Мост судьбы.

Прошло два дня: Вечером мы сидели на кухне я, мама, Саске, Итачи и Изуми, они часто приезжали в гости. Фугаку не было. За окном моросил дождь, и капли стучали по стеклу отбивали монотонный ритм. Я смотрела на Саске он сидел напротив, лениво помешивал чай и стрелял в меня глазами. Уголки его губ подрагивали в намёке на улыбку. Я чувствовала себя счастливой. Почти. — Мебеку-сан, а где отец? — спросил Итачи, отрываясь от телефона. — Он сказал, что задержится, у него какие-то проблемы. Но попросил не переживать. Он скоро приедет. Дальше настала тишина. Не гнетущая, а обычная, семейная. Изуми что-то рассказывала о новой коллекции в бутике, мама поддакивала. Я пила чай и думала о том, что завтра мы с Саске хотели съездить в тот самый лес снова. Он обещал научить меня стрелять из винтовки. Послышался звук закрывающейся двери. Тяжёлые шаги. На кухню вошёл Фугаку. Он не поздоровался. Не посмотрел на маму. Его лицо было каменным ни злости, ни усталости, просто маска. Он сел на свободный стул рядом с мамой и накрыл её руку своей ладонью. Жест был нежным, но в нём чувствовалось, то как будто он готовил её к удару. Я ещё не знала, что он скажет. Но моё сердце уже ухнуло вниз. Что-то было не так. Что-то было очень не так. Воздух стал тяжёлым, плотным. Я вдруг перестала чувствовать свои пальцы они онемели, будто от мороза, хотя в кухне было тепло. Чашка в моих руках задрожала, и я поставила её на стол. — Ну что, сынок. Тебя можно поздравить. Саске замер. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих чашку. — С чем? — его голос был ровным, но я чувствовала он тоже напрягся. Между бровей залегла складка. — Ты скоро папой станешь. Мир качнулся как маятник. Сначала я не поняла. Слова доносились будто сквозь вату. "Папой". "Станешь". Я смотрела на Саске. Он посмотрел на меня. В его глазах был вопрос. Я мотнула головой, не я. Не я. Конечно, не я. Мы были осторожны. Всегда. У меня застрял ком в горле. Я схватила стакан с соком, сделала глоток, но он не проходил только холод разлился по пищеводу. В ушах зашумело. Будто кто-то включил белую стену звука, сквозь которую слова доносились едва-едва. — В смысле отец? Если это шутка, то она не смешная, — нервно усмехнулся Саске, но усмешка вышла кривой, неестественной. — Да какие уж тут шутки? Карин Узумаки, знаешь такую? Имя упало в тишину, как камень в воду. Круги расходились, задевая всех. Мама ахнула и прижала ладонь ко рту. Итачи замер, его глаза сузились. Изуми вцепилась в край стола. А я смотрела на Саске. Он не изменял я это знала. За эти недели он был только со мной. Каждую ночь. Каждый день. Он не мог. Не мог. — Знаю. И что? — голос Саске стал жёстким. — Так вот. Она сегодня пришла к нам в офис. Сказала, что к нашему дому её не пускают. Принесла вот эти бумаги. Фугаку достал из папки документы, белые листы испещрённые печатями и подписями, протянул Саске. — Почитай. Саске взял их. Его глаза бегали по строкам. Я смотрела на его лицо, пытаясь угадать. Сначала недоверие. Потом стали холодные. Потом что-то похожее на ужас. Он поднял глаза на отца. — Это не мой ребёнок. Не я отец. — Не ты? Вспомни, почти два месяца назад, где ты был? Ты был с ней? Тишина. Саске не отводил взгляд от отца, но и не говорил ничего. И в этом молчании я услышала ответ. Правду. Он был с ней. Но от этого не было легче. Земля ушла из-под ног. Я перестала чувствовать стул под собой, перестала чувствовать своё тело. Только пустоту. Только ледяную тяжесть в груди, которая не давала дышать. Как будто кто-то вынул все внутренности и залил туда бетон. — Я был с ней, — сокрушённо ответил Саске. Его голос сел, стал глухим. Он посмотрел на меня. В его глазах были извинения. Боль. Страх. Мольба. Я смотрела на него в ответ, не отводя взгляда. В моих глазах застыла такая боль, что он, кажется, перестал дышать. Ни крика. Ни слёз. Только тяжёлое, давящее молчание. Я смотрела на него пустым, разбитым взглядом, который говорил больше, чем любые слова. — Ну вот. Поздравляю. Что теперь делать будем, а, сынок? — Фугаку смотрел жёстко. Не зло, но требовательно. Как глава семьи, который не привык к тому, что его дети создают проблемы. По моей щеке потекла слеза. Одна-единственная. Я не вытирала её. Просто сидела, глядя в одну точку на стене. Мир вокруг расплывался, терял очертания. Голоса доносились будто из-под воды глухие, искажённые. — В защиту Саске могу сказать одно, — Итачи заговорил спокойно, ровно, как всегда. Его голос был единственным, что пробивалось сквозь шум в ушах. — Карин, девушка лёгкого поведения. Это может быть даже не Саске, а она просто хочет всё повесить на него. Её знают все мои и его друзья. Даже из твоего, отец, круга общения её знают. Она не побрезгует никем, у кого есть деньги, и никогда не упустит своего. Даже я был с ней, неоднократно. Так что не нужно нападать, не узнав правды. Не руби с плеча. — Я не рублю, Итачи. Я спрашиваю, что делать будем? Если ты был с ней, надо узнать, кто ещё был с ней в этот день. — С ней в этот день... Я не знаю… — Саске давались с трудом слова. Он потёр переносицу, зажмурился. — Но этого не может быть, я всегда был защищён. Может, кто-то до меня был… не знаю. Я встала. Ноги не держали. Я пошатнулась, но удержалась, вцепившись в край стола. Дерево было холодным и гладким под пальцами. В голове гудело. В ушах звенело. Казалось, что пол качается под ногами, как палуба корабля в шторм. — Простите. Мне нужно идти, собираться на работу. Приятного всем аппетита. Голос был чужим слишком ровным, слишком спокойным. Как у куклы. Не помню, как дошла до двери. Не помню, как поднялась по лестнице. Ступеньки плыли под ногами, и я хваталась за перила, чтобы не упасть. Помню только, как закрыла дверь своей комнаты и села на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Слёз не было. Была пустота. Такая огромная, что, казалось, она поглотит меня целиком. Как чёрная дыра, которая засасывает свет, звуки, мысли, всё. Я сидела и смотрела в одну точку. На ковёр. На разбросанные вещи. На свои руки, которые всё ещё дрожали. В голове крутилась одна фраза. "Этого не может быть. Не может. Не может". Ко мне тихо подошли и обняли за плечи, сев рядом. По мягким рукам и лёгким шагам я поняла, что это не Саске. — Сакура… — это была Изуми. Я слышала её голос, но слова не имели значения. Просто звуки. Вибрация воздуха. — Что? — мой голос был чужим, сиплым. — Если ты меня пришла пожалеть не надо. Я ведь знала, пожалуй, с самого начала, что наши отношения обречены. И на что я надеялась? А? Сама виновата, что влюбилась. Дура, дура, дура. Слёзы потекли. Я не сдерживала их. Они текли сами, без звука, без всхлипов. Просто катились по щекам и падали на руки, на колени, на пол. Горячие. Солёные. Бесконечные. — Если хочешь плакать плачь. — Я не хочу плакать. Я не буду. — Я вытерла щёки ладонью, но слёзы всё равно текли. — Это не конец жизни. Мне всего девятнадцать. Да найду я ещё себе. Конечно, не такого, как он. Но найду. А если не найду… да и бог с ними. У него будет семья, жена, ребёнок. А я… а что я? А? Что у них там? — Фугаку-сан настаивает на том, чтобы Саске женился. Негоже ребёнку Учиха рождаться не в семье. Мол, ты сделал ты и отвечай. Итачи пытается отговорить от такого поспешного решения. Саске сидит, он даже ничего не говорит. — Мама не догадалась? Про меня? — Нет. Она действительно думает, что ты собираешься на работу. Я сказала, что пойду к тебе. В дверь тихо постучали. Три коротких, осторожных удара. — Кто? — крикнула я, и голос сорвался. — Сакура, это я, Са… — Уходи. — Я даже не дала ему договорить. — Видеть тебя не хочу. — Сакура, я… — Я сказала, убирайся! Оставь меня в покое! Мне было совершенно наплевать, услышат ли нас родители. Было всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Я больше не могла притворяться. — Сакура, я схожу за водой, — тихо сказала Изуми, поднимаясь. — Иди. Она открыла дверь. И в ту же секунду в комнату шагнул Саске. Изуми выскользнула, прикрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём. Он стоял у порога, глядя на меня. Его глаза метались по моему лицу, по разбросанным вещам, по тому, как я сижу на полу, сжавшись в комок. Он сделал шаг вперёд. — Не подходи ко мне, Учиха. Не подходи. Он сделал ещё шаг. — Стой там. Мы не можем быть вместе. Никогда теперь, слышишь? Я закрыла глаза руками, из которых снова полились слёзы. Плечи затряслись. Я не хотела, чтобы он видел меня такой разбитой, жалкой, слабой. Но не могла остановиться. Он молча подошёл, опустился на колени рядом со мной и обнял. Крепко, сильно, как плюшевого мишку, которого боится потерять ребёнок. Я попыталась оттолкнуть его упёрлась ладонями в грудь, но он был как скала. Не сдвинуть. Я подняла на него глаза. В них не было ни капли тепла. Только тяжёлое, ледяное молчание. Только боль такая сильная, что он, кажется, впервые в жизни испугался. Его руки дрожали. Саске Учиха, который никогда ничего не боялся, дрожал, обнимая меня. — Тихо, тихо. Я рядом. Я всегда рядом. Не плачь, пожалуйста, не плачь. — Он гладил меня по волосам, прижимал к груди, шептал куда-то в макушку. Я разорвала кольцо его рук и оттолкнула от себя. Он не удержался, сел на пол напротив меня. Мои глаза смотрели на него в упор. — Да что ты говоришь такое? Ты себя слышишь? От тебя девка беременна. Ты скоро станешь отцом, Саске. Тебе уже пора бы выбирать ползунки и чепчики. Когда пойдёте в ЗАГС? В понедельник? Или прямо завтра? — Я не пойду. Я не женюсь на ней. — Его голос был твёрдым, но в глазах стояла мольба. — Мы пришли к выводу, когда Карин родит, мы сделаем тест ДНК. Если это мой ребёнок… так как у неё неблагополучная семья, мы заберём его в нашу семью. Но до этого момента я буду ей помогать в чём бы то ни было. И чтобы она ни захотела. Спать я с ней, конечно же, не буду. Я тебе говорил, я верный. Если ты переживаешь за ребёнка не переживай. С нами, со мной и Итачи, всю жизнь были няньки. Мать к нам не подходила практически. — Я через полгода улетаю в Америку. Он замер. Его лицо изменилось сначала недоверие, потом что-то похожее на панику. — Почему ты не сказала? — Я хотела сказать, но не успела. Документы уже почти готовы. Я узнала пару дней назад. Думала, скажу тебе в выходные, когда мы поедем в лес. — Я полечу с тобой. — Он схватил мои руки, сжал их. Его ладони были горячими, почти обжигающими. — Я что нибудь придумаю. Сакура, ты мне веришь? Это не мой ребёнок. Не мой. Я смотрела на него. В его глазах было столько отчаяния, столько надежды, что у меня защемило сердце. Но внутри была холодная, тяжелая пустота. — Я не знаю, — прошептала я. — Я ничего не знаю. Я уже ни в чём не уверена. Эта новость как пыльный мешок по голове. Всё, что я чувствую сейчас это пустоту. И боль. И страх. Я боюсь верить тебе. Боюсь, что ты меня обманешь. Боюсь, что окажется, что это твой ребёнок, и ты… ты останешься с ней. Потому что так будет правильно. Потому что ребёнку нужен отец. — Мне не нужна она. — Он прижал мои руки к своей груди, к сердцу. Оно билось быстро, сильно. — Мне нужна только ты. Я не люблю её. Я... Люблю тебя... Я хочу быть с тобой. Только с тобой. Я молчала. Смотрела на наши переплетённые пальцы, на его побелевшие костяшки. По моим щекам снова текли тихие слёзы. — Я не знаю... — сказала я наконец. — Но я хочу тебе верить. Правда, хочу. Просто… дай мне время. Пожалуйста. Он кивнул. Притянул меня к себе, обнял. Я уткнулась лицом в его плечо и наконец разревелась громок в голос, навзрыд. Он гладил меня по спине, шептал что-то успокаивающее, и его голос был единственным якорем в этом шторме. Мы сидели так долго. Час. Может, два. За окном стемнело. Дождь всё стучал по стеклу, но теперь этот звук казался угрожающим. Я падала будто с высокого обрыва. И не знала, когда ударюсь. Но его руки всё ещё держали меня.