэхён обожал, она была излюбленным местом для его поцелуев, лёгкую щетину, покрывающую скулы.       Он провёл пальцем по губам Чонгука, и те приоткрылись, захватив кончик пальца зубами.       — Доброе утро, аморе — перехватив чужое запястье, прошептал Чонгук, не открывая глаз. — Ты смотришь?       — Всегда смотрю, — ответил Тэхён, опуская взгляд и закусывая нижнюю губу, — Ты красивый.       Чонгук открыл тёмные, сонные, полные любви, глаза. Его губы тронула нежная улыбка и он притянул Тэхёна к себе. Обнявшись, под шум кондиционера и далёкий плеск волн, они полежали так ещё, пока солнце не поднялось выше и не стало невыносимо жарким.       Завтракали они на балконе — фрукты, которые Чонгук купил в лавке на углу, пока Тэхён принимал душ, сыр, хлеб, крепкий кофе по-бразильски. Омега чуть в обморок не упал от счастья, когда альфа принёс ему любимый бразильский кофе из местной кофейни. Капи, которого они оставили дома, был бы в восторге от запахов, но сейчас его заменяла чья-то кошка, видимо из прилегающего рядом к отелю дома, которая забежала к ним на балкон, мурлыча и требуя лакомства.       — План на день? — спросил Тэхён, надкусывая манго. Сок стекал по его пальцам, и Чонгук, не сводя с него глаз, протянул салфетку.       — Статуя Христа. Сахарная голова. Пляж Копакабана. И всё, что успеем, — Чонгук улыбнулся, и не выдержав, отобрал салфетку, которую сам же и подал, подтянул руку Тэхёна к своим губам, сцеловывая сладкие капли, — Никуда не торопимся. У нас есть время.       Тэхён с жадностью наблюдал за действиями мужа, мысленно уговаривая взять себя в руки, иначе они все три дня проведут в постели, хоть кто-то из них должен держать голову более-менее холодной. Хотелось насладиться красотой страны.       Они оделись легко, из имеющейся сменки, что они всегда берут с собой — Чонгук в белые льняные брюки и голубую рубашку с закатанными рукавами, открывающую загорелые предплечья, Тэхён в светлые бежевые брюки и белую рубашку из тончайшего хлопка, которую заправил только с одной стороны, оставив другую навыпуск. На ноги у обоих удобные лоферы, и солнцезащитные очки.       Рио встретил их жарой, шумом, запахами выхлопных газов, жареного мяса, океана и цветов. Они взяли такси до Корковадо, машина взбиралось по серпантину, и Тэхён прижимался к двери, жадно глядя в окно, запоминая каждую деталь красоты чужой страны. Дорога была узкой, с одной стороны отвесная скала, а с другой — пропасть, за которой мелькали крыши фавел. Чонгук сидел рядом, его рука уверенно лежала на колене Тэхёна, периодически сжимая его.       — Нервничаешь? — спросил Чонгук, в голосе звучала улыбка.       — Я не боюсь высоты, — ответил Тэхён, но его пальцы впивались в подлокотник.       — Я не об этом, — Чонгук сжал его колено.        Тэхён посмотрел на него. Он выглядел моложе, чем в форме капитана. Моложе и свободнее. Он наклонился к альфе, оставляя легкий поцелуй на чужом подбородке, бросая после полный игривости взгляд.       — Я взбудоражен, — признался Тэхён, коротко вздыхая.       Они пересели на туристический поезд, по типу фуникулёр, что поднимался к вершине, и Тэхён чувствовал, как уши закладывает от перепада давления. Вагон был набит туристами. Японцы с камерами, американцы в шортах, и сами бразильцы в ярких рубашках. Чонгук стоял позади него, обрамляя своим телом, защищая от толпы.       — Смотри, — прошептал он, когда вагон вышел из туннеля.       Тэхён ахнул, округляю глаза до комичных размеров.       Рио огромный, хаотичный и прекрасный город. Лагуна, океан, пляжи, зелёные холмы, трущобы на склонах, небоскрёбы вдали. Всё это было в дымке, в тропической влаге, в золотом свете утра, и казалось совсем нереальным, картинкой из журнала, к которой невозможно прикоснуться. Всё это заставляло омегу хотеть расплакаться от переизбытка переполняющих его положительных эмоций.       — Ещё выше, — сказал Чонгук, и его дыхание защекотало ухо.       Статуя Христа появилась внезапно, сначала рука, потом голова, потом весь силуэт, возвышающийся над городом. Тэхён замер, забыв дышать. Он видел фотографии, видел фильмы, но это было другое. Масштаб и собственное присутствие. Они вышли на смотровую площадку. Ветер был сильным, тёплым, всё ещё пахнущим океаном и чем-то сладким, тропическими цветами, может быть, или просто свободой. Тэхён шёл к краю, а Чонгук шёл рядом, глядя, чтобы омега, не замечающий ничего вокруг, кроме впереди стоящей статуи, не нажил себе неприятностей.       Статуя была ближе теперь, огромная, с раскинутыми руками. Тэхён видел детали, складки одежд, мышцы плеч, лицо, смотрящее вниз на город с выражением, которое он не мог определить. Сострадание? Величие? Благословение?       — Я мечтал об этом, — тихо сказал он, дрожащим голосом.       Чонгук обнял его сзади, уместив подбородок на плече. Они стояли так, в обнимку, перед лицом Христа. Тэхён всё же почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Туристы фотографировал их, не спросив разрешения, но они не возражали. Пусть будет доказательство, что они были здесь вместе.       — Спасибо, — прошептал он, вжимаясь в сзади стоящего мужа, — Спасибо, что привёз меня сюда.

***

      Сахарная голова оказалась другой, технологичной, современной, с кабинками, поднимающимися по тросам. Сверху вид был ещё лучше, океан со всех сторон, пляжи, зелёные холмы, трущобы на склонах, контрастирующие с небоскрёбами.       Они гуляли по центру, забрели в старый квартал Санта-Тереза, где узкие улочки были усыпаны мозаикой, на каждом углу играла музыка, а стены были разрисованы граффити — яркими, политическими, прекрасными. Тэхён фотографировал всё, начиная цветами на балконах, стариков, играющих в домино, заканчивая детьми, бегающих с мячом. А Чонгук фотографировал его, такого увлечённого, счастливого, его Тэхёна в этом волшебном городе. Обедали они в маленьком кафе, где хозяйка, пожилая омега, накормила их фейжоадой, которую готовила три дня, и не приняла денег, узнав, что они в медовом месяце, хотя это была ложь, их медовый месяц был пять лет назад, но они не поправили её. Они и ощущал себя такими же счастливыми и любящими, как пять лет назад.       Пляж Копакабана встретил их волнами, песком, толпами людей. Они сняли обувь, прошлись по воде, и Тэхён визжал, когда холодные волны накрывали его лодыжки. Чонгук смеясь, подхватывал его на руки, забегал в воду по колено, а Тэхён обнимал его за шею, крича от радости и страха одновременно.       — Ты сумасшедший! — крикнул он. — Я намочил брюки!       — Они высохнут, — спокойно отвечал Чонгук, целуя его прямо там, среди купающихся, волейболистов, и продавцов кокосов. — Я люблю тебя, аморе.       Они лежали на песке, закрыв глаза от солнца, неизменно держась за руки. Время текло медленно, лениво, как волны. Прижавшись к плечу Чонгука и слышал его сердце, стучащее ровно, Тэхён даже немного задремал.       Вечером, когда солнце начало клониться к океану, окрашивая небо в оранжевый и розовый, они пошли искать местный паб. Нашли его в переулке недалеко от отеля, маленький, с деревянными столами, с фотографиями старых кинозвёзд на стенах, с барменом, который знал всех по имени.       Внутри было тепло, шумно и бесконечно весело. Местные пили пиво и танцевали так, будто завтра не наступит, их бёдра вращались, руки взмывали, пот стекал по шеям и впитывался в ткани. Музыка — самба, бачата, фанк — лилась из старых колонок, и воздух был густым от запахов.       Чонгук и Тэхён сели за столик в углу, заказали кайпиринью, крепкую, с лаймом, со льдом, который трещал в стаканах, пока бармен мешал коктейли. Чонгук взъерошил смоляные волосы, и выглядел он таким расслабленным, таким молодым, без своих погон, без ответственности за сотню душ на борту, что Тэхён не мог отвести от него глаз. Он смотрел, как альфа смеётся чему-то, как касается стакана губами, как кадык движется при глотке, и чувствовал, как в груди разливается нечто тёплое, давно знакомое, но всё ещё способное застать врасплох.       — Танцуешь? — спросил Чонгук, глядя на танцпол, где пара кружилась в объятиях бачаты. Близко, слишком близко для посторонних глаз, но здесь никто так не считал, в местных пабах это нормально, и это завораживает.       — Когда-то учился, — улыбнулся Тэхён, отпивая из своего стакана, а под столом он немного шкодничал, скинул с одной ноги лофер и носком тянулся по ноге мужа вверх, дразня, — Пока учился в академии, записался в кружок латиноамериканских танцев. Думал, пригодится для снятия стресса.       Чонгук замер, стакан застыл у его губ. Он медленно опустил его, лёд звякнул о стекло, а взгляд потемнел. Носок скользил по щиколотке, подбирался выше, к икре, к запретному пространству под тканью брюк.       — И пригодилось? — голос Чонгука стал ниже, чуть грубее.       — Иногда, — Тэхён отпил коктейль, улыбаясь, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по телу, но больше от собственной дерзости. Носок добрался до колена, кружил там, словно разведчик перед штурмом. — Но давно не танцевал.       Он слегка надавил, и Чонгук резко выдохнул, достаточно шумно, привлекая взгляды соседнего столика. Тэхён улыбнулся, невинно, как кот, который только что опрокинул вазу и притворился, что это ветер.       — Ты играешь с огнём, — прошептал Чонгук, наклоняясь через стол, его рука исчезла под скатертью, нашла колено Тэхёна и сжала, не больно, но настойчиво, обещая.       — Я знаю, — ответил Тэхён, и его глаза вызывающе блеснули в полумраке паба.       Носок наконец отступил, но не потому что испугался, а потому что в этот момент к их столику подошёл местный  молодой омега, с тёмной кожей, белоснежной улыбкой и движениями, текучими, как у кошки.       — Извините, — сказал он на ломаном английском, музыкальном, как сама речь португальского. — Вы очень красивы. Хотите танцевать? Бачата?       Он протянул руку Тэхёну открыто, без притворства. Тэхён в лёгкой растерянности посмотрел на Чонгука. В глазах его альфы плясали огоньки. Желание. Разрешение. Угроза, что всё ещё вернётся к этой игре под столом, но позже, когда не будет свидетелей.       — Иди, — прошептал Чонгук, расслабленно откидываясь на спинку стула, но рука его осталась на колене Тэхёна, сжимая сильнее, чем нужно, оставляя память. — Я хочу посмотреть.       Тэхён неловко нащупывая лофер носком, надевая его в спешке, после чего с улыбкой повернулся к омеге и взял протянутую тёплую, влажную от жары, чужую руку, Вышел на танцпол. Музыка сменилась — медленная, чувственная бачата, с гитарой и голосом, полным страсти, с той особенной бразильской грустью, которая звучит как счастье, переведённое на другой язык. Чонгук наблюдал за каждым движением, за изгибом спины, за тем, как ткань рубашки натягивается на плечах, за ладонью, которая ненадолго коснулась губ, прежде чем взять чужую руку, и обещал себе, что эта игра закончится только когда он решит.       Тэхён помнил как танцевать. А тело помнило лучше разума, шаг в сторону, поворот бёдер, волна, проходящая по позвоночнику, от копчика до затылка. Он закрыл глаза, отдаваясь музыке, чувствуя ритм в крови, в пульсе, в том месте, где когда-то билось раненое сердце и любовью залеченное. Его партнёр вёл уверенно, но Тэхён чувствовал на себе другой горячий, тяжёлый, принадлежащий Чонгуку, взгляд.       Он открыл глаза и нашёл его. Чонгук сидел, уже наклонившись вперёд, локти упирались в колени, руки сцеплены так, что костяшки белели. Его тёмные, почти чёрные в полумраке, глаза следили за каждым движением Тэхёна, за каждым изгибом его тела, за каждым взмахом рук, описывающим воздух, будто пишет слова, которые нельзя произнести вслух. В них читалось голодное желание и восхищение, смешанное с гордостью. Той особенной гордостью альфы, который до сих пор не может поверить своему счастью, что этот омега, этот человек, этот свет целиком и полностью его.       Тэхён танцевал для него. Забыл о партнёре, о пабе, о Рио, о земле под ногами. Он двигался, зная, что Чонгук смотрит, и каждое движение было посвящено ему. Волна бёдер, падение вниз, медленный подъём, руки, рисующие круги в воздухе, словно очерчивая границы их пространства. Он был красив, он знал это не тщеславно, а с благодарностью  к телу, которое помнило, к рукам, которые не дрожали, к Чонгуку, который научил его не стесняться своей красоты. И он хотел, чтобы Чонгук видел. Видел и никогда не забывал.       Музыка кончилась. Тэхён поблагодарил партнёра, но тот уже отпускал его, понимая без слов и улыбнувшись, пожав плечами, отступая перед тем, что было очевидно даже в темноте. Тэхён шёл к Чонгуку сквозь толпу, и время замедлилось, каждый шаг отмерялся сердцебиением, каждый вздох был глубже предыдущего. Чонгук встал, его рост, ширина плеч и мощь казались ещё более внушительными в этом полумраке, где все остальное теряло чёткость. Они встретились у края танцпола, и Чонгук протянул руку:       — Мой черёд, аморе.       Тэхён кладёт ладонь в его, и мир снова обретает насыщенные, почти болезненно яркие, цвеиа. Новая песня, что ещё медленнее, ещё чувственнее, с басом, который отдаётся в груди, а не в ушах. Чонгук притягивает его близко, так что их тела соприкасаются от груди до бёдер, от колен до висков, где пульсируют жилы. Одна рука на талии, другая сжимает пальцы Тэхёна, и они начинают двигаться.       Чонгук не так хорошо знает бачату, но ему это не нужно. Он чувствует Тэхёна, каждое его напряжение мышц, каждый вздох, каждый удар сердца, которое билось быстрее, чем музыка. Они качаются вместе, бёдра соприкасаются, отталкиваются, снова сходятся. Чонгук ведёт твёрдо, уверенно, как пилотирует самолёт в шторм, зная, что может, зная, что рискует, и Тэхён следует, растворяясь в нём, теряя границы, где кончается он и начинается Чонгук. Они кружатся, и лица их близки, так близки, что дыхание смешивается. Чонгук видит капельки пота на висках Тэхёна, видит, как он прикусывает губу, оставляя след зубов на мягкой плоти, видит золотые искорки в его глазах, отражение люстр, отражение чего-то внутреннего, что горит только для него. Он хочет его. Здесь. Сейчас. Немедленно. Хочет, чтобы мир исчез, остались только они, этот ритм и эта близость.       Музыка достигает кульминации, гитара кричит, голос рвётся к высоте, теряя слова, превращаясь в чистое звучание. Чонгук крутит Тэхёна, тот откидывает голову, его шея изгибается, уязвимая, прекрасная, с той самой родинкой под ухом, которую Чонгук знает лучше своих рук. Альфа, не сдерживая тихого рыка, который рождается где-то в груди, опускает губы к любимой шее, касается кожи языком, чувствуя солёный вкус пота, вдыхая аромат — свой, его, их общий, смешанный, почти наркотическим.       Тэхён стонет, едва слышно, но Чонгук слышит, он всегда слышит, даже когда звука нет. Он поднимает голову, их глаза встречаются, и в них — всё. Годы службы, ночи страха, утра радости, свадьба под дождём, обещания, данные шёпотом, этот момент.       Чонгук целует его. Не так, как целуют в публичных местах. Он целует его по-настоящему, язык вторгается в рот Тэхёна без спроса, губы обжигают, давят и требуют, отнимают воздух и возвращают его уже другим, одним на двоих. Рука на талии сжимается, пальцы впиваются в плоть сквозь ткань, и Тэхён чувствует боль и удовольствие, власть и отдачу, конец и начало. Вокруг них аплодируют бразильцы с широкими улыбками, смеющиеся глазами. Кто-то свистит, кто-то кричит что-то непереводимое, вроде, благословение, может быть, или просто радость за чужое счастье. Но они не слышат. Они целуются, пока не заканчивается воздух, пока мир не начинает кружиться быстрее, чем они сами, пока музыка не стихает, уступая место биению их собственных сердец.       — Пойдём, — горячо выдыхает Чонгук в его губы,  — Пойдём отсюда.       Тэхён кивает, не в силах говорить, горло сжато, голова кружится, ноги едва держат. Они выходят из паба, Чонгук прижимает Тэхёна к себе за талию, носом зарываясь в мягкие волосы, вдыхая запах, который узнал бы с закрытыми глазами среди миллиона других, а ночной прохладный воздух Рио обжигает разгорячённое личико омеги.       Они идут к отелю, но сворачивают на пляж. Колечки пены лизал босые ноги Тэхёна, лоферы они сняли, когда только зашли на пляж, когда он, покачиваясь, сделал ещё одн шаг ближе к кромке воды. Легкая рубашка, некогда идеально облегающая его фигуру, теперь немного сбилась вбок, открывая соблазнительную линию плеча. Ветер играл с его волосами, развивая их. Песок тёплый, мягкий, волны шепчут что-то своё, вечное.       — Аккуратнее, аморе, — раздался хрипловатый голос за его спиной, Чонгук поймал его за локоть, когда он снова покачнулся       — Я в порядке, — хихикнул омега, обернувшись к мужу, его щёки пылили румянцем, а в голосе сквозила беззаботная легкость.       Мужчина усмехнулась, подходя ближе к Тэхёу и обнимая его з плечи. Их тела соприкоснулись и они оба ощутили тепло, несмотря на ночую прохладу. Далеко, у кромки воды, горели огни кафе, откуда доносилась музыка — джаз, лёгкий и пьянящий.       Тэхён узнаёт мелодию. Он замирает, хватая Чонгука за руку:       — Слушай. Это... это же...       — Свей, — заканчивает Чонгук, и его голос слега дрожит. — Майкл Бубле. Наша песня.       Они стоят, прислушиваясь. Музыка плывёт по воздуху, разносится волнами, смешивается с шумом прибоя. Это их песня по которую они танцевали на свадьбе, та песня, которую Чонгук включал в самые трудные моменты, когда Тэхён был в зоне боевых действий, а он в небе над ней, беспомощный и молящийся.       — Ты помнишь? — спрашивает Тэхён, и его голос звенит, как стекло.       — Всё помню, — Чонгук обнимает его сзади, подбородок упирается в плечо. — Как ты выглядел в том смокинге. Как плакал, когда произносил клятвы. Как я чуть не разбил самолёт от волнения, когда вернулся с первого боевого вылета, зная, что ты ждёшь.       Тэхён поворачивается в его объятиях. Луна освещает их — полная, огромная, желтоватая, она висит низко над океаном, отражаясь в мокром песке. Они начинают танцевать. Медленно и неуклюже, не так, как в пабе, не для зрителей. Просто качаются на месте, обнявшись, шагая по кругу, который сужается, пока не остаются только они. Чонгук напевает под нос  низко, фальшивя, пропуская слова, но ловя мелодию. Его голос смешивается с голосом Бубле, с шумом волн, с сердцебиением Тэхёна, который слышит его ухом, прижатым к груди. Тэхён смеётся, звук этот рвётся изнутри, непослушный и счастливый. Он уткнулся лицом в грудь Чонгука, вдыхает запах       — У нас ещё есть вино, — вспоминает Чонгук, как они по дороге от паба зашли в маленькую лавку, и достаёт из сумки бутылку. Местное, дешёвое, но и они не ценители. — Хочешь?       — Хочу, — Тэхён отпивает прямо из горла, капля стекает по подбородку, теряется в вороте рубашки. Теплое, сладковатое, похожее на сок переспелых ягод. Он передаёт бутылку, и Чонгук пьёт, не вытирая горло, куда только что касались его губ. Пьёт, глядя на него прищурившись, это тоже поцелуй.       Они садятся на песок, альфа первый, широко расставляя ноги, Тэхён устраивается между, прижимается спиной к его груди. Волны подбираются близко, оставляют мокрые следы на их лодыжках, холодные языки, которые тут же уходят, обещая вернуться.       — Смотри, — Чонгук указывает на луну, и его подбородок скользит по виску омега, — Видишь? Море светится.       И правда — волны, разбиваясь о берег, оставляют за собой светящиеся полосы. Планктон, фосфоресценция, научное объяснение — но сейчас это кажется магией, чудом, созданным для них двоих.       — Как в тот раз, — шепчет Тэхён. — Помнишь? На Мальдивах, после того рейса, когда ты чуть не...       — Не говори, — Чонгук целует его в макушку, отпивая немного вина, — Это было давно. Мы другие сейчас.       — Другие, — соглашается Тэхён, умиротворённо прикрывая глаза, — Лучше. Они пьют вино, смотрят на луну, разговаривают о пустяках — о Капи, о том, как отец Чонгука, должно быть, уже испортил собаке характер, избаловав в край, о следующем рейсе, о том, что, может быть, купить дом побольше, с садом.       — С детской? — спрашивает Чонгук тихо, и Тэхён замирает.       Они никогда не говорили об этом вслух. Опасность их пошлой работы, не менее нынешней, нестабильность мира, страх — всё это держало эту тему за семью печатями. Но сейчас, под луной Рио, пьяные от вина и любви, они могут.       — С детской, — кивает Тэхён, и его голос дрожит. — Двумя. Для альфочки и омежки. Или для двух альфочек. Или...       — Или для омежек, — заканчивает Чонгук, обнимая его крепче. — Как скажешь. Главное, что со мной.       Они целуются. Медленно, нежно, с привкусом вина и соли. Но поцелуй неизбежно перерастает в страстный — Чонгук прикусывает зубами подбородок Тэхёна, тот откидывает голову, предоставляя шею. Альфа кусает там, где пульсирует артерия, не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, метку, знак.       — Мой, — шепчет Чонгук, и это не звучит как собственность, Тэхён бы с уверенностью сказал, что из уст его мужа это звучит как клятва.       — Твой, — отвечает Тэхён, и его пальцы запутываются в волосах Чонгука.       Чонгук откидывается на песок, тащит Тэхёна за собой. Тот разворачивается, ложится сверху, накрывает своими губами чужие. Они целуются, пока музыка не кончается, пока кафе не закроется, пока луна не склонится к самому горизонту. Прохладные волны ласкают их ноги, и они смеются, потому что мокрые, песчаные и невероятно счастливые. Эта поездка была им нужна как никогда.       — Пойдём домой, — говорит наконец Чонгук, поднимаясь и вытряхивая песок из волос. Он протягивает руку Тэхёну, тянет вверх. — Ты замёрз.       — Не замёрз, — хохлится Тэхён, но Чонгук замечает, как он дрожит, а зубы стучат друг о друга, и качает головой.       Они идут по пляжу, обнявшись, оставляя следы в мокром песке, сначала два ряда, потом один, когда Тэхён отвлекается на ракушку и отстаёт, а следом снова на два. Вино допито, бутылка брошена в мусорку у дороги, но лёгкое опьянение осталось, сладкое, как их любовь.       В отеле их ждёт душ, горячий и, конечно, парный, где они моют друг друга, Чонгук массирует плечи Тэхёна, находит там узлы напряжения, разминает их пальцами и немного губами. Где они снова целуются под струями воды, никуда не спеша.       Потом падая на огромную кровать, они любят друг друга медленно, нежно. Тэхён вплетая своих дрожащие пальцы в чужие мокрые пряди, сжимает и оттягивает в стороны, при особо сильных ударах по чувствительному комку нерв внутри. Сам подмахивает бёдрами навстречу, и тянется к своему возбуждению, обхватывая его, и хватает буквально пару раз, чтобы омега излился в руку, пачкая свой оголённый торс. Оглушительный и яркий оргазм, Тэхён пытается сморгнуть большие разноцветные круги перед глазами и плотно сжимает член мужа в себе, практически не давая возможности двигаться, и под ритм бешено стучащего сердца, тянется за очередной порцией поцелуев, сминая чужие губы.       Тэхён засыпает на груди Чонгука, его волосы пахнут шампунем и солью и ими. Его дыхание ровное и доверчивое, такое бывает только у тех, кто знает, что его прикроют и защитят. Чонгук смотрит в потолок, одной рукой гладит любимого по спине и думает о том, как прекрасна его жизнь. Как она дарит вторые шансы. Как ведёт их вместе, сквозь войны и миры, сквозь небо и землю, сквозь всё, что могло их разлучить, но не разлучило. А луна за окном, всё та же, которая видела их на пляже, клонится к горизонту, уступая место солнцу, которое вот-вот взойдёт над Рио.