Капитан, аморе мио.

      Утро принесло неприятности.       Тэхён проснулся резко, без промежутка между сном и бодрствованием, сразу в острой, выкручивающей, до тёмных пятен перед глазами, боли, которая схватила живот и заставила его согнуться пополам, прижавшись лбом к коленям. Он попытался встать, чтобы добежать до ванной, но ноги подкосились, мышцы совсем не слушались, и он упал на колени у кровати, ухватившись за простыню одной рукой, другой сжимая живот, где всё сжалось в тугой, пульсирующий узел.       — Чонгук, — выдохнул он, голос звучал чужим и сорванным, слишком тихим для того, чтобы разбудить кого-то.       Но Чонгук проснулся мгновенно, то ли причина тому военная привычка, то ли альфа-инстинкт, неважно. Он подскочил на кровати, дезориентированный взглядом мгновенно нашёл бледного Тэхёна, в холодном липком поту, сжимающего живот обеими руками и дрожащего. Сердце альфы сжалось до боли, до физического ощущения, будто кто-то сжимает его в кулаке.       — Что случилось? — он уже был рядом, колени глухо стукнули о пол, руки подхватили Тэхёна под плечи, поднимая и укладывая обратно в постель, поправляя подушки, укрывая одеялом, хотя омега и так горел. — Тэхён, посмотри на меня. Где болит?       — Живот... — прошептал Тэхён, побелевшими губами, — Тошнит… Мне плохо, Чонгук.       Чонгук не паниковал. Он никогда не паниковал, ни когда был в воздушном бою над бескрайним океаном, ни при посадке с отказавшим двигателем, когда земля приближалась слишком быстро, ни сейчас, когда его мир сжался до размеров этого номера, этой кровати, этого хрупкого маленького омеги. Его руки были уверенными, почти автоматическими, отработанные движения, два пальца на запястье, ладонь на лбу, потом он уже тянулся к сумке, в которой всегда лежали их переносная аптечка, которую они всегда брали с собой, на всякий подобный случай. Слава Будде.       — Отравление, — сказал альфа минуту спустя, когда Тэхёна начало рвать, и Чонгук успел подставить мусорное ведро, единственное, что оказалось под рукой, держа его за плечи, поддерживая, пока тело омеги содрогалось в бесконтрольных спазмах. — Вчерашняя фейжоада. Или устрицы, или, твоего папу, всё вместе. Дыши, малыш, просто дыши, я здесь.       Тэхён лежал на боку, обняв подушку, его била крупная дрожь, зубы стучали. Чонгук сидел на полу возле кровати, на уровне чужих глаз, вытирал лицо омеги влажным полотенцем, помогал полоскать рот водой из стакана, который держал сам, потому что руки Тэхёна тряслись слишком сильно. Давал таблетки от тошноты, целуя виски, в мокрые от пота волосы, не обделяя внимание и чужие дрожащие пальцы.       — Прости, — похрипел Тэхён, когда приступ немного отпустил, он откинулся на подушку, устало прикрывая глаза, — Я испортил тебе отпуск...       — Молчи, — сказал Чонгук мягко, целуя его в мокрый лоб. — Ты — мой отпуск. Просто лежи, я позабочусь.       И он позаботился. День, который должен был стать прогулками по набережной, экскурсиями в старый город, ужином на закате, превратился в дежурство у постели. Чонгук звонил в службу номеров, ровным и вежливым голос заказывал кипяток, лёд и минералку. Менял полотенца, когда омега потел от лихорадки, и держал за руку, когда боль и тошнота снова накатывали, поднимая волны, от которых Тэхён задыхался.       Тэхён страдал молча, сжимая зубы, но не жаловался. Шутил, слабо и хрипло, с перерывами на отдышку, но шутил, потому что видел, как Чонгук напрягается, и хотел разрядить.       — Как я тебе такой? — с вымученной улыбкой спросил Тэхён, когда лихорадка чуть отпустила, a он смог приоткрыть глаза и увидеть альфу, который не отходил ни на минуту, сидящего на полу с ноутбуком на коленях, чтобы быть рядом, — Знаешь, в фильмах обычно наоборот: красавица ухаживает за больным принцем. А тут какой-то обмен... не по курсу.       — Ты прекрасен, — ответил Чонгук, нежно улыбаясь, сжимая его пальцы, проверяя пульс, который уже ровнее. — Даже когда блюёшь.       — Романтик, — усмехнулся Тэхён, и глаза его на мгновение засветились теплом, которое нельзя было скрыть даже в самом слабом состоянии.       К вечеру лихорадка спала, отступила, как отлив. Истощённый Тэхён наконец заснул настоящим сном, без судорог и пробуждений, лицо расслабилось, лоб разгладился, а губы чуть приоткрылись, он дышал ровно и доверчиво, словно ребёнок. Чонгук сидел рядом, не отпуская его руку, пальцы лежали на запястье омеги. Он смотрел на этого человека, который прошёл через ад военных госпиталей, который спасал жизни под обстрелом, вытаскивал раненых из-под завалов, который теперь лежал беспомощный, доверившийся ему полностью, и чувствовал ту же боль, что и тогда, когда Тэхён был в зоне боевых действий, а он не мог быть рядом, мог только ждать, молиться, терять рассудок от бессилия.       Но сейчас он был рядом. Мог защитить. Мог просто быть.       Когда Тэхён проснулся, уже темнело за окном, луна поднялась над океаном, он чувствовал себя лучше, всё ещё слабо, опустошённо, как после долгого забега, но лучше. Он открыл глаза и увидел Чонгука рядом, смотрящего фильм тихо, почти без звука, чтобы не разбудить, на отложенном на пол ноутбуке. Экран отливал ему в лицо бледным, прерывистым светом, и в этом свете альфа выглядел усталым, но спокойным. Тэхён улыбнулся, его муж выглядел упрямо спокойным.       — Гу, — позвал Тэхён грубым, от прошедших спазмов и сухости, голосом.       Чонгук поднял глаза, и в них мгновенно отразилось облегчение, он подскочил, склоняясь над кроватью, ладонь автоматически легла на лоб Тэхёна, проверяя, не вспыхнула ли лихорадка снова.       — Ты проснулся, — голос был тихим, осторожным, словно боясь спугнуть этот момент. Тэхён прищурился, привыкая к полумраку, и слабо улыбнулся, губы треснули от сухости, и Чонгук тут же потянулся к прикроватному столику, где стоял стакан с водой, из которого торчала трубочка для удобства.       — Пей, — он поднёс её к губам омеги, придерживая затылок другой рукой, пальцы зарылись в мягкие, вспотевшие волосы.       Тэхён послушно отпил, вода была прохладной, с лимоном, и он почувствовал, как горло разжимается, как язык обретает вкус. Он провёл кончиком языка по губам, увлажняя их, и Чонгук, заметив это, взял тюбик гигиенической помады, той самой, что Тэхён использовал всегда, с лёгким персиковым запахом.       — Открой, — попросил он, и Тэхён послушно приоткрыл рот, глядя на него снизу вверх, ресницы дрожали. Чонгук аккуратно провёл помадой по нижней губе, затем по верхней, медленно, внимательно, словно рисовал что-то важное. Его большой палец задержался на уголке рта, смазывая остатки, и Тэхён невольно приоткрыл губы шире, коснувшись кончиком языка пальца альфы. Чонгук прищурился, но руку не отдёрнул, наоборот — невесомо провёл большим пальцем по нижней губы, щекоча, и Тэхён прикусил его, нежно, без давления, просто удерживая в своей теплоте.       — Хулиган, — прошептал Чонгук, улыбаясь, и наконец отнял палец, но тут же заменил его губами — лёгким, солоноватым поцелуем, без языка, просто прикосновением, как печать. — Как себя чувствуешь?       — Как после бомбёжки, — честно ответил Тэхён, когда они отстранились на перерыв для дыхания, и пытаясь улыбнуться, — Но живой. Что смотришь? — он кивнул в сторону ноутбука.       — "Касабланка", — Чонгук сел на край кровати, тыльной стороной ладони поглаживая его щёку, проверяя температуру, не замечая, что делает это уже сотый раз за день. — Досмотрел почти до конца.       — Включай заново! — Тэхён приподнялся на подушках, и Чонгук тут же подложил ещё одну, поддерживая спину. — Посмотрим вместе.       — Ты уверен?       — Уверен, а ещё я хочу... — прошептал он, отодвигая одеяло, делая место. — Чтобы ты был рядом, а не на полу, — Тэхён поднял ладонь, легонько, почти игриво коснулся его губы кончиками пальцев.       Альфа, принимая игру, укусил эти пальцы нежно, без давления, просто кончиками зубов зацепил кожу, заставляя Тэхёна хихикнуть, задержал на секунду и отпустил. Поднялся, снял толстовку, под ней оказалась простая белая футболка, прилипшая к спине от долгого сидения. Он пошёл в ванную, вернулся с мокрым полотенцем, осторожно вытер лицо омеги, шею, ключицы, руки, медленно, с нежностью, которую тот заслужил за весь этот день молчаливого мужества. Потом помог ему присесть, уложил подушки так, чтобы было удобно, потянулся к ноутбуку, перетащил его на край кровати, кликнул мышкой, запуская фильм сначала, и сам лёг рядом, наполовину приподнявшись на локте, чтобы видеть и экран, и его лицо.       — Если станет плохо, скажи сразу. — серьёзно попросил альфа, — Без мужества. Договорились?       — Договорились, — кивнул Тэхён.       Они смотрели чёрно-белый, старый, но не менее прекрасный фильм с невозможной любовью, с аэродромом, с туманом, с «Оскаром» в кармане пальто. Чонгук принёс тёплый куриный бульон, заказанный из ресторана при отеле. Бульон был прозрачным, с золотистой каплей жира на поверхности и зеленью. Тэхён медленно ел маленькими глотками, пока альфа держал тарелку одной рукой, а другой — его свободную руку, переплетая пальцы, касаясь костяшек, касаясь запястья, где была его любимая татуировка лотоса.       — Ты знаешь, что я всегда хотел? — тихо спросил Тэхён, переводя взгляд с экрана, где Хамфри Богарт смотрел на Ингрид Бергман с такой же любовью, какую он видел сейчас в глазах Чонгука. В комнате пахло бульоном и солью, за окном — океаном и ночью. — Что? — Чонгук отставил тарелку, полностью поворачиваясь к нему, и лунный свет лёг ему на плечо, выхватывая ресницы.       — Чтобы ты был моим доктором. Чтобы лечил меня, когда я болею. – омега надул губы,— Забавно, правда? Ты – пилот, я – врач, но хочу, чтобы ты был моим врачом, только ты. Чонгук улыбнулся, и в его глазах было столько нежности, что Тэхён чуть не заплакал, как много вмещается в один взгляд.       — Я всегда буду твоим доктором, — сказал он тихо, уверенно, как клятву. — И пилотом, и телохранителем. — альфа щёлкнул по чужому носу, — И всем, что тебе нужно, даже если ты будешь мучить меня латынью.       Тэхён хрипло рассмеялся, и потянувшись, обвил рукой шею Чонгука, притягивая его ближе, лбом коснувшись лба:       — Тогда рецепт мой первый такой, — заговорщицки зашептал, — Поцелуй, три раза в день и до еды.       — Передозировка, — прошептал Чонгук, целуя в уголок губы, в щёку, в шею, где бил уставший, но ровный пульс. — Я не отвечаю за побочные эффекты.       — Какие? — Тэхён запрокинул голову, давая доступ, и Чонгук целовал ключицу, вырез футболки, мокрый от пота ворот, двигаясь выше, к уху.       — Слабость в коленях, учащённое сердцебиение, зависимость.       — Звучит... как моя норма, — выдохнул Тэхён, и Чонгук усмехнулся, дыхание горячим облаком задело мочку уха.       Они досмотрели фильм до конца, до знаменитой фразы о прекрасном знакомстве. Тэхён плакал тихо, беззвучно, слёзы катились по щекам, но он не стыдился, потому что плакал не от слабости, он был очень эмоционально эмпатичным, его грудь переполняло чувство прекрасности момента, благодарности, от чувства дома, которое было в человеке рядом. Человеком, который держал его тарелку, который сидел на полу с ноутбуком, который не отходил ни на минуту.       Чонгук молча промокал его слёзы кончиком указательного пальца, затем большим, медленно, бережно, целовал в веки и в виски, шептал что-то невнятное и успокаивающее, пока плач не перешёл в тихое, ровное дыхание.       — Спи, — прошептал он, гладя по волосам, по затылку, по хребту, пока не достиг поясницы, и там рука остановилась, лежала на своём месте, тяжёлая и тёплая. — Я здесь.       Тэхён снова уснул почти сразу, уходя под воду сна легко, без борьбы. Альфа выключил ноутбук, оставив только лунный свет, который лился через окно серебряной дорожкой, ложился на простыни, на одеяло, на растрёпанные волосы омеги. Чонгук укрыл его одеялом до подбородка, поправил край, чтобы не продуло, сам лёг рядом, обняв, утыкаясь носом в макушку Тэхёна, где волосы пахли природным ароматом, смешанным с его собственным.

***

      Омега проснулся по-настоящему голодным, он лежал, прислушиваясь к себе, проверяя  нет ли тошноты, боли или тревожной тревожной дрожи. Ничего. Только чистый, светлый голод, звенящий, как пустая чашка. Он улыбнулся в подушку, глаза ещё закрытые, и потянул руку в сторону, где должен был быть Чонгук, постель была пуста, но тёплая – видимо альфа ушёл недавно, тепло его тела ещё дремало в простынях. Тэхён открыл глаза, моргнул в раннем солнечном свет, проникающим сквозь жалюзи, и услышал шум открывающейся двери.       Чонгук вошёл в номер с подносом, балансируя им одной рукой, другой придерживая дверь. На подносе Тэхён заметил тосты с авокадо, размятым вилкой и посыпанным перцем, яйцо пашот с текучим желтком, маленькую миску свежих ягод: клубники, голубики, малины, блестящих от росы, и две чашки чая с лимоном. Омега на мгновение надулся, хотя сам понимал, что кофе в его положении будет не кстати.       — Аморе, — Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что Тэхён почувствовал, как что-то сжимается в груди, — Как самочувствие?       — Голодный, — ответил Тэхён, садясь в постели, подпираясь подушками. — Это хороший знак?       — Лучший, — Чонгук поставил поднос на колени омега, сел рядом, на край кровати, не сводя глаз.       Тэхён взял тост обеими руками, почти жадно откусывая. А следом удовлетворительно мычит, облизывая губы, авокадо было мягким, сливочным, а хлеб хрустел. Он жевал медленно, осторожно, но с удовольствием, которое невозможно было подделать. Чонгук наблюдал за тем, как он макал яйцо в желток, размазывая его по тосту и съел всё, не оставив крошки, потом забрал миску с ягодами, выбирая их пальцами, по одной.       — Может, сегодня не выходить? — предложил Чонгук, когда Тэхён пил чай, обеими руками обхватив чашку, грея ладони. — Просто полежим, посмотрим фильмы, и я закажу ещё бульон.       — Ни за что, — отрезал тот, ставя поднос на тумбочку, поворачиваясь к альфе всем корпусом. — У нас остался один полный день. Я не собираюсь проводить его в номере, смотреть в стену, пока ты носишься со мной, как с больным ребёнком.       — Ты не больной ребёнок, — возразил Чонгук мягко, убирая прядь волос с его лба. — Ты мой герой, который просто немного устал.       — Герой хочет гулять, — Тэхён ухватился за его руку, прижал к своей щеке, потёрся носом о костяшки. — Чонгук, я чувствую себя действительно хорошо, доверься мне.       Они вышли в город поздним утром, когда солнце уже припекало, но ещё не было невыносимым. Тэхён был немного слабее обычного, шаги его были чуть короче, дыхание учащённое, а рука чаще ищет руку Чонгука, пальцами впиваются в его ладонь, ища опору. Но глаза продолжали горели прежним огнём, который не гас ни в больницах, ни в зонах боевых действий, ни сейчас, в этом чужом городе, после не прикольных выкрутасов желудка.       И им повезло.       В центре города, на площади, начинался фестиваль, уличный праздник в честь какого-то святого, с музыкой, танцами, уличной едой, запахами, цветами, жизнью в её самой прекрасной форме. Улицы были украшены разноцветными флагами, перетянутыми от балкона к балкону, развевающимися на ветре.       — Пойдём! — воскликнул Тэхён, голос сорвался на радостный крик, слишком громкий, и он сам услышал это, засмеялся, прикрыв рот ладонью. — Чонгук, пойдём, пожалуйста, я хочу туда.       Чонгук не мог ему отказать. Он никогда не мог.       Они погрузились в плотную и до ужаса шумну толпу, Тэхён сразу достал телефон и начал снимать всё, начиная танцующими детей в ярких костюмах, с перьями и блёстками, пожилых альф за барабанами, их руки в мозолях, а глаза закрытые, тела раскачивающиеся в ритме, который они знали с рождения, заканчивая омегами с цветами в волосах.       — Сфотографируй меня, — просит Тэхён, но Чонгук усмехается, он не нуждался в просьбе, он уже снимал, уже ловил эти моменты: Тэхёна с мороженым в руках, с кусочком настоящего кокоса на верхушке, который он отламывал зубами, смеясь, с липкими губами. Тэхёна, танцующего с местным пожилым омегой, оба смеющиеся и неуклюжие. Тэхёна под конфетти, которое сыпалось с балкона и застревали в его волосах.       — Ты выглядишь, — Чонгук опустил телефон, смотря на него, — Как сказка, которую я не заслужил.       — Заслужил, — Тэхён подошёл ближе, встал на цыпочки, поцеловал его в уголок рта, где осталась кокосовая стружка. —Я здесь, чтобы напоминать.       Они ели горячий пастель, который оказался приятно хрустящим и с жареным сыром, тянущимся между зубами, Чонгук держал, пока Тэхён откусывал, оставляя маслянистые капли на пальцах альфа, а потом облизывал их. Сначала указательный, потом средний, потом безымянный, глядя Чонгуку в глаза, с языком, который был тёплым и липким от сыра.       — Ты издеваешься, — жалобно, чуть ли не проскулил, а в его глазах Тэхён видел искры тяжёлой жадности.       — Никогда, — прошептал Тэхён, но глаза смеялись.       Пили кокосовый сок прямо из кокоса, соломинками, конкурируя, кто быстрее допьёт, смеясь, когда сок стекал по подбородку, по шее, в вырез футболки. Чонгук вытер его салфеткой, но потом, не выдержав, поцеловал там, где капля остановилась, прямо в ямочке над ключицей, где кожа была солёной и тёплой.       Тэхён был осторожен с едой, пробовал понемногу, ждал реакции, следил за своим телом. Но Чонгук следил за каждым его укусом и это было так мило, так заботливо, что Тэхён позволял себе иногда притворяться — брать что-то острое, жареное, запрещённое, только чтобы видеть, как Чонгук напрягается, как его брови сходятся, как он уже тянется, чтобы отнять, но Тэхён улыбался, показывал, что это всего лишь кусок хлеба, и Чонгук расслаблялся, хмыкал и целовал его в макушку за шалость.       — Ты всё ещё хулиган, — шептал он, и Тэхён смеялся, прячась в его плече.       На площади они нашли фотографа, старика альфу с винтажным полароидом, с кожаным чехлом на ремне через плечо, с пятнами проявителя на пальцах, с улыбкой, которая говорила, что он видел слишком много влюблённых пар, но всё ещё находил это потрясающим.       — Давай, капитан, — с весёлой улыбкой, которая не сходила с его лица практически всё время, почти пропел Тэхён, и они встали перед стеной с ярким, абстрактным граффити, как сам Рио. Чонгук положил руку на талию Тэхёна, а омега прислонил голову к его плечу, оба смеялись и оба смотрели друг на друга, вместо объекта камеры.       — Смотрите сюда, — попросил фотограф, на ломаном английском, но они не послушались.       — Я смотрю туда, куда хочу, — прошептал Чонгук, чтобы слышал его только муж, и тот покраснел, но глаза не отвёл.       Фотограф щёлкнул затвором, и белая плёнка медленно проявлялась, становясь цветной.       — Красивые, — сказал фотограф, отдавая снимок, осторожно, за край, чтобы не оставить отпечатков. — Влюблённые.       — Да, — согласился Чонгук, пряча фотографию в кошелёк, рядом с их свадебной, — Очень влюблённые. Спасибо.       Они гуляли до вечера, когда фестиваль достиг апогея — фейерверки взрывались над головой, музыка становилась громче, танцы неистовыми, заполняющими улицы. Они танцевали тоже, медленно, среди толпы, не обращая внимания ни на что. Чонгук держал его за талию, Тэхён положил голову на его плечо, и они качались, не в такт музыке, а в такт своему дыханию на двоих.       — Завтра домой, — грустно сказал Тэхён, когда они шли к отелю, счастливые и немного уставшие, ноги тяжёлые, руки всё ещё сплетённые.       — Домой, — согласился Чонгук, — Но, тем не менее, это начало.       Тэхён посмотрел на своего альфу. На мужчину, который прошёл с ним через огонь и воду, через госпитали и войны, через болезни и отравления, который выбрал его, который каждый день выбирал его снова и снова.       — Начало чего? — спросил он.       — Нашего счастья, — Чонгук остановился под фонарем и звёздами Рио, которые были другими, чем в Сеуле, но всё так же настоящими. Он обнял его и бережно поцеловал в губы, — Это только начало, Тэхён. У нас ещё столько впереди. Столько городов. Столько дней, когда ты будешь просыпаться рядом со мной.       Тэхён улыбнулся, и в этой улыбке сплелось всё, прошлое, настоящее и будущее. Они шли дальше, держась за руки, а за их спинами оставался город, который дал им три дня вечности, впереди — дом, их Капи, работа и рутина. Но самое главное — впереди они были вместе.       — Спасибо за Рио. — прошептал Тэхён, когда они уставшие поднялись в номер и уже легли в постель.       Чонгук повернулся к нему, нашёл его губы темноте и коротко поцеловал. Он плотнее накрыл их лёгкой простынёй, перекинул руку через талию омега, уложил ладонь на его живот, чуть поглаживая. Тэхён прижался спиной к его груди, рука легла поверх руки Чонгука, переплетая пальцы. Они дышали в унисон, засыпая, и луна смотрела на них сквозь окно — та самая, большая и жёлтая, что вставала над океаном три ночи назад, свидетель их любви.

***

      Три дня в Рио превратились в воспоминания, фотографии и в песок в чемоданах, из-за которого омега часа два смотрел на мужа укоризненным взглядом. Тэхён и Чонгук сидели в зале ожидания международного терминала Галеана, омега читал книгу, но страницы не задерживались в памяти, потому что всё его внимание было обращено на мужа, который хмурясь проверял что-то в телефоне, но улыбка быстро разгладила черты лица, стоило только сообщению от папы засветиться на экране: Капитан в порядке, съел всю морковь и половину бутерброда старшего альфы-генерала, и сейчас они оба лежали на диване животом кверху смотрели какое-то незамысловатое реалити-шоу.       — Готов к долгому пути? — спросил Чонгук, убирая телефон после того, как умиляющийся Тэхён передал ему его обратно.       — Дубай, потом Сеул, — кивнул он. — Знакомо.       Они летели бразильской авиакомпанией, партнёром их корейской, код-шеринговое соглашение, всё официально. Боинг 777-300ER, тот же тип, который Чонгук пилотировал сотни раз, но сейчас он сидел в бизнес-классе, у иллюминатора. Тэхён по привычке занял место в проходе, сейчас это без надобности, он просто гражданский путешественник, но, если есть возможность беспрепятственное прийти на помощь, он её не упустит.       Молодой, может, лет двадцати двух, бортпроводник, проходивший мимо, ярко улыбнулся им, но Тэхён невольно подметил сильно выделяющиеся нервные движения. Он был новеньким, омега понял это сразу, по тому, как тот трижды проверил их посадочные талоны, а пальцы очевидно дрожали, застёгивая ремень демонстрационного манекена при инструктаже.       — Добро пожаловать на борт, — изрядно высоким голосом сказал парень, — Приятного полёта.       Взлёт был обычным. Чонгук смотрел в иллюминатор, без энтузиазма наблюдая за крыла и закрылков, а Тэхён, мечтающий отвлечь себя от рабочих привычек, читал инструкцию по безопасности, хоть и знал её наизусть, аж на трёх языках. Первые два часа полёта прошли в спокойствии. Сначала альфа предложил посмотреть фильм вместе, но Тэхён, отказавшись, задремал на его плече, поэтому Чонгуку пришлось надеть оба наушника самому и погрузиться в сюжет боевика. Через час они уже ели предложенный экипажем обед, состоящий из куриного филе и риса, и пили свежевыжатый сок из натуральных бразильских фруктов, которое Чонгук заказал отдельно.       А потом началось, что-то, что грозило превратиться в настоящий кошмар.       Сначала почувствовалась лёгкая вибрация, едва заметная. Затем их тряхануло резкий толчком, как будто от удара под днище. Самолёт дрогнул, и Тэхён, снова задремавший от безделия, открыл глаза, мгновенно проснувшись.       — Турбулентность? — спросил он, подняв взгляд на мужа, который уже смотрел на потолок, где были индикаторы, его челюсть сжалась, свет едва заметно моргал.       — Нет, — ответил он тихо, находя руку омеги, и на автомате большим пальцем поглаживая тату лотоса чуть выше запястья. — Это другое.       Самолёт содрогнулся снова, на этот раз гораздо сильнее. Пассажиры вокруг зашевелились, тревожно перешёптываясь друг с другом. Свет в салоне моргнул, но затем стабилизировался. Чонгук услышал, как двигатели изменили тон, это было совсем не критично, но заметно, для обученного уха. Мощные двигатели, каждый из которых выдавал сто пятнадцать тысяч фунтов неукротимой тяги, вдруг перестали действовать слаженно. Правый двигатель, словно устав от борьбы с воздухом, начал медленно сбрасывать обороты, и в этой несинхронности, альфа знал точно, таилась угроза.       — Правый двигатель, — прошептал Чонгук, наклоняясь к уху Тэхёна, — Режим работы нестабильный. Вероятно, помпаж.       Повторное воспламенение в камере сгорания.       Сигнал «пристегните ремни» вспыхнул красным, после чего по салону зазвучал голос командира, он говорил с акцентом, но уверенно, следуя регламенту.       — Уважаемые пассажиры, просьба занять места и пристегнуть ремни. Мы проходим зону нестабильного воздуха. Пожалуйста, оставайтесь на местах.       Омега краем глаза заметил, как Чонгук медленно и почти незаметно отстегнул ремень безопасности, готовясь встать, но прежде он запустил пальцы в карман брюк, видимо, проверяя была ли там его пластиковая карточка члена экипажам голограммой, которую он носил всегда, даже в отпуске.       — Чонгук, — предупредительно сказал он, с нажимом смотря на Чонгука.       — Я знаю этот тип, — ответил альфа, не глядя на него. — Я пилотировал его пять лет. Это не просто турбулентность, а серьёзная неисправность двигателя.       Самолёт встряхнуло вновь, серией ударов, словно гигант бил по корпусу с разных сторон. Чонгук чуть не рухнул на Тэхёна, выброшенный из кресла ремнём, который он только что отстегнул. Тот в свою очередь схватился за штанину альфы, пропустив как минимум четыре удара сердца. Это даже был не толчки, Тэхён сравнил бы это так, будто их встряхнули за шиворот, как собак. Потолочные панели задрожали, кислородные маски не выпали, значит, система цела, но Тэхён увидел, как над головой пассажира в проходе чемодан соскользнул с полки, медленно, как в замедленной съёмке, и ударился о подлокотник с глухим звуком, от которого зазвенело в зубах. Пассажиры закричали не единым хором, а фрагментировано, каждый со своим страхом: женщина впереди Тэхёна повторяла одно и то же слово на португальском, быстро, молитва или ругательство, он не различал. Мужчина у иллюминатора хватался за ручку, костяшки белели, но лицо было пустым, в глазах то, что Тэхён видел в госпиталях: отказ принимать информацию. Шок. Его мозг выключал сознание, чтобы не видеть конец.       Тэхён увидел, как бортпроводник, тот самый молодой, побежал к упавшему багажу. Его движения были неправильными, хаотичными, он не смотрел под ноги, не контролировал положение тела, руки метались, словно не слушались. В них читалась паника, чистая и беспомощная. Он не смотрел на пассажиров, не контролировал ситуацию в салоне, а просто бежал — от страха, к страху, не зная, что делать с этим чемоданом, который лежал на проходе, как невозможная загадка.       — Сидеть! — крикнул Тэхён ему, наплевав на то, что он здесь вообще-то обычный пассажир, неумеющий права так грубо общаться с экипажем, но сейчас он использует командный голос, который не применял со времён армии. — Пристегнитесь немедленно!       Парень, замерев, посмотрел на него, расширив глаза. Было видно, как тот не понимал кто он такой, чтобы командовать. Но Тэхён уже не смотрел на него, он с тревогой смотрел на Чонгука, который стоял в проходе, держась за спинки кресел и идя вперёд к кабине пилотов. Его походка была уверенной, центр тяжести низко, руки готовы к рывку при внезапной турбулентности, это было профессиональная техника, отработанная годами, но Тэхён видел, как напряжены плечи, как сжаты пальцы на спинках кресел — белые костяшки, выпирающие сухожилия.       — Чонгук! — позвал он, но муж не обернулся, и не потому, что не услышал, а потому что каждая секунда считалась.       Тряска усилилась. Ощущалось, что самолёт начал падать, и Тэхён бы не сказал, что сильно и безвозвратно, метров сто, скорее всего, но пассажиры почувствовали невесомость в животе, ту самую, от которой хочется крикнуть, но голос не выходит. Она усилила их панику, заставляя повышать голос всё громче, хвататься за чужие руки, молиться вслух. Тэхён отстегнул ремень, несмотря на опасность, и поднялся. Его медицинский мозг уже работал, оценивая риски: травмы от незакреплённых предметов, психогенные реакции, кардиологические риски у пожилых пассажиров. Он видел женщину в третьем ряду, которая хваталась за грудь, рот раскрыт, глаза застыли. Но он упрямо шёл за мужем, так же цепляясь за спинки, шагая широко, как на качке корабля, колени согнуты, корпус наклонён вперёд. Но Чонгук впереди, у перегородки бизнес-класса и кабины пилотов, столкнулся со старшим бортпроводником — омегой лет сорока, с опытом в глазах и страхом в дрожащих руках.       — Капитан Чон, — сказал он быстро и чётко, показывая карточку члена экипажа, — Вы знаете, что происходит?       Старший посмотрел на карточку, потом на него, потом снова на карточку. Альфа видел, как тот колебался, он тоже знает протокол и правила.       — Правый двигатель, — выдохнул он наконец дрожащим голосом, на мгновение прикрывая глаза, — Предупреждение о перегреве турбины. Индикатор EGT превышает шестьсот пятьдесят градусов Цельсия, — Чонгук поморщился, температура выхлопных газов перевалила за критический порог, — Пилоты... пытаются стабилизировать. Возможно, помпаж с последующим отказом системы охлаждения.       Чонгук кивнул — он понял технические детали. Температура выхлопных газов критический параметр, превышение семьсот градусов Цельсия — разрушение лопаток турбины, обломки в потоке, повреждение всего двигателя.       — Отойдите от кабины, — потребовал Чонгук, понимая, что просит нарушит правила, что сейчас сам подписывает старшему бортпроводнику заявление об увольнении.       — Я не могу, — он покачала головой. — Протокол...       Самолёт содрогнулся так сильно, что сзади стоящий Тэхён ударился плечом о спинку кресла, и услышал крик молодого омеги бортпроводника, тот стоял у перегородки эконом-класса, и его лицо было искажено ужасом. Он кричал не слова, он издавал просто звук, чистый страх, разносимый по салону. Это было опаснее, чем любая турбулентность — паника заразна, вызывает массовую истерию, травмы при попытках бежать, сердечные приступы.       — Заткнись! — рявкнул Тэхён, подходя к нему, он схватил его за плечи, повернул к себе, заставил смотреть в глаза. Его пальцы нащупали пульс на чужом запястье — сто сорок ударов, тахикардия из-за стрессовой реакции, — Смотри на меня. Смотри!       Парень замолчал, дрожа, его губы шевелились без звука.       — Вы бортпроводник? — спросил Тэхён жёстко, без сочувствия. — Вы обучены? Как вас зовут?       — Лу… Лукас, — выдохнул тот.       — Лукас, — Тэхён не отпускал его взгляда, его пальцы твёрдо впивались в его плечи, — Я доктор Ким. Военный хирург, 8 лет в авиационной медицине. Ваш пульс очень высокий, Вы в состоянии острого стресса. Сейчас Вы дышите со мной. Вдох на четыре счёта. Раз. Два. Три. Четыре.       Он демонстрировал, грудь поднималась медленно, ровно. Молодой омега повторял, автоматически, глаза фокусировались на его лице.       — Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. — Он контролировал, наблюдая за цветом его кожи — бледность, гипервентиляция, риск гипокапнии. — Ещё раз. Вдох.       Через три цикла его пульс замедлился до ста десяти, дыхание стало глубже. Тэхён продолжал говорить, используя техники когнитивной перегрузки — отвлечь от паники конкретными задачами.       — Теперь Вы идёте в хвост, — мягким тоном сказал Тэхён, разворачивая парня в нужном направлении, — Проверьте ремни каждого пассажира, смотрите в глаза, находите тех, кто в шоке, они будут бледные, с холодным потом и замедленной реакцией. Их Вы приподнимаете ноги и даёте воду если просят. Поняли?       Омега кивнул, уже ровнее, взгляд стал куда осмысленнее, чем несколько минут ранее.       — С теми, кто паникует делайте дыхательную гимнастику, как я показал. Не говорите им «успокойтесь», это бесполезно. Говорите конкретно: «Дышите со мной. Смотрите на меня». Вы – якорь. Если Вы паникуете, то и они тоже. Если вы контролируете себя, они доверяют. Это приказ, Лукас. Медицинский приказ.       Лукас не кивнул сразу. Он замер на полсекунды, Тэхён видел, как в его глазах что-то щёлкнуло, не мгновенно, а с усилием, как рубильник в темноте. Потом чужие плечи выпрямились, подбородок поднялся, руки перестали дрожать. Не потому, что страх ушёл, а он просто отодвинул его в сторону, в ту же область, куда Тэхён отодвигал свой, когда лазил под обстрелом. «Якорь», — повторил Лукас себе, не вслух, губами. — «Я – якорь». И пошёл в хвост, не бегом, а широким шагом, держась за спинки, как Тэхён показал, проверяя ремни, наклоняясь к пассажирам, говоря что-то тихое и ровное.       Тэхён наблюдал за ним, но быстро развернулся в другом направлении. Чонгук исчез за перегородкой, старший бортпроводник, должно быть, всё-таки открыл дверь. Омега побежал следом, сердце колотилось в горле, но руки были готовы к любой задаче. Если пилоты в стрессе, если системы падают одна за другой, ему нужно быть там, где принимаются решения. Не потому, что он пилот. Потому что он военный хирург с восьмилетним опытом авиационной медицины, и его задача — оценить состояние экипажа, удержать их работоспособными, пока самолёт ещё в воздухе. Он ворвался в кабину не как супруг, а как врач, который знает: в критической ситуации человек с высоким пульсом и гипоксией мозга принимает решения на сорок процентов хуже. Он был там, чтобы не дать им ошибиться от усталости.       В кабине было тесно. Два человека в форме — два пилота. Главный пилот, альфа с седой бородой, держал штурвал, его лицо было сконцентрировано, напряжено. Второй пилот работал с приборами, что-то кричал на английском и с сильным акцентом по рации, быстро и неразборчиво.       Чонгук стоял у двери, его спина была прямой, руки сложены за спиной. В другой ситуации Тэхён бы усмехнулся этой уверенной позе капитана. Но сейчас он заметил, как Чонгук не резко повернулся, не отвлекаясь от приборов, а плавно, как будто шея поворачивалась сама, по старой привычке искать его взгляд. Их глаза встретились на долю секунды. Тэхён не улыбнулся, не кивнул, он просто смотрел, и в этом взгляде было: «Я здесь. Ты дышишь. Дыши дальше». Чонгук не ответил улыбкой, он ответил дыханием, ровным, четыре на вдох, четыре на паузу, шесть на выдох, тот самый ритм, который Тэхён вбивал в него ночами после боевых вылетов, когда Чонгук просыпался в холодном поту, не различая, где сон, где реальность. И вернулся к панели.       — Капитан, — сказал он громко, перекрывая гул двигателей. — Я капитан Чон, корейская авиация, более четырёх тысяч часов налёта на данном типе. Могу помочь.       Главный пилот бросил на него быстрый взгляд, оценивая. В его глазах читалось недоверие, конечно, Чонгук чужак, альфа не уверен, что тот не лжёт, хоть и видит карточку, это колоссальные риски, ответственность, возможное расследование, потеря лицензии.       — Нет, — отрезал он. — Пройдите на свои места и пристегнитесь! Мы справимся.       Самолёт вздрогнул, накренился вправо на несколько градусов, но достаточно, чтобы желудок подпрыгнул, чтобы пассажиры в салоне вскрикнули. Главный пилот выдохнул сквозь зубы, его руки напряжённо работали со штурвалом, компенсируя манёврами, мышцы предплечий выпирали под рукавом. На приборной панели вспыхнул новый индикатор — красный, пульсирующий, как рана. Система индикации параметров двигателя, кричала о проблеме, цифры менялись, прыгали, требовали внимания.       — Правый двигатель отказал, — ровным, натренированным голосом сказал второй пилот, но Тэхён услышал непонятную натянутую нотку, которая появляется, когда человек держится за край пропасти, — Температура выхлопных газов превысила семьсот двадцать градусов, автоматическое отключение. Переход на один двигатель. Запрос аварийной посадки. — мужчина прокашлялся, подтянул рацию, чётко произнося, — Мэйдэй, мэйдэй, отказ двигателя, запрашиваю экстренную посадку.       — Где? — спросил главный пилот, не отрывая глаз от приборов, голос сорвался на полтона.       — Ближайший — Момбаса, Кения. Сорок пять минут на одном двигателе. Ветер двести сорок градусов, пятнадцать узлов, полоса ноль три.       — Сорок пять минут на одном в этой турбулентности? — главный покачал головой, — Давление в двигателе на максимум, расход топлива критический. Ищи альтернативу.       — Нет альтернативы в радиусе четырёхсот миль.       Самолёт содрогнулся снова, на этот раз гул был сбивчивым, то обрываясь, то вздымаясь вновь с противным скрежетом. Чонгук напрягся, напряжённо наблюдая, как второй пилот повернулся к командиру, его лицо побледнело, на висках проступил пот. Но хуже всего были глаза, в которых застыло тяжёлое, почти осязаемое осознание: ситуация ускользает из-под контроля. — Левый двигатель... — он осёкся, проглотив остаток фразы.       — Я вижу, — перебил главный пилот, голос был тихим, но в нём читалось напряжение, как у натянутой струны, — Нестабильность горения, возможно, загрязнение воздухозаборника пеплом или птицами. Но он всё ещё работает       — Капитан, с вашего разрешения. — не выдержал Чонгук, шагнув вперёд, руки оторвались от спины, готовые действовать, — Я знаю эту модификацию. Проблема с управлением тягой в условиях турбулентности заводской дефект этой серии. При резких изменениях угла система двигателей даёт неправильный расчёт топливовоздушной смеси, вызывая перегрев. Есть обходной алгоритм — ручной режим, ограничение на восемьдесят пять процентов мощности, компенсация закрылками.       Главный пилот повернул голову и долго в него вглядывался, взвешивая за и против. Его взгляд метался между Чонгуком, приборами, за их спины — туда, где сидят сотни жизней, которые ждут его решение, которое станет либо приговором либо помилованием. Чонгук всё понимал, он стоял неподвижно, давая время, давая возможность оценить. Но потом капитан кивнул, коротко, одним движением подбородка.       — Садитесь, Кан уступи место.       Второй пилот подскочил, освободив кресло. Чонгук сел, его руки нашли приборы с первого касания, как руки пианиста находят клавиши. Он не смотрел на Тэхёна, полностью сосредоточенный, но сказал, не оборачиваясь:       — Тэхён, проверь пилотов.       Тэхён, поджав губы, первым подошёл к главному пилоту, встал так, чтобы не мешать обзору, но видеть лицо. Седой бородатый мужчина был бледен, пот выступил на висках, и точно не от жары, омега нащупал пульс на шее, насчитывая сто восемнадцать ритмичных ударов. А артериальное давление, судя по цвету лица и венам на шее, повышенное.       — Вас укачивает? — спросил Тэ тихо, используя нейтральный медицинский тон, который не вызывает защитной реакции. — Головокружение, тошнота?       — Я в порядке, — отрезал тот, не отрывая глаз от приборов, челюсть сжалась сильнее. — Не отвлекайте.       — Пульс высокий, — сообщил Тэхён, отступая, он своё дело сделал, информация дана, решение за пилотом, — Верхнее артериальное, предположительно, сто шестьдесят плюс. Вы в состоянии острого стресса, капитан, это влияет на принятие решений. Рекомендую тридцать секунд дыхательной гимнастики.       — Позже. — не унимался тот, и Тэхён снова поджав губы, отвернулся к следующему. Он знал этот ответ, он сам давал его сотни раз. Но это самое «позже может никогда не наступить.       Второй пилот был моложе, тридцать пять, может, сорок. Его руки работали с консолью навигации, вводя данные посадки, но Тэхён заметил, как левая дрожала, едва заметно, но дрожала, кончик пальца постукивал по кнопке, не попадая, потом попадал, потом снова промахивался. Мелкий моторный тремор, признак адреналинового перенапряжения.       — Дайте руку.       Второй пилот посмотрел на него, потом на главного. Тот кивнул, не отрываясь от штурвала. Пилот протянул левую руку.       — Вы в состоянии острого стресса, — заключил Тэхён, после проведения ряда манипуляций, и глядя прямо в глаза, —  Смотрите на меня, — Тэхён сжал его плечо, используя тактильный якорь, метод, которой он постоянно пользовался в военной медицине для фиксации внимания. — Дышите со мной. Вдох на четыре, задержка на четыре и выдох на шесть. Считаем в уме. Раз. Два. Три. Четыре.       Он делал это и сам, показывая, и пилот повторял, автоматически, подчиняясь авторитету в голосе. Тэхён наблюдал за зрачками, которые ужались и фокусировались, признак активации парасимпатической нервной системы, перехода из «бей или беги» — в состояние покоя и переваривания. Через десять секунд пульс замедлился, через двадцать — ещё. Тэхён окинул взглядом руки пилота Кана, замечая, что тремор практически сошёл на нет, пальцы лежали ровно.       — Хорошо, — выдохнул Тэхён. — Продолжайте работать. Я рядом, если симптомы вернутся.       Он отступил к стенке, оставаясь в поле зрения обоих пилотов, готовый подскочить. Его взгляд метался между приборами, он читал их, не так хорошо, как Чонгук, но достаточно, чтобы понять: давление левого двигателя близко к максимуму, температура масла в норме, но топлива, на время их полёта до аварийной посадки — критически мало. И гидравлика, индикаторы мигали жёлтым, давление в системе B снижено, вероятно, повреждение линии от вибрации правого двигателя.       Чонгук работал экономно, применяя все практики по дыханию, которым его учил муж, уверенно двигая руками по консоли. Он что-то тихо и техническим языком говорил главному пилоту, Тэхён улавливал только обрывки: ручное управление тягой, ограничение мощности, компенсация подъёмной силы закрылками, контроль температуры.       — Шасси, — сказал вдруг Кан, срывающимся голосом, — Индикатор шасси не отвечает на команду опускания. Гидравлика системы B — давление тысяча восемьсот при норма три тысячи.       Тэхён посмотрел на панель, замечая мигающий красным индикатор шасси. Они не убраны? Не опущены? Он не знал, что хуже — для посадки нужны опущенные, но если они не убраны после взлёта, это тоже проблема.       — Ручное управление, — спокойно, как будто объедал погоду за завтраком, сказал Чонгук, — Капитан, я займусь.       Главный пилот кивнул, он держал штурвал двумя руками, локти упирались в бока, поза стабилизирующая, но плечи поднялись, напряглись. Чонгук же наклонился к нижней панели, его пальцы нашли рычаги ручного управления шасси, это альтернативная система, работающая от электропривода, а не от гидравлики. Он работал вслепую, чувствуя, не видя, а Тэхён знал это движение, видел его сотни раз, когда Чонгук чинил что-то дома.       — Левый стабилизируется, — сказал Чонгук. — Но правый... — он не договорил, но все понял. Мёртвый двигатель создавал лобовое сопротивление, вращался ветром, и требовал компенсации рулём направления.       Турбулентность усилилась. Самолёт начало трясти, непрерывной, бешеной вибрацией, как стиральную машину с несбалансированным барабаном как старый автобус на разбитой дороге, только в сотни раз сильнее, только в тысячи раз опаснее. Показания критические для пассажиров с сердечно-сосудистыми заболеваниями, для детей, для беременных, для всех, кто не знал, что такое падать с неба.       — Высота! — крикнул Кан, тяжело дыша и вовсе глаза уставившись на панель, словно цифры могли спасти его, если смотреть достаточно долго.       Тэхён увидел цифры на высотомере, они стремительно уменьшались, прыгая, как сумасшедшие. Быстро, слишком быстро. Чонгук напряжённо заиграла желваками, их скорость снижения — тысяча пятьсот футов в минуту, при безопасной пятисот. Это было втрое больше, это было падение, а не снижение.       — Компенсация, — его руки сжали штурвал вместе с главным пилотом, четыре руки на одном рычаге, работающие синхронно. — Тяга на максимум. Левый держит.       — Держит, — повторил главный пилот, и это было почти молитвой, которое должно было удержать машину в воздухе силой веры.       Вибрация усилилась. Что-то гудело, скрежетало в глубине фюзеляжа. Тэхён представил обшивку, швы, заклёпки, которые он никогда не видел, но которые сейчас испытывали нагрузку, для которой не были предназначены.       — Момбаса, — подал голос второй пилот, — Пятнадцать минут. Аэропорт в поле зрения, длина полосы четыре тысячи сто метров.       — Шасси, — напомнил Чонгук. — Я попробую опустить на ручном. — он отпустил штурвал, теперь главный держал его один, напряжённо, вены на шее набухли, и снова наклонился к панели.       — Нет ответа, электропривод не срабатывает, — глухо прошептал Чон, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на отчаяние, — Вероятно, механическое повреждение стоек от вибрации.       В кабине повисла тяжёлая тишина, даже двигатели казались тише, хотя это было невозможно. Шасси не опускались. Посадка без шасси на брюхо, на их скорости, с полным топливным баком — риск пожара, разрушения фюзеляжа.       Гибели всех на борту.       — Аварийная система, — сказал второй пилот, голосом человека, который перечисляет факты, но не веря им.       — Пробовал, — Чонгук покачал головой, закусывая губу, — Нет давления в аккумуляторе, утечка гидравлики.       — Идеи? — главный пилот посмотрел на него, а Чонгук откинулся на спинку кресла, на секунду закрыв глаза. Он взял микропаузу, чтобы собрать мысли.       — Ручная качка, — быстро сказал он, выпрыгивая корпус, — Мы опускаем шасси с помощью гравитации и инерции. Нужно снизить скорость до критической, создать отрицательную перегрузку, нырнуть с ускорением, потом резко набрать. Инерция опустит стойки, механические замки сработают без гидравлики.       — Это... — начал второй пилот, подбирая слова, не находя их, потому что это было безумие, это было невозможное, это было то, чего не учат в авиационных школах.       — Нестандартно, — закончил Чонгук. — Но рабочее. Я делал это в симуляторе Боинга. Военный метод, использовали при отказе гидравлики. Риск — потеря контроля при нырке, но у нас есть запас.       Главный пилот смотрел на этого корейца в гражданской одежде, который ворвался в его кабину и теперь предлагал безумие. Но у него не было выбора, потому что без шасси они погибнут точно, а с нырком, возможно, нет. Усмехнувшись, он качнул головой в знак согласия.       — Расскажите мне пошагово, детально, я должен понимать каждое движение.       Чонгук объяснял быстро и чётко, приправливая всё жестикуляцией, рисуя в воздухе траектории, углы. Тэхён слушал, силясь понять основу: снизить скорость, убрать тягу, нырнуть на несколько футов, потом резко тянуть штурвал, двигатели на максимум. Гравитация сделает то, что не работает гидравлика — 8-тонные стойки шасси опустятся под собственным весом, механические фиксаторы защёлкнутся.       — Риск, — сказал главный пилот, когда Чонгук закончил. — Если не получится — мы потеряем скорость, высоту, шанс на вторую попытку. Мы упадём раньше, чем дойдём до полосы.       — Если не получится, — ответил Чонгук, тяжело выдыхая, его плечи немного опустились, но спина осталась прямой, — Мы всё равно пытаемся посадить без шасси. Полосы достаточно для торможения на брюхе, но, сами понимаете, с шасси шанс выжить выше.       Главный пилот впервые посмотрел на Тэхёна полностью оценивая, заставляя того внутренне поёжиться от тяжёлого взгляда, на деле же он не позволил дрогнуть ни единому мускулу на своём лицо, стойко выдерживая, после снова перевёл взгляд обратно на Чонгука.       — Готовьтесь. — скомандовал он омеге и второму пилоту, — Сообщите диспетчеру. И пассажирам, Скажите им..., что мы готовимся к посадке, что всё под контролем, что экипаж делает всё возможное.       Кан работал с рацией, полностью контролируемым уверенным тоном, он объяснял ситуацию, запрашивал полосу и спасательный службы, сообщая об аварийной посадке, о возможных рисках, о том, что шасси могут не сработать.       Чонгук, впервые за десять минут, повернулся посмотреть на Тэхёна. В его глазах омега на долю секунды уловил страх — не за себя, за них обоих, за то, что может не получиться, за то, что он сказал «завтра домой», и это завтра может не наступить. И тихое прощание. На что Тэхён упрямо поджал губы и отвернулся, давая понять, что на такой исход он точно уже не согласен. Рано.       — Тэхён, — почти нежно позвал альфа, голос звучал повседневно, как будто они дома отдыхают, Тэхён фыркнул, — Иди в салон. Помоги бортпроводникам и подготовь пассажиров.       — Я останусь, — стойко начал омега.       — Тэхён, — прервал его альфа со сталью в голос, но тут же смягчился, — Пожалуйста. Я должен знать, что ты там, помогаешь и цел.       Я должен знать, что, если что-то пойдёт не так, ты не здесь, не рядом со мной, не там, где будет удар. Если ты здесь — я буду думать о тебе, а не о штурвале.       Они упрямо смотрели друг на друга секунду, но казалось, что вечность. Омега наблюдал, как Чонгук тяжело дышит, как пульсирует жилка на его виске, как он сжимает штурвал так, что костяшки белеют, как он борется не только с машиной, но и с собой, со своим страхом за него. Поэтому горько усмехнувшись он сдаётся, и не потому, что согласен, а потому что понимает, что любовь требует иногда отступить, чтобы другой мог сражаться. Он подошёл, оставляя быстрый поцелуй на мокром от пота лбу. Возможно публично и совсем неуместно, но ему всё равно, потому что если это последний, он должен быть настоящим. И вышел из кабины, не оглядываясь.       В салоне был хаос, но уже частично организованный. Пассажиры плакали, молились, хватались за руки, но они сидели и были пристегнуты. Бортпроводники, которых было четверо, работали, их движения были быстрыми, они проверяли ремни, помогали детям, успокаивали плачущих. Лукас стоял у перегородки, и его лицо было собранным. Он увидел Тэхёна и его взгляд преобразился в немую просьбу о помощи, в признание, что он держится, но не знает, сколько ещё сможет.       — Внимание! — крикнул Тэхён твёрдым голосом, привлекая и заставляя всех замереть, — Всем смотреть на меня! Мы готовимся к посадке, — сказал он медленно на английском, потом повторил на корейском, видя своих соотечественников, которые искали в нём родное, знакомое и безопасное, — Это не обычная посадка, Вам нужно занять защитную позицию, голову между колен, а руки за шею, локти внутрь, плотно. Я покажу.       Он продемонстрировал, стоя в проходе, согнувшись. Эта поза уменьшение риска травмы шейного отдела позвоночника при ударе, защита головы от летающих предметов, защищает голову от летающих предметов, от ударов о спинку впереди, от всего, что может прилететь при торможении       — Бортпроводники, — он обратился к ним, cканируя взглядом каждого, — Проверьте ещё раз каждого. Ремни, багаж, детей обязательно, помогите им принять позу правильно.       Они двинулись, и Тэхён заметил, как Лукас идёт к хвосту, проверяя и успокаивая тихим голосом, наклоняясь к каждому, глядя в глаза, касаясь плеча, используя техники, которые Тэхён показал ему минуты назад, и которые он уже адаптировал под себя. Тэхён шёл к носу, к своему месту, но не садился, он стоял в проходе, держась за спинку, готовый к чему угодно. При посадке без шасси вероятность пожара очень высока, вероятность разрушения фюзеляжа тоже, смертность при неконтролируемом торможении... почти без шансов. Но со шасси шанс выжить выше, если торможение будет управляемо, если пилоты смогут удержать курс, если машина выдержит. Он прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно начал выдыхать, свернув губы в трубочку, как учил его старший врач в госпитале, когда приходилось оперировать под обстрелом, когда взрывы сотрясали стены, когда единственное, что можно контролировать — это своё дыхание. Чонгук точно справится, он верил в своего мужа.       Голос второго пилота зазвучал из динамиков напряжённым:       — Уважаемые пассажиры, мы начинаем финальный подход к аэропорту Момбаса. Просьба занять безопасную позицию. При ударе о землю голову держать между колен до полной остановки. Экипаж благодарит вас за спокойствие.       Самолёт почти сразу вздрогнул от манёвра, омега почувствовал не сильную, но заметную, невесомость в животе, от которой хочется вскрикнуть. Значит, они ныряли. Время растянулось, как жвачка, каждая доля секунды была целой жизнью. Потом удар, перегрузка, давление на грудь, слёзы выступили на глазах от автоматического рефлекса, вес удвоился, утроился, придавливая к креслу. До ушей донёсся глухой, металлический звук скрежета металла по металлу, упорный, методичный, как будто гигант тащил меч по камню. Шасси. Они опускались, инерция делала свою работу, гравитация побеждала сломанную гидравлику. Три удара, механические фиксаторы защёлкивались.       Тэхён не видел, но слышал облегченные крики пилотов в кабине. Потом новый звук гудение, изменение тона двигателей, выравнивание. Давление снизился, скорость стабилизировалась. Самолёт перестал падать, начал лететь управляемо и намеренно к полосе.       — Шасси опущены и зафиксированы, — голос второго пилота снова,— Готовимся к посадке. Спасательные службы на позициях.       Тэхён наконец сел, напоследок обводя взглядом всех пассажиров, убеждаясь в их безопасности, насколько это возможно, ремни затянуты, позы приняты, дети прижаты к родителям, руки сплетены. И пристегнулся, как и другие бортпроводники до этого. Он держался за ремни, глядя в иллюминатор, где виднелась приближающаяся и увеличивающаяся серая полоса и огни пожарных машин, мелькающие сбоку.       Удар.       Не мягкий, как обычная посадка, а жёсткий и резкий, с ударом, который прошёл через весь фюзеляж, от носа до хвоста, отзываясь вибрацией в телах пассажиров. Шасси коснулись и отскочили, на мгновение самолёт повис в воздухе, невесомость, сердце подпрыгнуло. Вторичным контактом коснулись снова, твёрже, окончательнее. Тэхён ударился о спинку кресла, зашипев, его зубы стукнулись, и он почувствовал вкус крови во рту. Прикусил внутреннюю сторону щеки при ударе, не серьёзно, но больно.       Потом торможение, сталь взвизгнула, царапая асфальт, противоштормовые системы в ревё, крича о скорости, о массе и необходимости остановиться. Спойлеры крыла поднялись, огромные пластины, перекрывающие поток, реверс тяги левого двигателя включился характерным воем, который пассажиры запомнят на всю жизнь. Самолёт замедлялся, вибрировал, скрежетал, металл протестовал, но держал, не ломался. Тэхён видел, как за иллюминатором проносится земля, трава, взлётная полоса, трава снова — они мчались, они ещё мчались, скорость всё ещё была слишком высокой, масса слишком большой, инерция слишком сильной. Четыре тысячи сто метров полосы, они использовали почти все, метр за метром, фут за футом.       И остановка. Резкая, конечная, абсолютная. Индикатор скорости на нуле.       Тишина. Не полная, но относительная, после такого адреналина. Гудение двигателей, облегченные возгласы пассажиров и их аплодисменты , плач детей, шум приближающихся пожарных машин.             Тэхён открыл глаза, которые совсем не помнил, как закрывал и жмурил. Он огляделся, пассажиры поднимались, некоторые плакали, некоторые смеялись на грани истерики. Бортпроводники снова работали, открывали двери, помогали. Лукас стоял у выхода, помогая пожилому омеге опуститься на надувную горку, его движения были уверенными, спокойными, Тэхён улыбнулся и кивнул ему, когда словил взгляд.       Но потом сразу побежал к кабине. Дверь открылась от его толчка, и он увидел Чонгука, стоящего и обнимающегося с главным пилотом, потом со вторым. Они не прекращая пожимали друг другу руки, смеялись, все трое, как мальчишки, пережившие приключение. После чего Чонгук обернулся к нему, его лицо изменилось, Тэхён почитал, что увидел выражение облегчения и освобождения от нервного напряжения, что он держал в себе, чтобы не сломаться, чтобы посадить воздушное судною       Они встретились в проходе, Чонгук обнял его, крепко прижимая к себе, утккаясь носом в шею глубоко дыша родным запахом, а Тэхён чувствовал, как дрожит его муж, адреналин и страх, который он не показывал, сейчас выходили наружу таким образом.       — Ты цел, — прошептал Чонгук в чужие губы, обхватив чужое личико ладонями.       — Ты посадил, — вторил Тэхён, вжавшись лбом в лоб альфы.       Они стояли так, в чужой кабине, в чужом самолёте, в Кении, за тысячи километров от дома.       — Капитан... Я не знаю вашего полного имени, — главный пилот подошёл, протянув руку Чонгуку, и в его движении не было официальности — была благодарность и признание.       — Чон Чонгук, — сказал тот, не отпуская Тэхёна, одной рукой обнимая, другой пожимая. — Просто Чонгук.       — Чонгук, — повторил пилот, и имя звучало по-другому в его устах, с акцентом, но с уважением. — Вы спасли нам жизни. Всех нас. Этот манёвр... я никогда не видел, чтобы его делали в реальности. Только в учебниках и историях, которые рассказывают старые пилоты, когда выпивают, — он хохотнул.       Чонгук пожал плечами, та самая небрежность, которую Тэхён знал и любил, которая прятала за собой страх, усталость и смелость.       — Мы спасли. Все вместе. Мой муж... — он посмотрел на мужа, нежно улыбаясь, — Он держал экипаж в состоянии боевой готовности, без этого я бы не справился.       Тэхён кивнул в ответ, не говоря ни слова, только плотнее жался к мужу. Он чувствовал усталость — после адреналиновую, мышечную, нервную, тело наконец может признать, что ему было страшно.       Они выходили из самолёта последними — после пассажиров, после экипажа, после медиков, которые уже ждали на полосе. Тэхён снова нашёл глазами Лукаса, тот стоял у надувного трапа, помогая пассажирам. Он увидела его, улыбнулся — не широко, но по-настоящему. Поэтому Тэхён решил подойти к нему, потому что это было важно.       — Вы справились, — сказал Тэхён, улыбаясь, в его улыбке не было похвалы учителя, там была гордость за коллегу.       — Спасибо, доктор Ким, — Лукас кивнул в ответ,— Спасибо за то, что показали, как.       Тэхён похлопал его по плечу, коротко, по-мужски, и пошёл к Чонгуку, который ждал у трапа, смотря на огни Момбасы в ночи.       В терминале их ждали представители аэропорта, консул и журналисты. Но Чонгук прошёл мимо всех, ведя Тэхёна за руку, к выходу, не объясняя, не извиняясь, просто идя. Он заранее поймал одного из работников аэропорта, узнал, где их всех разместят на предстоящую ночь — в зале отдыха с оборудованными комнатками для сна, с душем, с кроватью, с тишиной, которая была дороже любого интервью.       — Мы летим домой завтра? — чувствуя дежавю, спросил Тэхён, уже в комнате, устало опускаясь на постель, ноги не слушались, руки тряслись, веки были свинцовыми. Хотелось только поскорее провалиться в сон, в забытье, в то, где нет рева двигателей, нет скрежета металла, нет вкуса крови во рту.       — Завтра, — подтвердил Чонгук.       Тэхён лёг на бок, лицом к стене, потому что не хотел, чтобы Чонгук видел, как текут слёзы — не от страха, от перегрузки, от того, что тело помнит удар о посадочную полосу лучше, чем разум, от того, что он едва не потерял его, едва не остался один, в чужой кабине, в чужом самолёте, в чужой стране. Чонгук лёг позади, прижавшись грудью к его спине, рука обвила талию, ладонь легла на грудь, прямо над сердцем, пальцы раскрылись, принимая удар, считая ритм.       — Бьётся, — прошептал он.       — Бьётся, — ответил Тэхён, с надрывом в голосе.       Перед сном, в ту полутьму, когда границы между бодрствованием и сном стираются, когда тело уже отпускает, а разум ещё цепляется, Тэхён прошептал слов, которые сами нашлись, без приглашения, без подготовки:       — Капитан, аморе мио.       — Аморе мио, звезда моя.       Тэхён улыбнулся в темноте, губы дрогнули, но он не открыл глаз. Рука его нашла руку Чонгука на своей груди, переплела пальцы, прижала ладонь к сердцу, чтобы тот чувствовал каждый удар, каждую паузу, каждое продолжение.