Право быть желанным

Юбилей компании отмечали с размахом. Пятьдесят лет на рынке – дата, достойная того, чтобы арендовать целый ресторан с панорамным видом на Токийский залив. Официальная часть с речами и награждением давно закончилась, руководство разъехалось по домам, оставив сотрудников праздновать самостоятельно за счёт щедрого корпоративного бюджета. Их отдел занял средний по размеру зал в классическом европейском стиле. Его стены были обиты панелями из выбеленного дуба и патинированными зеркалами в тонких бронзовых рамах, умножающими вечерние огни. Мебель же представляла собой тяжеловесную элегантность миланских салонов. Кресла с высокими спинками, обтянутые графитовым велюром, такие глубокие, что в них можно утонуть. Но несмотря на неприличную вычурность, сотрудники компании чувствовали себя в своей тарелке, не смущаясь и не зажимаясь. Наоборот, они громко смеялись и что-то обсуждали, создавая атмосферу чего-то хулиганского и радостного, чего-то, что вступало в яркий контраст с аристократической выдержанностью. Где-то у барной стойки, отделанной ониксом, грянул взрыв хохота. Виновником смеха до колик был Годжо Сатору. Он, слегка перенеся вес на одну ногу и держа бокал шампанского в руке с улыбкой на лице, выглядел как прирожденный управленец. Задавая нужное для всех настроение, Годжо-сан умело управлял атмосферой. Он аккуратно жестикулировал свободной рукой, рассказывая что-то очень смешное, вызывая нужную реакцию у сотрудников, что собрались рядом. Атлетичную фигуру Годжо-сана облегала черная водолазка. Ткань была плотной и дорогой, она не висела мешком, а мягко, без тени вульгарности, повторяла хищный рельеф торса. Этот угольный цвет вступал в яростную схватку с белизной волос, контрастируя и подчёркивая прелесть его необычной внешности. Рукава были небрежно, но с точным расчетом закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья. Движение запястья выдавало в нем не просто сильного, а тренированного человека: под тонкой кожей перекатывались узлы мышц, а на левой руке тяжело сидел хронометр. Черный кожаный ремень стягивал широкие, но мягко струящиеся брюки, подчеркивая геометрию тела, над которой природа и дисциплина трудились сообща. Плечи казались непомерно широкими, от них клином сходила вниз узкая, плоская талия и поджарый живот. Его аппетитный силуэт отражался в отполированной до зеркального блеска поверхности рояля «Бехштейн». Обычно здесь играют ноктюрны Шопена, но сейчас над стерильно белыми скатертями «Frette» и сверкающими приборами «Christofle» плыл гомон голосов, чей-то неуверенный тост и звонкая трель женского смеха. Сугуру появился в дверях с небольшим опозданием. Он долго укладывал неугомонного Юджи у родителей, а потом подробно инструктировал их по поводу режима кормления. Он на секунду замер, завороженный приятной, хмельной обстановкой. На секунду его окутало чувство стеснительного дискомфорта – Сугуру долгое время не был в подобных местах. Однако напряжение быстро прошло, когда Сёко, сидевшая в одном из велюровых кресел с бокалом красного, заметила его и громко присвистнула. — Ого, Гето! — протянула она, окидывая его оценивающим взглядом. — Ты решил сегодня найти себе мужа? И дело было не в том, что обычно Сугуру выглядел плохо, просто сейчас принарядился. Ему хотелось выглядеть хорошо и пленительно. Он долгое время не чувствовал себя желанным, поэтому решил немного дать себе волю. На нём были чёрные брюки из тонкой, струящейся ткани. Они сидели идеально – облегали округлые, пышные ягодицы и расширялись книзу, создавая элегантный, текучий силуэт. Каждое движение заставляло ткань мягко скользить, подчёркивая плавность бёдер и омежью мягкость, которая появилась после родов и которую Сугуру так долго не мог принять. Рубашка из полупрозрачного шёлка бордового цвета мерцала в приглушённом свете люстр. Глубокий вырез открывал шею и острые ключицы, а под тонкой тканью угадывались едва различимые очертания груди. Сегодня, впервые за долгое время, он решил полностью распустить волосы. Тяжёлым, блестящим каскадом они ложились на лопатки и поясницу, аккуратно обрамляли лицо, делая его моложе и немного задорнее. Сегодня вечером из его внешности ушла та строгость, которая многих отталкивала. — У меня уже был муж, спасибо, — сухо ответил Сугуру, приближаясь, но уголки его губ дрогнули. — Хватило до конца жизни. — Муж у тебя реально был так себе, — согласилась Сёко, наливая ему бокал вина из стоящей на столе бутылки. — Жопа у тебя в этих штанах… Слушай, а чего ты так каждый день не ходишь? Ты сразу такой аппетитный. У меня аж слюней полный рот! В знак подтверждения своих слов, она разомкнула губы, демонстрируя собравшуюся слюну, которая вспенилась как у собаки. — Сёко! — Чего? — с хитрой ухмылкой спросила она. — Я всего лишь констатирую факт. Уверена, у кого-то сейчас слюней будет так много, что капать начнет. Вопрос: с какого конца быстрее? Она едва заметно кивнула в сторону барной стойки. Сугуру проследил за её взглядом и тут же пожалел. Годжо-сан больше не шутил о чём-то, развлекая сотрудников. Он замер с бокалом в руке. Его голубые глаза, так ярко контрастирующие с его белой кожей, удивлённо распахнулись. Однако, несмотря на некое шоковое состояние, его взгляд был тяжёлым и откровенным, словно он с секунды на секунду нападёт. Их глаза встретились. Годжо-сан, не отводя своего жадного взгляда, мелко отпил из бокала – видимо, неожиданно пересохло в горле, а затем, на несколько секунд прикрыл веки, словно ему было физически тяжело держать их открытыми. Когда глаза вновь открылись, лицо, полное жадного страдания переменилось – стало мягким и открытым. Годжо-сан тепло улыбнулся, демонстрируя ровный ряд зубов. Сугуру поспешно отвёл глаза, делая большой глоток вина. — Я же говорила, — хмыкнула Сёко. — Мордашка смазливая, жопа — загляденье. А ты не верил. — Может тебе рот с мылом помыть? В ответ она громко рассмеялась и ущипнула его за обтянутую тканью круглую ягодицу. Затем, завидев кого-то за спиной Сугуру, со словами, что скоро вернется, оставила его одного. Вечер продолжался. Коллеги шумно обсуждали проект «Тенген», предсказывая огромный успех для продукта, а за ним и более щедрый корпоратив. Алкоголь лился рекой, делая воздух влажным, хмельным, наполняя его парами спирта. Сугуру пил красное вино, чувствуя, как приятно расслабляются мышцы и притупляется вечная тревожность. Он даже искренне смеялся над шутками коллег и активно участвовал в разговорах, чего ни разу не делал после выхода из декретного отпуска. В моменты, когда они шумно чокались бокалами и громко спорили из-за отчётов, он почувствовал себя счастливым и молодым. Таким, каким был до рождения ребёнка. Сугуру всегда казалось, что та беззаботная, игривая часть его умерла, отпала, как что-то ненужное, как необходимый этап эволюции. Сейчас, в лёгком опьянении и веселье, он понял как глубоко заблуждался – она не умерла, не отпала, Сугуру сам затолкал её в глубь своей личности, не позволяя ни на секунду проявиться, боясь ненадолго расслабиться. И, возможно, именно поэтому его изголодавшаяся игривая сущность сейчас так отчётливо ощущала на себе взгляд Годжо-сана. Тот не подходил, не пытался привлечь к себе внимание или заигрывать через весь зал – вовсе нет. Но смотрел так, как смотрят на будоражащую строчку в книге, боясь дочитать её до конца, но не в силах остановиться. В этом взгляде была мучительная, тихая жажда, стремление запомнить и выучить наизусть. Сугуру кожей ощущал эти фантомные прикосновения. Они были нежнее поцелуев – по крайней мере тех, что он привык получать от бывшего мужа. Лёгкая щекотка на нижней губе, вес тёплого дыхания, которого не было на самом деле, но которое так отчётливо рисовало воображение. Сугуру стало невыносимо душно. И невыносимо страшно оттого, что он, отрицающий всё-всё на свете, так отчетливо понял: Годжо-сан целует его сейчас. Просто глазами. До дрожи захотелось почувствовать эти молодые губы на своих. В Сугуру проснулся интерес — скомканный, ещё до конца неосознанный, но стремительный и требовательный. Каким был бы их поцелуй – страстным или нежным, как этот самый взгляд, который с лёгкостью можно было бы назвать прелюдией? А главное – какого поцелуя хотелось ему самому? Чтобы его губы и рот хищно подчинили или, наоборот, нежно, едва ощутимо облюбовали и нижнюю, и верхнюю, и только затем пустили бы в ход язык? От собственных мыслей, что только помогали распространять жар по телу, у Сугуру пересохло во рту. Крупным глотком он осушил свой бокал, чувствуя, как алкоголь приятной, деликатной волной убаюкивает его сердце, которое билось лишь сильнее под взглядом Годжо-сана. Он поставил бокал на стол и, повинуясь внезапному, неконтролируемому порыву, снова посмотрел в сторону барной стойки. Годжо-сан всё ещё стоял там, но он больше никого не смешил и не рассказывал забавные истории. В руке вместо шампанского оказался бокал с виски на два пальца, а причёска слегка растрепалась – видимо, он часто трогал волосы. Единственное, что осталось неизменным – взгляд, который неотрывно ласкал Сугуру. В голове пронеслась быстрая, едва уловимая мысль, наполненная сомнениями: «Неужели я настолько ему симпатичен? Настолько сильно он желает меня, что постоянно смотрит?…» Сугуру отвёл взгляд первым, чувствуя, как горят щёки. Он сделал вид, что поправляет волосы, хотя на самом деле просто хотел хоть чем-то занять дрожащие руки. Сердце колотилось где-то в горле, а низ живота сводило сладкой, томительной судорогой. Коллеги тем временем продолжали веселиться. Кто-то предложил пойти на второй круг после закрытия ресторана и только после этого разойтись по домам. Однако Сугуру их уже не слушал – всё его внимание было занято одним конкретным человеком в чёрной водолазке, который неспешно обходил зал, перекидываясь словами с сотрудниками. Он, шаг за шагом, приближался. Медленно, почти незаметно, но неумолимо. Как хищник, который не хочет спугнуть добычу раньше времени. Когда Годжо-сан наконец опустился в кресло напротив, Сугуру показалось, что он в миг разучился дышать. Воздуха для полноценного вдоха катастрофически не хватало. Всю его диафрагму сжало так сильно, что он даже слегка подался вперёд, пытаясь снять незнакомый спазм. Их с Годжо-саном разделял только стол застеленный белоснежной скатертью, свисающей до самого пола. Это расстояние казалось несправедливо большим и невероятно маленьким. — Гето-сан, — лениво произнёс Годжо. Его голос прозвучал ниже обычного, с мягкой, приятной хрипотцой, которую Сугуру ещё не слышал. — Вы сегодня особенно прекрасно выглядите. Фраза была кинута невзначай, словно не имела никакого веса, словно вместо приятных, ласковых слов, были совсем другие – самые обычные, а Сугуру только послышалось и он всё придумал. Однако, несмотря на будничность тона, голубые глаза, что обычно напоминали замёрзший, чуть тускловатый лёд на озере, сейчас мерцали от желания так ярко и естественно, что все те разы в офисе, когда их взгляды встречались, показались мелкими и искусственными. — Благодарю, Годжо-сан, — ответил Сугуру, стараясь звучать как можно ровнее. — Вы тоже… необычно выглядите. Водолазка на официальном мероприятии – смелый выбор. Годжо-сан усмехнулся. В его улыбке промелькнуло что-то мальчишеское и озорное, выдающее бунтарский, юный дух. — Я решил, что раз уж компания принадлежит моей семье, я могу позволить себе немного вольностей, — он сделал крупный глоток из своего стакана. — К тому же, мне эти рубашки и галстуки уже так надоели. На праздник же я могу одеться, как хочу? Чтобы мне было удобно. Вот вам удобно? Годжо-сан кивнул на одежду Сугуру. Его взгляд медленно скользнул по распущенным, чёрным волосам, по бордовой блузке, которая приятно оттеняла кожу, подчёркивая её смуглость, по шее, на которой аппетитно билась маленькая жилка. — Вполне, — солгал Сугуру. На самом деле ему было душно, жарко и тесно даже в собственной коже. Ему хотелось раздеться, скинуть с себя эти тряпки и вдохнуть полной грудью. Хотелось, чтобы Годжо-сан перестал смотреть на него так пристально, но одновременно с этим, хотелось, чтобы он никогда не переставал. И эта духота неопределенности в желаниях сводила его с ума настолько, что сил сопротивляться низменным желаниям почти не оставалось. Сугуру был хорошим омегой, хорошим папой, который думал на несколько ходов вперед и не хотел лишиться работы, если вдруг у них ничего не получится. Это был его единственный заработок и содержать ребенка не так уж и просто… не может же он променять стабильность ради влюбленности, которой не должно было существовать? Или может? «Плоть слаба. Не поддавайся, Сугуру», — с отчаянием принуждал он себя. Его сознание было звонким и просторным. Казалось, что вся буря, состоящая из мыслей и сомнений, угомонилась под натиском тяжелого возбуждения. Остался только чистый, гулкий объем, наполненный сквозняком сладкой тревоги. Сознание попросту капитулировало перед этой щедростью. Им любовались – по-настоящему любовались. Именно поэтому концентрироваться на мантре, придуманной специально, чтобы бороться с мыслями о Годжо-сане было всё сложнее. Голова пустела, стоило их взглядам пересечься. Они говорили о чём-то ещё – о проекте «Тенген», о сроках, о смежных отделах. Сугуру отвечал что-то, кивал, даже задавал вопросы, но всё это происходило словно на автопилоте. Его губы произносили слова, а сознание в это время было далеко – тонуло в голубых глазах напротив, захлёбывалось в этом разбушевавшемся океане. Настоящий разговор шёл совсем на другом уровне. В паузах между словами. В том, как Годжо-сан медленно, почти лениво крутил стакан с виски в пальцах. В том, как его взгляд то и дело соскальзывал с лица Сугуру ниже на ключицы и грудь, а затем возвращался обратно, пристально рассматривая аккуратные губы. В том, как Сугуру бессознательно отвечал на это внимание – то откинет прядь за спину, чтобы было лучше видно оголенные участки кожи, то медленно проведет рукой по шее, акцентируя на ней внимание. А затем, поддаваясь этой напряженной атмосфере, он решился. Сугуру сам не понял, как это вышло. Просто в какой-то момент его нога, давно освобождённая от туфли, скользнула вперёд под прикрытием длинной скатерти и коснулась чужой лодыжки напротив. Годжо-сан, который в этот момент что-то говорил о сроках сдачи отчёта, осёкся на полуслове. Его пальцы, державшие стакан, сжались так, что побелели костяшки. Он медленно, очень медленно выдохнул, стараясь контролировать дрожь груди. — Простите, Годжо-сан, — он насмешливо прищурился. В уголках его глаз собрались мелкие лучики морщинок, а интонация наполнилась притворной заинтересованностью в диалоге. — Когда, вы говорите, нужно сдать отчёт? Годжо-сан посмотрел на него. В его тяжелом, возбужденном взгляде появилось что-то дикое и уверенное. Опасное, искрящееся напряжение, похожее на то, что было в тот раз, когда он впервые откровенно сказал Сугуру, что хочет его и обязательно добьётся. Годжо-сан стиснул челюсти так, что желваки заиграли. Он глубоко вдохнул и, прикрыв глаза, поднял голову наверх. Было видно, как он изо всех сил старался взять под контроль своё тело. Едва уловив эту перемену, Сугуру почувствовал, как его тело сжалось сладострастным удовлетворением. — К концу следующей недели, — он склонил голову набок, глядя на Сугуру с видом кота, загнавшего мышь в очень уютный угол. — Отдел проектирования отстаёт, нужно их подогнать. Тормозят всю работу. Сугуру, глядя строго перед собой и делая вид, что обдумывает ответ, провёл медленно, почти невесомо большим пальцем ноги по выступающей косточке. Затем поднялся выше – к икре, обтянутой тканью брюк. Мышцы под его прикосновением напряглись, стали каменными. Годжо-сан не шевелился, но его дыхание стало глубже, тяжелее. На белоснежных щеках выступил прекрасный розовый румянец, а пальцы, сжимавшие стакан, дрожали так заметно, что виски едва не расплёскивался. Сугуру скользнул ступнёй ещё выше, к колену, чувствуя, как жар чужого тела проступает сквозь тонкую ткань брюк. Он видел, как Годжо-сан зажмурился на секунду, словно в этот самый момент молился всем богам, в которых никогда не верил. Как его кадык тяжело дёрнулся в горле, когда он сглотнул. Как побелели костяшки пальцев свободной от стакана руки, вцепившихся в подлокотник кресла. Как он едва заметно подался бёдрами вперёд – навстречу прикосновению. Это было головокружительно опьяняюще – чувствовать свою власть над ним. Понимать, что этот сильный, уверенный в себе альфа, наследник огромной корпорации, сейчас дрожит от одного лишь касания его ступни. Что он мог бы взять его сам, просто потому что такова его природа, но он ждёт. Терпит. Позволяет Сугуру вести. — Гето-сан, — вытолкнул он из себя, балансируя на тонкой грани, — кажется, я перебрал с алкоголем. Не проводите меня? Это было наглой, отвратительной ложью. Сугуру видел, что тот едва ли притронулся к алкоголю. Что для доминантного альфы два метра ростом пара бокалов шампанского и виски? Годжо-сан едва ли чувствовал даже лёгкое опьянение. Но никто из коллег не обратил внимания на эту невероятную, неуклюжую ложь. Никому не было дела до состояния их руководителя: кто-то уже танцевал у рояля, кто-то громко спорил о футболе, кто-то пытался уговорить Сёко спеть. Сёко, кстати, бросила на Сугуру короткий, понимающий взгляд и едва заметно ухмыльнулась, прежде чем отвернуться к своим собеседникам. Сугуру медленно убрал ногу и поднялся с невозмутимым видом, словно ничего между ними не произошло. Ткань брюк мягко скользнула по бёдрам, обрисовывая их округлость. Он заметил, как взгляд Годжо-сана метнулся туда – к его ягодицам, обтянутым чёрной тканью, – и задержался на несколько секунд. Задержался с той же голодной жадностью, с какой смотрел весь вечер. — Конечно, Годжо-сан, — ответил Сугуру ровным, деловым тоном, стирая с себя всю игривость. Он аккуратно поправил блузку, пытаясь скрыть вставшие от возбуждения соски, которые вульгарно топорщились и стали видны под тонкой гладью ткани. Сугуру понимал, что Годжо-сан, наверняка увидел. Но, окончательно растеряв весь стыд, ему хотелось, чтобы он смотрел. Смотрел беспрерывно, с диким, неумолимым желанием взять их в рот и приласкать. Годжо-сан встал следом. Его движения были плавными, текучими – ни капли мнимого опьянения. Однако он всё же попытался сделать вид, а точнее попросту нашёл предлог дотронуться до Сугуру: мягко, одной рукой обнял его за талию, притягивая к себе и притворяясь, что не в состоянии идти самостоятельно. Его пушистая белая макушка упала на аккуратное плечо Сугуру и мягко потёрлась о шею, совсем рядом с феромонными железами. Они вышли в коридор. Дверь в банкетный зал закрылась, отрезая шум и смех. В повисшей тишине было слышно только их частое, неровное дыхание, полное предвкушения. Коридор тонул в полумраке. Стены, обитые тёмным деревом, поглощали свет редких бра, создавая интимную, почти тайную атмосферу. Где-то вдалеке слышалась приглушённая музыка из основного зала, но здесь, в этом крыле ресторана, они были совершенно одни. Годжо-сан с невероятным усилием отлип от Сугуру. Его голубые глаза сверкнули в полумраке и слегка сощурились. Он медленно переводил взгляд с одного глаза на другой, словно пытался понять, отыскать внутри Сугуру ответ на вопрос, который пока не озвучен. Словно перед ним стояло неизведанное ранее существо – столь прекрасное и очаровательное, но ужасно пугливое, где каждое неверное действие может оказаться фатальным. И оттого это существо вызывало в нём неоднозначные, тревожные чувства: хотелось вывалить все свои эмоции, но он знал – ещё слишком рано, поэтому приходилось сохранять тяжёлую, но безопасную для существа дистанцию. — Что это было? — в его интонации проскользнула крохотная, едва уловимая нотка, похожая на звон первой капели в конце долгой зимы, когда надеешься больше не почувствовать на себе холод морозов. — Не понимаю, о чём вы, — Сугуру изобразил невинное лицо, но его губы дрогнули в ленивой, пьяной улыбке. Он откинул волосы назад и играючи прикусил нижнюю губу, пытаясь скрыть веселье. — Вы выглядели очень напряженным, Годжо-сан. Просто хотел убедиться, что вам ничего не мешает и вы удобно устроились в кресле. Годжо-сан шагнул ближе, прижимая его к стене. Одна рука упёрлась рядом с головой Сугуру, вторая легла на талию – туда, где тонкий шёлк рубашки был заправлен в пояс брюк. Большой палец скользнул под ткань, касаясь горячей, влажной от испарины кожи. С пухлых, розовых губ Годжо-сана сорвалось тихое шипение, словно он обжёгся. — Вы всё прекрасно понимаете, Гето-сан, — выдохнул он в самое ухо. В его интонации сквозило что-то первобытное, темное, что заставляло сердце судорожно сжиматься и подскакивать к горлу. Горячее дыхание обожгло шею, и Сугуру почувствовал, как по телу бегут мурашки, как напрягаются соски, как между ног становится предательски влажно. — Пожалуйста, я… я… позвольте мне… — его дыхание сбилось, становясь рваным и тяжелым, а взгляд лихорадочно метался по лицу Сугуру. — Я стану лучшим альфой. Если не хотите чего-то серьезного, то и простым партнером… я даже на такое согласен. Пожалуйста, Гето-сан, выберите меня. Сугуру тихо рассмеялся, но смех оборвался, когда Годжо-сан прижал его к себе плотнее, и он почувствовал твёрдое, горячее возбуждение, упирающееся в бедро. Несмотря на очаровательность и почти невинность сказанного, действия были прямо противоположными. Сугуру поднял руку и провёл пальцами по его мягким, невесомым, как пух, волосам. Годжо-сан замер под его нежным прикосновением, а затем подался навстречу, как большой кот, требующий ласки. — Хорошо, Сатору, — просто ответил Сугуру и мягко улыбнулся, будто не сбросил бомбу одним предложением. Сатору замер. Несколько бесконечно долгих секунд он просто смотрел на Сугуру, не моргая. В его глазах – этих ярких, голубых глазах, цвета неба в первый день весны, которые обычно искрились весельем или горели голодом, – сейчас стояла детская, мутная растерянность. А потом выражение его лица переменилось. Это было похоже на те бесконечные ускоренные видеозаписи в макросъемке, где распускается цветок. Брови, сведённые в напряжении, разгладились. Глаза распахнулись шире, наполняясь ярким светом. Губы дрогнули – сначала неуверенно, словно он боялся поверить, – а затем растянулись в такой широкой и такой счастливой улыбке, что у Сугуру перехватило дыхание. — Вы… ты… — Сатору осёкся словно не зная, какое обращение теперь уместно. — Мне не послышалось? Ты назвал меня по имени. — Да, — подтвердил Сугуру. — Назвал. Я назвал тебя по имени, Сатору. Кажется, эта фраза стала контрольным выстрелом. Сатору окончательно сорвался. Он прижал Сугуру к себе с такой силой, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в полумраке коридора, окажется лишь плодом его воображения. Уткнулся носом в изгиб шеи, туда, где кожа была самой нежной, где бился пульс, и шумно, глубоко вдохнул. Его плечи крупно, интенсивно дрожали. — Сатору? Подобная перемена в поведении льстила, но немного пугала. Тот хоть и был совсем юным, но оставался альфой, а они, как правило, не склонны к острым проявлениям эмоций и привязанностей. — Подожди, — голос Сатору прозвучал глухо. — Дай мне секунду. Просто… просто дай мне секунду. Сугуру собственной грудью чувствовал, как часто и неровно бьётся сердце Сатору. Чувствовал, как его пальцы комкают ткань его шёлковой блузки на спине. Чувствовал, как он весь дрожит от переизбытка эмоций, которые не умещались в его большом, сильном теле. Он был похож на щенка, которого наконец-то впустили в дом после долгих часов под дождём. На щенка, который уже и не надеялся, что дверь откроется, но всё равно ждал, скуля и поджимая лапы, не в силах уйти. И когда дверь наконец распахнулась, он не бросился внутрь с радостным лаем, а просто прижался к ногам хозяина, дрожа всем телом, не веря собственному везению. — Ты даже не представляешь, — он выдохнул это едва слышно, будто боялся, что если произнесет слова громче, они потеряют всю свою силу и весомость. — Не представляешь, как я боялся, что… ты никогда… что я тебе не нужен. Что я зря надеюсь. Сугуру, обычно закрытый эмоционально, не позволяющий себе ярко проявлять чувства, даже когда всё шло наперекосяк, ощутил, как внутри горла неприятно зажгло. Он вновь запустил руку в пушистые волосы Сатору, но в этот раз его движения были призваны не ласкать, а успокаивать. Казалось, в этих аккуратных, размеренных поглаживаниях, он находил собственное утешение. — Не зря, — он произнес это так тихо, словно доверял самую страшную тайну. Но так оно и было. Признаваться, пусть и косвенно, Сугуру было невероятно страшно. — Всё было не зря, Сатору. Ты молодец. Я рад, что ты не остановился и продолжал попытки. На несколько секунд повисла неловкая тишина, а затем Сатору, наконец, отстранился, но ровно настолько, чтобы ему хватило места заглянуть в тёмные глаза напротив. Первое, что заметил Сугуру, стоило их взглядам встретиться – по-омежьи белые, длинные ресницы, что сейчас аккуратно слиплись от влаги, придавали глазам какого-то дикого шарма. Взгляд, абсолютно счастливый и радостный, скрывался в тени влажных пучков ресниц. Розовые, мягкие щёки без единого намёка на хоть какую-то растительность, блестели в тусклом свете коридорных торшеров. Однако, несмотря на проливаемые слёзы, на губах была совсем дурная, щенячья улыбка. — Назови меня ещё по имени, пожалуйста, — прохрипел он, вглядываясь в лицо Сугуру с такой надеждой, будто от его ответа зависело, будет ли он дышать дальше. — Пожалуйста. Ещё раз. Сугуру, чувствуя как в груди разливалось мягкое, обволакивающее и давно забытое тепло, широко улыбнулся. — Сатору. Сатору зажмурился, смакуя звук своего имени, произнесённого нежным, ласковым голосом Сугуру. А когда открыл глаза снова, в них горела решимость. — Хочешь поехать ко мне? Пожалуйста, — выпалил он на одном дыхании, хватая его за руку. — Нет, давай поедем ко мне. Я сейчас вызову водителя. Сугуру тихо рассмеялся, ощущая странный прилив адреналина, словно его упрашивали ввязаться в какую-то преступную авантюру. — Хорошо, — ответил он. Его голос прозвучал куда мягче, чем он сам от себя ожидал. — Поехали к тебе, Сатору. Тот шумно, прерывисто выдохнул, словно и не дышал вовсе всё это время. А затем, всё ещё не веря своему счастью, принялся судорожно шарить по карманам в поисках телефона. Пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил его, набирая сообщение водителю. — Сейчас, сейчас, подожди, — бормотал он, быстро печатая. — Машина будет через пять минут. Через пять минут, Сугуру. Ты только не передумай, ладно? Пожалуйста, не передумай. — Не передумаю, — уверенно ответил Сугуру. Казалось, это обещание он давал не только Сатору, но и самому себе. Он больше не намерен отступать. Оставшиеся до приезда машины минуты они провели в коридоре, не в силах оторваться друг от друга. Сатору то и дело касался его – то поправлял выбившуюся прядь волос, то проводил пальцами по тыльной стороне ладони, то просто смотрел, не в силах отвести взгляд. И в каждом его движении, в каждом взгляде сквозило такое неприкрытое обожание, что у Сугуру перехватывало дыхание. Когда телефон завибрировал, оповещая о прибытии машины, Сатору буквально подпрыгнул на месте. Схватил Сугуру за руку и потянул к выходу с такой скоростью, словно за ними гнались все демоны преисподней. — Тише, тише, — усмехнулся Сугуру, едва поспевая за его широкими шагами. — я же сказал, что не передумаю. — Знаю, — бросил Сатору через плечо, и в его голосе снова прорезалась та самая мальчишеская, озорная нотка. — Но это так, на всякий случай. Через несколько минут они уже сидели на заднем сиденье его машины, отделённые от водителя тонированной перегородкой. Сатору держал Сугуру за руку и большим пальцем круговыми, успокаивающими движениями гладил его ладонь. Другой рукой он накручивал на палец длинную прядь волос, словно не мог удержаться от прикосновения. Иногда подносил прядь к лицу и вдыхал запах, прикрывая глаза, с каким-то благоговейным наслаждением. — Ты даже не представляешь насколько хорошо ты пахнешь, — сказал он почти шепотом. Его дыхание коснулось щеки Сугуру теплым и тревожным напоминанием о близости. — Чай с жасмином и молоком… Цветочный, сливочный… настолько приятный, что я не могу остановиться дышать тобой. Сугуру ничего не ответил — только сжал его ладонь крепче. Он и сам испытывал те же чувства. Казалось, что аромат сладкой перечной мяты он узнал бы из тысячи других. Феромоны Сатору были дуновением свежей свободы, которые развеивали тёплую духоту внутренней скованности Сугуру, поэтому закрой он глаза – без ошибки бы нашёл Сатору по одному лишь запаху. За окном проплывали огни ночного Токио – яркие витрины, неоновые вывески, бесконечные вереницы фар. Город жил своей ночной жизнью, не подозревая, что в одной из машин, скользящих по его улицам, прямо сейчас происходило что-то очень важное. Что-то, что изменит жизнь двух людей навсегда. Сугуру, сжимая крупную ладонь в своей руке, ощущал, как его бедное сердце, отвыкшее от подобных нагрузок, стучит, как сумасшедшее. Не от страха, а от предвкушения, которого он не испытывал, казалось, целую вечность. И впервые за долгое время он не жалел о своём выборе. Не пытался просчитать последствия, не искал подвох, не убеждал себя, что совершает ошибку. Просто позволил себе быть счастливым. Позволил себе хотеть. Позволил себе верить, что на этот раз всё будет иначе. — Приехали, — объявил Сатору, когда машина плавно остановилась у высотного здания в Минато. Он вышел первым и подал Сугуру руку, помогая выбраться из салона. И в этом простом жесте было столько заботы, столько нежности, что у Сугуру защемило где-то под рёбрами. С непривычки, ему хотелось отвесить оплеуху Сатору, потому что не понимал куда деть эти чувства, которые разрывали его изнутри. Однако в последний момент сдержался, пытаясь сохранить лицо и не выглядеть дураком. Они вошли в холл, отделанный мрамором и тёмным деревом, поднялись в скоростном лифте на шестьдесят четвёртый этаж. Всё это время Сатору не отпускал его руку, словно боялся, что если разожмёт пальцы хоть на секунду, Сугуру исчезнет. Двери лифта открылись прямо в пентхаус. Сугуру перешагнул порог и замер. Огромные окна от пола до потолка открывали панораму ночного города – миллионы огней, рассыпанных до самого горизонта, и где-то вдалеке мерцала Токийская башня, похожая на опрокинутую в небо золотую иглу. В гостиной было минимум мебели, максимум воздуха и света. Тёплый деревянный пол, белоснежные стены, диван, на котором могло бы поместиться человек десять. Сугуру хотелось сказать что-то вроде: «Живут же люди!» или «Юджи бы очень понравилось, много места для того, чтобы хулиганить», но это испортило бы всю атмосферу, поэтому он прошёл вглубь пентхауса, улыбнулся одними уголками губ и сказал: — Очень красиво. — Ты гораздо красивее. Сугуру обернулся. Комплимент был приятным, но настолько примитивным, что ему захотелось подколоть Сатору, однако когда он увидел его лицо, искажённое откровенным благоговением перед ним, сразу же передумал. В свете ночных огней он выглядел, словно ангел сошедший с небес. Его белоснежная кожа и волосы, казалось, обрели тонкую рамку из голубого свечения и мягко мерцали во мраке. — Ты всё время это говоришь, — заметил Сугуру. — Потому что это правда. — Сатору сделал шаг вперёд. — Особенно сегодня. Когда ты вошёл в этой рубашке и этих брюках... а твои волосы были распущены... я подумал, что у меня остановится сердце. Я правда думал, что умру, настолько… настолько ты поразил меня. — Драматизируешь. — Вовсе нет. Он подошёл вплотную и положил руки на талию Сугуру. Пальцы скользнули под тонкий шёлк рубашки, касаясь горячей кожи. — Ты даже на секунду себе представить не можешь, что я ощущал весь вечер, — он зажмурился так сильно, что на его лице проступила маска невыносимого, мучительного страдания. — Смотреть на тебя и не иметь возможности прикоснуться. Эта рубашка... я видел твои соски сквозь неё. Видел, как они твердеют, когда ты смотришь на меня. А эти брюки... — его ладони скользнули ниже, обхватывая ягодицы, сжимая. Сквозь тонкую ткань Сугуру почувствовал жар его пальцев и силу хватки. — Твоя задница в них – это преступление. Я хотел прикоснуться к тебе весь вечер. Прямо там, при всех. Сугуру от неловкости хотелось рассмеяться, сделать вид, что услышал какую-то забавную шутку, но горячая, твёрдая плоть, упирающаяся ему в бедро, украла эту возможность. — Я хочу тебя, — он крепче вцепился пальцами в ягодицы Сугуру, тот, несмотря на общее напряжение Сатору, почувствовал, как его бьет мелкая, неудержимая дрожь. — Ты даже представить себе не можешь, как сильно я тебя хочу. — Представляю, — ответил Сугуру, глядя ему в глаза. Его слова прозвучали мягко, как касание пальцев к обнаженному запястью.— Потому что я чувствую то же самое. Сугуру, решая оборвать последние пути отхода, потянулся к пуговицам на блузке. Расстегнул одну, вторую, третью, не отводя взгляда от глаз Сатору. Бордовый шёлк соскользнул с плеч и упал к ногам, открывая бледную кожу, мягкий живот с золотыми растяжками и налитую, тяжёлую грудь с тёмными сосками, которые аппетитно блестели на кончиках. Распущенные волосы водопадом рассыпались по плечам и спине, несколько прядей упали на грудь, частично прикрывая её. Ему было до смерти страшно разочаровать Сатору. Открыть эту часть себя, безвозвратно изменившуюся после родов, было смущающе неловко. Тот ведь совсем был юным, вряд ли хоть раз в жизни он видел обнаженное тело рожавшего омеги. — Боже, — выдохнул Сатору. Его взгляд был полон той фанатичной преданности, на которую способны только истинно верующие.— Ты такой красивый. Такой невероятно красивый. Он протянул руку и коснулся пряди волос, пропуская её сквозь пальцы, отводя в сторону, чтобы открыть грудь полностью. Его взгляд упёрся в блестящие от молока соски, а дыхание сбилось – стало тяжёлым и неровным, словно он был на грани истерики. — Я мечтал увидеть тебя с распущенными волосами, — он посмотрел на Сугуру взглядом, пожирающим заживо, в котором обожание переплеталось с темным, неистовым желанием присвоить себе каждый его вздох. — Ты всегда ходишь с этим строгим пучком, а я представлял, как они рассыпаются по подушке. Как я запущу в них пальцы, сожму в кулаке, потяну... — он намотал прядь на кулак, чуть потянул, заставляя Сугуру запрокинуть голову и открыть шею. — Вот так. Ещё красивее, чем я представлял. Он наклонился и глубоко, по-варварски, поцеловал Сугуру, удерживая рукой его голову в нужном положении. Язык Сатору, не церемонясь, протолкнулся внутрь, скользнул по нёбу, сплёлся с языком Сугуру в мокром, горячем танце – таком, где уже было не разобрать где чей язык. Движения были неумелыми и грубыми, но именно благодаря им так отчётливо передавалось необузданное, смертоносное желание. Сугуру застонал в поцелуй, чувствуя, как влага между его ног пропитала не только нижнее бельё, но и тонкую ткань брюк, делая его положение ещё более неловким. Сатору оторвался от его губ и скользнул поцелуями по шее, по ключицам, оставляя влажные дорожки. Он опустился на колени, облизал мягкий живот, прошёлся языком по сверкающим во тьме молниям-растяжкам, а затем, одним резким движением, стянул брюки. Сатору взял ногу Сугуру и плавно, как будто это было самой естественной вещью на свете, закинул её себе на плечо. Ткань брюк мягко скользнула по его шее. Мир качнулся, точка опоры сместилась с двух ног на одну. А потом он припал губами туда – в сосредоточение одиночества Сугуру, в эпицентр его уставшего, позабывшего ласки, тела. Сначала был только выдох. Горячий, влажный, оглушительный. Дыхание Сатору растеклось по нежной коже, проникло сквозь кружево, обожгло клитор даже через преграду ткани. Сугуру замер, перестав дышать, вцепившись пальцами в его затылок – не то отталкивая, не то требуя прикоснуться. Его бедро, лежащее на плече Сатору, мелко задрожало. А когда крупные, но аккуратные пальцы, отодвинули тонкую полосочку кружева вбок, а язык, наконец, проскользил вдоль расщелины, плотину прорвало. Сугуру забыл, каким бывает рот альфы. Забыл, что он может быть нежным, почти невесомым, когда кончик языка рисует круги вокруг набухшей горошины, дразня. Сатору целовал его там, как целуют в губы на прощание – жадно и глубоко, стараясь оставить как можно больше воспоминаний о себе. Его подбородок давил на промежность ровно так, чтобы кости таза начали подрагивать от напряжения, а внизу живота закручивалась давно забытая сладкая судорога. Звуки, издаваемые ртом Сатору, были влажными и интимными, однако лишёнными всякой похабщины и пошлости. Это был обряд подношения своему божеству, попытка угодить и показать свою любовь. Сатору нежно вбирал его складки в рот, посасывал их, заставляя бёдра Сугуру дрожать. От слабости в ногах тот почти повис на его плече. Сугуру смотрел сверху вниз на его макушку, на то, как двигались его скулы, и в груди разливалось что-то горячее, невыносимо приятное и ностальгическое. Сатору вернул ему ощущение собственной сексуальности. Вернул ему право бесстыдно стонать, запрокинув голову, и не вспоминать о том, что ему нужно варить кашу по утрам. Когда его язык наконец проник внутрь, мир затуманенный наслаждением, окончательно уплыл. Из горла Сугуру вырвался мягкий, сдавленный стон. Его пальцы сжали белоснежные волосы так сильно и крепко, что побелели костяшки. Тело забила крупная дрожь, напоминающая эпилептический припадок. Сатору удерживал его ногу на плече, вжимая в себя, и лизал до тех пор, пока дрожь оргазма не превратилась в судорожные сокращения от гиперстимуляции. Не теряя и секунды драгоценного времени, Сатору поднялся, подхватил Сугуру на руки, так легко, словно тот ничего не весил, и понёс в спальню. Комната тонула в полумраке. Огромная кровать с белоснежным постельным бельём казалась бескрайним полем. Сатору опустил Сугуру на неё с осторожностью, противоречащей той жадности, что горела в его глазах. Сугуру лежал перед ним полностью обнажённый. Распущенные волосы разметались по подушке чёрным шёлком. Кожа раскраснелась, дыхание было частым и поверхностным. Сугуру призывно развёл бёдра, давая Сатору внимательно разглядеть его блестящую от смазки промежность. Влаги было так много, что она стекала вниз по ягодицам на белую простыню, оставляя на ней тёмное пятно. — Я хочу видеть эту картину каждый день, — Сатору пристально смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Его лицо выражало что-то среднее между благоговением и голодом. — Ты не представляешь, насколько ты красивый, Сугуру. Я… я, правда, кажется, сейчас умру. Моё сердце так сильно стучит. Сатору быстрыми, нетерпеливыми движениями скинул с себя водолазку, обнажая мощный торс. Мышцы были крупными и рельефными, с чёткими границами. По сравнению с его телосложением, все предыдущие альфы Сугуру теперь казались какими-то недоразвитыми, долговязыми подростками, хотя были гораздо старше Сатору. В тусклом свете тени ложились между мышцами груди и пресса, делая рельеф ещё более отчётливым. Затем, Сатору сбросил брюки, сразу вместе с нижним бельём, нисколько не смущаясь своей наготы. И Сугуру сразу понял почему. Он видел много разных членов: слегка изогнутых, прямых, толстых, тонких, коротких и длинных. Но все они были абсолютно нормальными. Тот, что сейчас под собственной тяжестью кренился слегка книзу и болтался между ног Сатору – был за гранью здравого смысла. Из-за тускловатого света было тяжело определить точную форму и объем, однако даже так, в полумраке было понятно, что размер был внушительным. Увидев растерянное и немного восхищенное выражение лица у Сугуру, Сатору тихо рассмеялся, забираясь на кровать. Движения его были плавными, тягучими, но наделенными невероятной мощью и силой. — Мне льстит, что ты так на него смотришь. Сугуру облизал пересохшие губы, не находясь с ответом. Ему было стыдно признать, что подобный член он видит впервые в жизни. Более того, он был не уверен, что спустя почти три года полного воздержания, сможет принять его в себя. Однако, несмотря на опасения, тело Сугуру ответило однозначно, выделяя новую порцию смазки. Он чувствовал, как горячая, густая влага медленно стекала по внутренней стороне бедра. Сатору дрожащими от возбуждения руками провёл по груди Сугуру, аккуратно поддевая пальцами снизу вверх затвердевшие, коричневые соски. Реакция на действия была моментальной – Сугуру с тихим стоном выгнулся дугой над матрасом, ощущая как мурашки наслаждения разлетаются по телу. — Бля, — грязно выругался Сатору и спешно сжал основание члена, который пульсировал, желая излиться. — Я… прости, я обычно не… не скорострел, честно. Просто ты такой красивый, вот и… но всё в порядке, не переживай, я ещё не… Сугуру тихо рассмеялся на тревожные попытки оправдать своё возбуждение. Ему было забавно слышать то, как Сатору пытается не показывать себя с той юной части себя, когда любое дуновение ветра может довести до оргазма. Смех прекратился так же резко, как и начался. Сатору, явно немного обиженный, схватил большим и указательным пальцами сосок, сжал его и слегка покрутил влево-вправо. Сугуру застонал, пытаясь уйти от интенсивной ласки, однако крепкие руки Сатору, плотно прижимавшие его к матрасу, не позволили сделать это. Огненное, распирающее чувство удовольствия, лилось через край, не помещаясь в теле. Это была обычная прелюдия, не отличающаяся от многих других, но то, с какой агрессивной, но одновременно с тем ласковой нежностью, Сатору играл с его сосками, давало Сугуру нереалистичное чувство бесконечного падения, когда все органы внутри сжимаются в комок и пульсируют. Когда дыхание Сугуру стало напоминать борьбу за выживание, Сатору припал губами к соску. Он мягко кружил твердым кончиком языка над нежной плотью. Это действие мало отличалось от того, с какой прытью он ласкал его промежность минутами ранее. Однако интенсивности всё равно не хватало. Сугуру выгнулся, впиваясь пятками в матрас. Ему безумно хотелось, чтобы Сатору не просто лизал, как щенок, но и всосал его плоть. От просьбы его останавливало лишь одно – лактация, которая всё никак не проходила, несмотря на то, что он уже отлучил Юджи от груди. Взглянув снизу вверх, Сатору едва ощутимо потёрся губами о сосок. Его голубые глаза сияли во мраке, ярко контрастируя с порозовевшей кожей щёк, ушей, шеи и даже немного плеч. Всё это сигнализировало о том, что и он сам был перегрет возбуждением, что и он держится из последних сил. Сатору, смотря прямо в глаза Сугуру, вобрал в рот сосок и потянул его внутрь, на пробу. Тёплые, чуть сладковатые капли молока упали ему на язык, вызывая бурную реакцию. Пушистые, длинные ресницы Сатору затрепетали, скрывая собой закатившиеся глаза в экстазе. С его губ сорвался тихий стон, больше напоминающий утробное рычание. Сугуру, наблюдавшего за развернувшейся картиной, затрясло. Каждая мышца в его теле сокращалась от удовольствия. Ощущения были ошеломляющими – физическое облегчение от опустошаемой груди смешивалось с острым возбуждением, расходящимся от сосков прямо в низ живота. — Вкусно, — прошептал Сатору, отрываясь на секунду. Его губы блестели от молока, на подбородке осталась белая капля. — Пиздецки вкусно. Он подобрал пальцем каплю, стекающую по подбородку, а затем слизал её так развратно, что Сугуру непроизвольно напряг мышцы бёдер, желая получить хоть какую-то стимуляцию. В комнате стало совсем душно от их дыхания и густого, сладковатого запаха молока, которым, казалось, пропиталось всё вокруг. Сатору вновь припал к груди, одновременно с этим направляя головку члена к мокрым складкам. Тело Сугуру безмолвно передавало его нетерпение и желание. Пустота внутри него стала невыносимой. Мышцы сжимались вхолостую, требовали заполненности, и он, уже не контролируя себя, подался бёдрами вверх. Это была молчаливая, отчаянная мольба. И Сатору к ней прислушался. Его разгорячённая, твёрдая плоть медленно скользнула внутрь, давая привыкнуть к ощущениям. Лоно Сугуру, несмотря на внушительный размер полового члена, покорно и жадно расступилось, обволакивая каждый миллиметр. На долю секунды время остановилось, а мир вокруг них замер. Их тела, соединившись в одно целое, с тихим шлепком издали влажный, интимный шепот. Сугуру был заполнен целиком, до краёв. Это сильное чувство на миг затмило всё остальное. Толчки начались с медленного, почти ленивого ритма. Сатору выходил не до конца, словно боялся потерять это прекрасное ощущение, и снова входил, с каждым разом чуть глубже, чуть увереннее. Сугуру, желая показать, что он в порядке и не нужно с ним так церемониться приподнимал бёдра навстречу, прогибаясь в пояснице. Внизу его живота зарождалось тупое, сладкое тепло, и с каждым движением оно растекалось шире, захватывая его целиком. Он слышал влажный, интимный звук их соединения внизу, и от этого звука щёки заливало жаром. Сатору, ласкавший языком сосок, сжал вокруг него губы и сильно, с голодным причмокиванием потянул. Горячая струйка потекла ему на язык, и в тот же миг лоно сжалось вокруг его члена судорогой. Сугуру с громким стоном подкинуло вверх над кроватью. Ему хотелось отстраниться, но одновременно с этим притянуть ближе и дать попробовать себя везде. Сатору с шумными, жадными причмокиваниями ласкал крупные соски. Ритм его толчков ускорился, стал глубже, резче. Теперь он вбивался в него с силой, от которой изголовье кровати с громким стуком ударялось о стену, и каждое движение простреливало электрическим разрядом от напряжённого соска к низу живота. Сугуру не мог толком стонать от захватывавшего дыхание наслаждения, которое беспощадно заставляло сознание взрываться крупными, яркими брызгами. Всё сливалось воедино: всепоглощающая эйфория, опустошение, возбуждение и жар. Сугуру не понимал, где заканчивается его тело и начинается тело Сатору. Осталась только эта пульсирующая точка соприкосновения, от которой волнами расходился жар. Низ живота наливался тягучей, сладкой тяжестью. Это было похоже на прилив: сначала вода лишь слегка лизала берег, потом отступала, оставляя мокрый песок и томление, а потом приходила новая волна — выше, сильнее, накрывая с головой. А потом Сатору в последний раз сильно втянул его сосок и выпустил изо рта с влажным звуком. По подбородку потекла белёсая дорожка. Их взгляды встретились — пьяный и затуманенный Сатору, и его, Сугуру, застывший на грани. Внутри него всё сжалось до предела. В этот момент он перестал слышать. Звуки стали ватными. Остался только гул крови в висках и этот нарастающий звон в ушах – звон лопающегося от напряжения экстаза. Сугуру почувствовал, как плоть Сатору становится твёрже, шире, набухая перед самым финалом. И от этого осознания, что он сейчас кончит в него, что он так же близко, как и он, – окончательно выбило почву из-под его ног. Первая волна ударила от клитора вверх по позвоночнику, в самый мозг, вырвав из горла громкий, сдавленный крик. Пульсация шла изнутри, из самой сердцевины, вымывая мысли, смывая слова, оставляя лишь чистую, животную вибрацию жизни. Тело Сугуру выгнулось дугой, а внутренние мышцы начали конвульсивно сжиматься. И через мгновение Сатору с глухим, гортанным стоном уткнувшись лицом в изгиб его шеи, последовал за ним. Сугуру ощутил, как внутри толчками разливалось жидкое тепло семени. Они лежали, переплетённые, покрытые потом и молоком. Сатору не выходил из него, словно не хотел разрывать связь даже на секунду. Его лицо уткнулось в шею Сугуру, горячее дыхание щекотало влажную кожу. Пальцы гладили спутанные волосы, распутывая пряди, убирая их с лица. — Твои волосы, — прошептал он с такой боготворящей нежностью, что она ощущалась на коже физически – такая же горячая и липкая, как расплавленный воск. — Мне так нравятся твои волосы. Обещай, что будешь распускать их хотя бы иногда. Сугуру тихо рассмеялся. Его пальцы скользнули по влажным от пота плечам Сатору, по рельефным мышцам спины, зарылись в белые волосы. — Посмотрим. — Нет, не «посмотрим», — совсем по-детски взбунтовался Сатору. — Пообещай. — Хорошо, — улыбнулся Сугуру, проводя пальцами по его влажным от пота волосам. — Иногда буду. Сатору приподнялся на локте и посмотрел на него – на припухшие от поцелуев ярко-розовые губы, на раскрасневшиеся щёки, на разметавшиеся по подушке чёрные волосы, на капли молока, всё ещё блестевшие на груди. Его взгляд был полон обожания и неприкрытой, щенячьей любви. — Я не отпущу тебя, — сказал он серьёзно. В его голосе не было ни капли юношеской дурашливости. Только спокойная, непоколебимая уверенность альфы, который знает, чего хочет. — Ты понимаешь это, Сугуру? После сегодняшнего я не смогу тебя отпустить. Сугуру закрыл глаза и вдохнул запах мяты, смешанный с запахом их тел, их секса, его молока. Возможно, то проклятье, именуемое любовью, не такое уже и страшное? Если делить его с хорошим человеком. — Я знаю, — ответил он, касаясь губами бледного плеча. — Я знаю, Сатору. И я никуда не уйду.