Мост судьбы.

Однажды вечером. Мама взяла меня за руку и повела в гостиную. Я не сопротивлялась. Внутри всё сжалось я чувствовала, что сейчас случится что-то важное, что-то, что перевернёт всё. Фугаку шёл за нами молча. Когда мы сели на диван, он не остался стоять в стороне опустился рядом с мамой, почти вплотную, и взял её за руку. Просто взял и сжал. Мама глубоко вздохнула. — Дочка, я должна тебе кое-что рассказать. О твоём отце. О том, почему мы здесь. О том, почему тебя везде возят. — Её голос дрожал. — Это долго и больно. Но ты должна знать. Я смотрела на неё и видела, как ей тяжело. Она не отводила взгляда, но губы её тряслись. — Я слушаю, мам, — сказала я, хотя сердце колотилось уже сбиваясь с ритма. Она начала говорить. Сначала тихо, потом увереннее. — Твой отец… он был не просто хирургом. Он работал на семью Учиха. Личным врачом. Он оперировал их людей. Просто делал свою работу. Спасал жизни. Я молчала. Это не было похоже на того папу, которого я знала. Мой папа был тихим, добрым, любил возиться в саду и читать мне на ночь сказки. И что бы он работал на семью... убийц... Это бред — Он скрывал это от нас, — продолжала мама. — Я узнала только после его смерти. От… от Фугаку. Его убили не потому, что он кому-то помешал. Его убили, чтобы ослабить клан Учиха. Лишить их лучшего врача. Он попал под перекрёстный огонь не физический, а теневой войны, о которой мы не знали. Её голос дрогнул, и я увидела, как на глазах у неё наворачиваются слёзы. Она не плакала сдерживалась, но эти слёзы текли сами. — Я ненавидела их, — прошептала она. — Всю семью Учиха. Долгие годы. Я думала, что если бы не они, Кизаши был бы жив. Что мы жили бы обычной жизнью. Ты росла бы с отцом. Я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Фугаку сидел рядом, не вмешиваясь, но его рука всё так же сжимала ладонь мамы. Она не отнимала её. — А потом, — мама посмотрела на Фугаку, и в её взгляде было столько всего боль, любовь, утрата. — Потом он пришёл ко мне на операцию. Простой аппендицит. Он знал, кто я. Знаешь, что он сказал перед наркозом? "Я знаю, кто вы. Я знаю, кто был ваш муж. Если я умру это будет честно". Я не верила своим ушам. Этот человек глава клана, который держит в страхе весь город, лежал на её операционном столе и говорил такое? — Я вырезала его аппендицит, — мама вытерла слезу тыльной стороной ладони. — И он выжил. А потом… потом он начал ухаживать. Я отказывала ему. Раз за разом. Потому что не могла простить. Потому что каждая встреча напоминала мне о том, что я потеряла. — Но ты же всё равно вышла за него, — сказала я, и в моём голосе прозвучала горечь. — За человека, из-за семьи которого погиб папа. — Я вышла, потому что полюбила его, — ответила мама. Не оправдываясь просто констатируя факт. — Это случилось не сразу. Это случилось вопреки всему. Но я люблю его, Сакура. И это не отменяет моей любви к твоему отцу. И не делает Фугаку виноватым в его смерти. Я хотела возразить. Хотела закричать, что это неправильно, что так нельзя. Но смотрела на их переплетённые пальцы его крупную, жилистую руку и её маленькую тонкую и понимала, что между ними все настоящее. Не игра, не расчёт, не удобство. Она любит его. А он любит её. Это было видно по тому, как он смотрел на неё сейчас не как глава клана, не как сильный мужчина, а как человек, который боится потерять самое дорогое. — Я не знаю, что делать с этой правдой, — сказала я тихо. Голос не слушался. — Ты говоришь мне, что папу убили из-за них. И одновременно говоришь, что любишь его. Как это совместить? Мама молчала. Фугаку ответил за неё: — Никак. Ты не обязана это совмещать. Ты имеешь право злиться. На меня. На всю мою семью. Но твоя мать не виновата. Она просто пытается жить дальше. Он говорил спокойно. Мама взяла меня за руку. — Ещё кое-что, доча. Ты, наверное, заметила, что тебя везде возят. Что ты не можешь просто выйти из дома. — Она запнулась. — Это не потому, что Фугаку хочет тебя контролировать, или я тебя хочу контролировать. Это потому, что те, кто убили твоего отца, всё ещё ищут нас. Они забыли о нашем существовании на долгое время, но теперь, когда я стала женой Фугаку, они могут попытаться добраться до нас. Через меня. Через тебя. Поэтому охрана. Поэтому машина. Поэтому нельзя ходить одной. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Настоящий, животный страх, скрутил живот. — Меня могут убить? — спросила я шёпотом. — Нет, — твёрдо сказал Фугаку. — Пока я жив нет. Вы под моей защитой. Он сказал это так, что я поверила. Не потому, что испугалась, потому что в его голосе была такая сила, с которой спорить бесполезно. Я перевела взгляд на маму. Она плакала уже открыто, слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. — Прости меня, доча, — прошептала она. — За то, что я не сказала раньше. За то, что привела тебя в этот дом. За то, что ты теперь в опасности. За всё. Я смотрела на неё. На её мокрые щёки, на её дрожащие губы, на то, как Фугаку гладит её по спине, успокаивая. На то, как он осторожно вытирает слезу с её щеки бережно, как будто она хрустальная. И я вдруг поняла, я не злюсь. Не могу злиться. Потому что она моя мама, она любит меня, она тоже жертва такая же, как я, она пыталась защитить меня единственным способом, который знала молчанием. — Я не прощу их, — сказала я медленно, глядя на маму. — Тех, кто убил папу. Никогда. Но я не виню тебя, мам. И тебя… — я посмотрела на Фугаку, — я пока не знаю, как к тебе относиться. Но я вижу, как ты заботишься о ней. И это… это что-то значит. Фугаку кивнул, он принял мои слова без обиды. Мама обняла меня. Её плечи тряслись от плача. — Спасибо, доченька. Спасибо, что выслушала. Я обняла её в ответ и закрыла глаза. В голове была каша. Страх, гнев, непонимание, сожаление всё перемешалось. Но где-то глубоко, под всем этим, появилась странная, неуютная тишина. Кажется, я сделала первый шаг к тому, чтобы принять эту новую реальность. Может даже не принять, но смириться. Хотя бы попытаться. — Я хочу побыть одна, — сказала я. — Пожалуйста. Мама кивнула и встала. Фугаку поднялся следом, помогая ей. Они вышли из гостиной, оставив меня одну. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. И что теперь? Ответа не было. Тишина в гостиной давила. Я слышала, как мама и Фугаку ушли, как закрылась дверь их спальни. Потом ничего. Я пошла к себе. Слишком много всего навалилось. Слишком больно. В какой-то момент я услышала шаги на лестнице. Затем тихо открылась дверь. Я не подняла головы. Знала, кто это. Саске вошёл, не спрашивая разрешения. Сел на диван рядом со мной молча, тихо. Не касался. Не говорил ничего. Просто сел и ждал. А я плакала. Закрыв лицо руками, содрогаясь всем телом. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на колени. Не было сил сдерживаться. Не знаю, сколько прошло времени. Минута. Пять. Вечность. Я подняла на него глаза. Мокрые, красные, опухшие. В горле стоял ком, голос не слушался, дрожал и вибрировал. — Ты знал? — прошептала я. Он не шелохнулся. Только смотрел на меня прямо, спокойно. — Про что именно? — спросил он тихо. Я сглотнула, облизала пересохшие губы. Голос сорвался на шёпот, разбиваясь о дрожь в груди: — Про… моего отца? Про то, что его убили из-за вашей семьи? Он молчал секунду. Потом ответил: — Да. Знал. Я закрыла лицо ладонями и снова зарыдала. Внутри всё кипело от боль, от злость, от обида. Я отняла руки, посмотрела на него сквозь слёзы. — Почему? — выдохнула я. — Почему ты мне не сказал? — Не знал, как, — ответил он ровно. — Мы… мы же стали близки. — Мой голос срывался, дрожал, разбивался о каждое слово. — Трахались, Саске. Не раз. Ты сам сказал, что будешь со мной. Что я тебе дорога. Что никогда не сделаешь больно. А сам… ты молчал. Ты обманул меня. Он медленно покачал головой. — Я никогда тебя не обманывал, Сакура. Ни разу. — Его голос был ровным, но в нём чувствовалась какая-то глухая, тяжёлая убеждённость. — Я не говорил, потому что не знал, как сказать. И потому что боялся, что ты уйдёшь. Но я не врал тебе. Никогда. Ни разу. Я хотела закричать. Сорвать голос. Ударить его. Но сил не было. Только слёзы. — Ты должен был сказать, — прошептала я. — Должен, — согласился он. — Не сказал. Прости. Саске Учиха просит прощения. Я не поверила своим ушам. Он сидел передо мной. Просто… человек. Который тоже боится. Который тоже может ошибаться. — Я не знаю, что теперь делать, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё пустеет. — Я не знаю, как жить с этим. — Живи, — он взял мою руку, сжал. — Ты переживёшь. Я знаю. Я не ответила. Отвернулась к стене и снова заплакала. Он остался сидеть рядом. Не обнимал, не утешал. Просто был здесь. И это было больше, чем любые слова. Мы сидели долго. Слёзы закончились. Наступила пустота. А он не ушёл. — Саске — сказала я тихо, не поворачиваясь. — М? — Ты правда никогда мне не врал? — Никогда, — ответил он без колебаний. — А теперь? Он помолчал. Потом сказал: — Теперь тоже. Хочешь знать что-то ещё, спроси. Я отвечу. Я закрыла глаза. — Потом, — прошептала я. — Не сегодня. — Хорошо. Его рука всё ещё сжимала мою. Я не отнимала. В комнате было тихо. За окном темнело. И в этой тишине, в этой пустоте, я чувствовала только одно, я не одна. Что бы ни случилось дальше, я не одна.