Мост судьбы.

Через несколько дней после того вечера я сказала маме, что еду на работу. Соврала, глядя ей прямо в глаза. Кажется, она не поверила слишком долго смотрела на меня, слишком тихо вздохнула, когда я выходила за дверь. Но останавливать не стала. Я не хотела видеть его. Не хотела видеть маму, её сочувствующие взгляды, её молчаливые вопросы. И мне было все равно, что она догадалась. Взяла такси и поехала к Ино. Всю дорогу смотрела в окно на серый, равнодушный город и чувствовала, как внутри что-то медленно умирает. — Сакура? — Ино открыла дверь и сразу втянула меня внутрь, в тепло и запах выпечки. — Ты вся бледная. Что случилось? — Ино, давай напьёмся. Пожалуйста. Я не хочу ничего объяснять. Она посмотрела на меня секунду своими внимательными, всё понимающими глазами, потом кивнула. — Хорошо. Но сначала чай. И рассказывай. Я села на диван, обхватила себя руками, как будто это могло удержать меня от того, чтобы рассыпаться на куски внутри. Рассказала не всё, но достаточно, чтобы она поняла. Что Карин беременна. Что это случилось до меня. Что Саске говорит, что не женится, но от правды не убежишь. — Он женится? — глаза Ино расширились, и в них мелькнул гнев. — Говорит, что нет. Но она носит его ребёнка. И он был с ней. — Я отвернулась к окну. — Я через полгода уезжаю в Америку. На три года. Может, к лучшему. Ино не стала спорить. Она знала, когда я так говорю, переубеждать бесполезно. Она просто обняла меня молча, крепко, по-сестрински. Потом мы всё-таки выпили. Сначала вино, потом покрепче. А потом поехали в клуб потому что сидеть в четырёх стенах и смотреть в потолок было невыносимо. Три месяца ада: Три месяца я жила на автомате. Учёба, работа, сон, все по кругу, как белка в колесе, которое никуда не ведёт. Просыпалась с трудом, заставляла себя есть, заставляла себя улыбаться, когда мама смотрела слишком пристально. Вечерами лежала в кровати и слушала тишину, которая давила на уши. Саске я почти не видела. Он стал тенью в доме приходил поздно, уходил рано, завтракал отдельно, ужинал у себя. Один раз зашёл в мою комнату без стука, как раньше, забрал свои вещи, футболку, зарядку от телефона, какую-то книгу. Мы сухо проговорили несколько минут, официально, как чужие люди, которые случайно оказались в одном помещении. Он выглядел уставшим, осунувшимся, под глазами залегли тени. Я смотрела на него и чувствовала только пустоту. Даже боль притупилась осталась только тупая, ноющая тяжесть где-то в груди. Карин звонила. Почти каждый день. Сначала с незнакомых номеров, которые я блокировала, она находила новые. Рассказывала, как они с Саске выбирают имя для малыша то ли Мадара, то ли Менма, ещё не решили. Как он водит её на узи и держит за руку, когда она боится. Как они вместе готовят детскую комнату голубые обои с облаками, деревянная кроватка, плюшевый медведь размером с неё саму. Я сбрасывала звонки, но она находила способы, сообщения, голосовые, даже письма на электронную почту. Она хотела, чтобы я страдала. У неё получалось. Я ненавидела её. Ненавидела её голос, её смех, её уверенность в том, что она победила. Но ещё больше ненавидела себя за то, что до сих пор думаю о нём. За то, что каждую ночь прокручиваю в голове его лицо, его руки, его слова. За то, что не могу вырвать его из сердца, как ни пытаюсь. Флешбэк. Один из звонков — Алло, — я едва проснулась, голос хриплый, в голове туман, так как стала часто пить. За окном едва светало. — Какие люди, — стервозный, сладкий как патока голос. — Где Саске? Он обещал приехать пораньше, а сам не берёт трубку. Ты не знаешь, где он? — Понятия не имею. У тебя всё? — Нет, не всё. — Она сделала паузу, и я услышала, как она улыбается в трубку. — Оставь его в покое, Сакура. Он мой. Я жду его ребёнка. Не порти наше счастье своим присутствием. — Он тебя не любит. Какое счастье? — я говорила устало, без эмоций, как будто читала заученный текст. — Одно моё слово и ты вылетишь из их дома, как пробка из шампанского. Фугаку-сан меня уважает. А ты кто? Дочь какой-то медсестры, которую он подобрал из жалости. Я горько усмехнулась. — Ну во-первых, не медсестры, а самого лучшего хирурга в Токио. А во-вторых, ты себя слышишь? Ты сейчас несешь ахинею, все твои слова абсурдны. Не звони мне больше. Я бросила трубку и уткнулась лицом в подушку. Слёз не было они кончились где-то месяц назад. Только пустота и тихое, ровное гудение в ушах. Конец Флэшбэка: Вечером мы поехали с Ино в клуб. Саке во мне было столько, что алкаш позавидовал. Мир расплывался, звуки смешивались в один гудящий поток, ноги не слушались, но мне было хорошо. За три месяца я научилась пить очень много и очень качественно. Иногда перестала ночевать дома, чаще у Ино. — Пойдём потанцуем? — парень с каштановыми волосами, мягкой улыбкой и приятным лицом протянул мне руку. — А пойдём, — пьяно улыбнулась, вложила свою ладонь в его. Медленный танец. Его руки осторожно легли на мои бёдра. Мои обвили его шею. Я закрыла глаза, вдохнула запах его одеколона что-то цитрусовое, свежее, совсем не похожее на терпкий, мужской запах Саске. И представила, что это он. Что это его руки, его плечи, его дыхание. На секунду стало почти хорошо. Через минуту руки с моих бёдер резко убрали. Я открыла глаза парень лежал на полу, держась за лицо, из носа текла кровь. Передо мной стоял злой Саске. Его глаза метали молнию, желваки ходили ходуном, кулаки были сжаты до белых костяшек. Во мне что-то взорвалось. Я не помнила, как оказалась перед ним. Просто в следующий миг я уже стояла вплотную, ткнула пальцем ему в грудь, насколько хватило моих пьяных сил, и заорала прямо в лицо: — Ты что творишь, ненормальный?! Какого хрена тебе надо? Ты зачем его ударил? Ты... — Сакура, успокойся… — Не указывай мне! — я оттолкнула его руку, которой он попытался меня остановить. — Какого хрена ты вообще припёрся сюда? А? Как ты узнал, где я? Следишь за мной? Ино позвонила? И что тебе здесь надо? Он молчал. И это молчание бесило ещё больше. — Три месяца тебя не было!! А теперь ты врываешься в клуб, размахиваешь кулаками как последний...? Ты кто вообще сейчас? Мой телохранитель? Мой папа? Мой надзиратель? Я толкнула его в грудь он даже не пошатнулся, но я и не ждала этого. Мне нужно было просто выплеснуть то, что накопилось. Я перевела дыхание в лёгких жгло, горло саднило. Люди вокруг расступились, кто-то снимал на телефон, кто-то утянул парня с разбитым носом. Мне было плевать. — И чего ты припёрся? — повторила я уже тише, но не менее зло. — Чтобы спасти мою честь? Или чтобы самому мной воспользоваться? Решил, что пока ребёнка не родился, можно ещё разок развлечься? Его челюсть дёрнулась. В глазах мелькнуло боль, ярость, немой вопрос. Но он сдержался. Сжал кулаки и выдохнул. — Не хотел, чтобы ты так себя губила.— Голос был глухой и хриплый Я горько усмехнулась. — Поздно. Ты на три месяца опоздал, Саске. Я уже погубила. А теперь, пошёл вон. Я развернулась и, шатаясь, побрела к барной стойке. Спина горела от его взгляда, но я не обернулась. — Иди к своей будущей жене, — выдохнула я, бросая через плечо, чувствуя, как силы покидают меня. — Иди к Карин. Оставь меня. Дай мне жить. Мне нужно было допить. Нужно было забыться. Нужно было, чтобы эта ночь закончилась. — Бармен, "Май Тай". Нет, два. Три. Я не слышала, как он подошёл. Не видела, как перехватил мой бокал. Только почувствовала, как его ладонь горячая, жёсткая, знакомая до дрожи. накрыла мою. — Не надо, — сказал он глухо. — Хватит, Сакура. — Не тебе решать. — Я решаю. — Он посмотрел на бармена: — Сколько она должна? — Пять тысяч, — ответил тот, косясь на меня с опаской. Саске бросил купюры на стойку, даже не взглянув на сдачу, и в следующую секунду перекинул меня через плечо. — Отпусти! — я заколотила кулаками по его спине. — Ты не имеешь права! Ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! Он нёс меня молча, не обращая внимания на мои крики, на то, что я вырываюсь. Я била его, царапала, пыталась укусить, всё бесполезно. Он был как скала. А потом я начала плакать. Пьяные, злые, беспомощные слёзы текли по лицу, смешиваясь с тушью, и капали на его спину. — Почему? — завыла я, уже не в силах сдерживаться. — Почему ты появился сейчас? Почему не раньше? Почему ты бросил меня? Он молчал. Только сжимал меня крепче, когда я начинала особенно сильно вырываться. — Поплачешь легче станет, — сказал он, когда усаживал меня в машину и пристёгивал ремень. Его пальцы дрожали я чувствовала их дрожь, когда он поправлял лямку на моём плече. — Ненавижу тебя, — прошептала я уже тихо, без сил. — Знаю, — ответил он и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. И тут меня накрыло с новой силой. Я ударила ладонью по панели раз, другой. Больно, но приятно. Он даже не вздрогнул. Тогда я повернулась к нему, насколько позволял ремень, и уставилась прямо в лицо с пьяной, злой усмешкой. — Какого хрена тебе надо? — мой голос прозвучал сипло, с хрипотцой. Я склонила голову набок, разглядывая его, как какую-то загадочную фигню под микроскопом. — Ты пропал на три месяца. Три! Обещал, что будешь рядом, а сам растворился. Даже не смотрел на меня. Только за ужином и то как на пустое место. Он открыл рот, что-то сказал. Я не разобрала. Голос у него был глухой, усталый. И это бесило ещё больше. — Не надо мне ничего говорить, — перебила я, махнув рукой. — Слова уже не помогут. Я отвернулась к окну, но через секунду снова повернулась. В голове шумело, но боль и обида прорывались сквозь алкогольную пелену. — Знаешь что? — я ткнула пальцем в его сторону, чуть не попав в плечо. — Если я сейчас захочу… со всем клубом перетрахаюсь. И мне никто не сможет помешать. Даже ты. Он молчал. А я почувствовала, как слёзы снова подступают к горлу комом. — Ты исчез, — прошептала я, и голос мой сломался. — Ты не имел права. Ты обещал. А теперь приезжаешь и ломаешь чужому человеку лицо. Ты кто после этого? Он протянул руку, чтобы убрать волосы с моего лица, но я отшатнулась. — Не трогай! Просто… вези домой. Он кивнул и завёл машину. Я закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. — Я ненавижу тебя, — выдохнула я уже без злости, просто констатируя факт. — Знаю, — ответил он, и в его голосе было столько боли, сколько я не слышала никогда. Мы поехали в тишине. Только дождь барабанил по крыше как пулемётная очередь. Как моё сердце. Как счётчик, отсчитывающий последние минуты нашей общей жизни. Дома никто ещё не спал. Я шла сама ну, как сама, Саске поддерживал под локоть, чтобы я не рухнула лицом в пол. В гостиной сидели все. Мама, Фугаку, Итачи, Изуми. Их лица вытянулись, когда я появилась в дверях растрёпанная, с размазанной тушью, в мятой одежде, от меня разило алкоголем за версту. — Хай! — я помахала рукой, как королева на параде, и сделала шаг вперёд, покачиваясь. — А вы чего не спите? Ааа, наверное меня ждёте! Как приятно! Вся семья в сборе. Я поправила воображаемую корону на голове, откинула прядь волос с лица получилось величественно, насколько это возможно в состоянии, когда земля плывёт под ногами. — Не ожидала такой тёплой встречи, — продолжила я, стараясь говорить чётко, но язык заплетался. — Аплодисменты! Ну же, я заслужила. Я тут, знаете ли..., а вы… вы сидите и… ох! Да что говорить вам... Я запнулась, чуть не упав, но веером взмахнула рукой, изображая равновесие. — В общем, я пойду. Устала. Веселилась. За вас, кстати, тоже пила. — Я икнула и прижала ладонь к губам. — Ой. Извините. Я гордо вскинула подбородок и попыталась пройти к лестнице. Но ноги отказались повиноваться меня повело в сторону, и я пошатнулась. Саске схватил меня за локоть, удержал, но я отдёрнула руку, как от огня. — Не трогай, — прошипела я. — Ты не видишь, я из-за тебя падаю? Из-за тебя всё. Мама ахнула. Итачи отвёл взгляд. Изуми прижала ладонь ко рту. — Сакура, ты пьяна? — голос мамы был ледяным, но в нём дрожала тревога. — В точку. Прямо в яблочко. — Я сделала реверанс, чуть не рухнув. — Я пойду. Развернулась и, цепляясь за перила, побрела по лестнице. Ступеньки плыли перед глазами, но я держалась как королева, которая не может упасть перед подданными. Даже если её тошнит и мир идёт ходуном. — Спокойной ночи, мои хорошие, — бросила я через плечо, уже ступив на вторую ступеньку. — Не болейте. Спите сладко. Поднялась к себе, упала на кровать, не раздеваясь, и выключилась темнота поглотила меня, как чёрная вода. Ночь Я лежала в темноте, когда скрипнула дверь. Звук был тихим, почти неслышным, но я узнала его из тысячи. — Сакура… — Уйди. Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Я чувствовала тепло его тела, но не двигалась. Лежала спиной к нему, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. — Ты знал, что она звонит мне? — спросила я тихо, и голос прозвучал глухо, как из-под одеяла. — Знаешь, что она говорит? Что вы вместе выбираете имя. Что ты водишь её на УЗИ и держишь за руку. Что я для неё шлюха, которая мешает вашему счастью. Знаешь? — Я не спал с ней после того, как мы стали встречаться. — Его голос был твёрдым, но усталым. — Знаю. — Я наконец повернулась к нему. В темноте его лицо было едва различимо только блеск глаз и очертания скул. — Но ты не сделал ничего, чтобы она отстала. Ты просто исчез. На три месяца. Ты бросил меня одну со всем этим дерьмом. — Я не знал, что говорить. Не знал, как смотреть на тебя. — Он отвёл взгляд, и я увидела, как дёрнулся его кадык. — Каждый раз, когда я видел твоё лицо, я вспоминал, что сделал. Что, возможно, это мой ребёнок. Что я разрушил всё, что у нас было, ещё до того, как оно началось. — Ты предал моё доверие, Саске. Не тем, что переспал с ней до меня. А своим молчанием. Тем, что оставил меня одну. Он молчал. Потом осторожно лёг рядом, как будто боялся, что я его прогоню, и обнял. Его руки сомкнулись на моей талии, притягивая к себе. Я не оттолкнула. Но и не ответила. Просто лежала, чувствуя, как его сердце быстро бьётся у моей спины. — Прости, — прошептал он в мои волосы. — Я всё исправлю. Обещаю. — Поздно. Я уезжаю через три месяца. И не вернусь. Он сжал меня крепче, почти до боли. Я чувствовала, как его дыхание становится рваным, как пальцы впиваются в мою талию, будто он боится, что я исчезну прямо сейчас. — Не уезжай, — его голос дрогнул. Я ничего не ответила. Потому что знала уеду. Это единственный способ выжить. Единственный способ не сойти с ума, глядя, как он строит семью с другой. Мы долго лежали молча. А потом он перевернул меня наклонился и поцеловал. Мягко, почти несмело не так, как раньше. Как будто спрашивал разрешения. Я не ответила. Он отстранился. — Не надо, я понял — прошептал он. — Я не должен был… Но я сама потянулась к нему. Потому что не могла иначе. Потому что внутри всё горело. Потому что это могло быть в последний раз. Потому что я устала быть сильной. Устала притворяться, что мне всё равно. Устала врать себе. Он замер на секунду, потом прижал меня к себе сильно, отчаянно, как будто я была единственным, что удерживало его на этом свете. И я забыла, что мы ссорились. Забыла, что есть Карин, ребёнок, Америка. Остались только мы. Только его руки, его губы, его дыхание. Только это безумное, обречённое желание быть вместе хотя бы сейчас. Я не знаю, кто из нас начал. Но мы срывали одежду, как будто за нами гнались. Как будто каждая секунда была последней. Он входил в меня резко, жадно, и я впивалась ногтями в его спину, чтобы не закричать. Было больно от того, что мы так долго были врозь, от того, что моё тело отвыкло от него. Было сладко потому что это был он, единственный, кого я хотела, несмотря ни на что. Было отчаянно потому что мы оба знали, что это возможно конец. — Не уезжай, — прошептал он в мои волосы, когда мы оба уже были на грани. Я ничего не ответила. Только сильнее вцепилась в него. Потому что знала уеду. Но не сейчас. Сейчас я хотела запомнить каждое прикосновение, каждый вздох, каждую секунду. Чтобы потом, в Америке, когда станет совсем невыносимо, доставать эти воспоминания, как старые фотографии, и смотреть на них, пока боль не притупится. В конце я кончила с глухим всхлипом, уткнувшись лицом в его плечо. А он через несколько секунд, с моим именем на губах, прижавшись лбом к моей груди. Мы лежали в темноте, мокрые, обессиленные, разбитые. И я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Надежда. Вера. Любовь. Не знаю. Но важное, без чего жить станет легче, но пустее. Он уснул первым. Я долго смотрела на его лицо при свете уличных фонарей. Красивое. Спокойное. Чужое. Провела пальцами по его скуле, по губам, запоминая. Он вздохнул во сне и прижался ближе. — Прощай, — прошептала я одними губами и закрыла глаза. Утро Я проснулась от того, что его не было рядом. Подушка ещё хранила тепло и его запах, но самого его уже не было. На тумбочке лежала записка неровный, торопливый почерк на клочке бумаги: "Я люблю тебя. Не уезжай. Пожалуйста. Я всё исправлю. Дай мне шанс. Я все тебе потом объясню". Я сжала бумагу в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Потом медленно разорвала, на мелкие кусочки. Они посыпались на пол, как снег. Села на кровати, обхватила голову руками. — Дура, — прошептала я. — Какая же ты дура. Вчерашняя ночь стояла перед глазами. Каждое прикосновение, каждый стон. Я ненавидела себя за то, что позволила этому случиться. За то, что не смогла отказать. За то, что до сих пор люблю его так сильно, что это разрывает изнутри, как болезнь, от которой нет лекарства. Пошла в душ. Включила ледяную воду и стояла под ней, пока не свело мышцы, пока кожа не онемела. И всё равно не смыла с себя его запах. Его руки. Его поцелуи. Они въелись глубже, чем кожа, в кости, в кровь, в душу. Выйдя из душа, я посмотрела в зеркало. Красные глаза, опухшие веки, синяки под глазами, бледная, как у покойника, кожа. Я не узнавала себя. Куда делась та Сакура, которая смеялась, мечтала, верила в лучшее? Её больше не было. Осталась только эта пустая, разбитая, потерянная оболочка. — Ты слабая, — сказала я своему отражению. — Слабая и жалкая. Он разбил тебе сердце, а ты раздвинула перед ним ноги. Прекрасно. Просто прекрасно. Я оделась джинсы, толстовка, волосы в небрежный пучок. Спустилась вниз. Мама что-то говорила про завтрак, про то, что я плохо выгляжу, про то, что нужно беречь себя, но я не слышала. Только кивала, как китайский болванчик. Села в машину к Саске по привычке, на автопилоте, так как сегодня, он сам решил меня везти. Он уже ждал, барабанил пальцами по рулю. Когда я села, он повернулся ко мне, открыл рот, чтобы что-то сказать. — Сакура… — Не надо, — перебила я, глядя в окно. — Вчера ничего не значит. Просто ошибка. Слабость. Этого больше не повторится. Он замолчал. Я чувствовала его тяжелый взгляд полный боли, но не поворачивалась. Смотрела на серые улицы, на спешащих людей, на чужую, незнакомую жизнь. Мы доехали до колледжа. Я вышла, не попрощавшись. И только когда дверь захлопнулась за спиной, позволила себе выдохнуть. Я справлюсь, сказала я себе, сжимая лямку рюкзака. Я должна справиться. У меня нет другого выхода. Но внутри всё болело. Так, как будто кто-то вырвал сердце голыми руками и оставил зияющую, кровоточащую дыру. И я не знала, заживёт ли это когда-нибудь. Впереди было три месяца. Три месяца до отлёта. Три месяца, чтобы научиться жить без него. А потом новая жизнь. Без Карин. Без Учиха. Без боли.