Мост судьбы.

Саске: Я следил за ней три месяца. Как тень. Как пёс, которого выгнали из дома, но он всё равно возвращается к калитке. Каждый вечер, когда она выходила из дома, я бросал всё и ехал следом. Не приближался. Не звонил. Просто смотрел, как она садится в такси, идёт по улице, заходит в подъезд Ино. Иногда она ночевала у подруги я парковался напротив и сидел в машине до утра, глядя на тёмные окна. Думал о том, что она там, за стеной, спит. Что мог бы быть рядом. Но выбора не было. Карин звонила каждый день. Требовала отчёта, проверяла мои карманы, почту, телефон. Копировала переписки, делала скриншоты на случай, если решит шантажировать. Во рту появлялся привкус крови от одной мысли о ней, но я молчал. Если она пойдёт в прессу. Весь город узнает, что наследник Учиха бросил беременную женщину ради романа со сводной сестрой. Её лицо будет на первых полосах. Её назовут любовницей. Разлучницей. Шлюхой. А она этого не заслужила. Отец тоже настаивал. "Не приближайся к ней. Ради неё самой. Пока Карин не родит, пока не сделаем ДНК ты не имеешь права рисковать". Я был связан по рукам и ногам. Тот вечер я запомню на всю жизнь. Ино позвонила мне сама. Я давно её попросил если Сакура будет в опасности или сорвётся, дать знать. И вот. "Она в клубе. Пьяная в стельку. К ней пристают какие‑то парни. Приезжай, если не хочешь, чтобы случилось что‑то непоправимое". Я сорвался с места. Летел через весь город, сжимая руль так, что кожа на ладонях треснула. Нарушал все правила, подрезал, сигналил, плевать. В голове пульсировало только одно. "Успею. Должен успеть". Когда ворвался в клуб, сразу увидел её. Она стояла в центре зала, обняв какого‑то парня его руки лежали на её бёдрах, она обвивала его шею. Её глаза были закрыты. Она улыбалась пьяно, расслабленно. Так, как не улыбалась мне уже три месяца. У меня внутри что‑то лопнуло. Красная пелена застлала глаза. Не помню, как подлетел. Не помню, как ударил. Помню только, что парень лежал на полу с разбитым лицом, а Сакура стояла передо мной злая, растрёпанная. — Ты что творишь, ненормальный?! Какого хрена тебе надо? Она орала на меня. Я смотрел в её глаза заплывшие от алкоголя, ненавидящие и чувствовал, как грудь сдавило, будто рёбра вот‑вот треснут. Хотел сказать. "Я тебя люблю. Я не могу без тебя. Каждую ночь я сплю в машине у твоего дома, потому что не могу быть рядом, но не могу и уйти". Вместо этого сжал зубы и промолчал. — Три месяца тебя не было! — она толкнула меня в грудь. Я даже не шелохнулся. — Ты врываешься в клуб, размахиваешь кулаками как… Ты кто вообще сейчас? Мой надзиратель? Я не мог ей ответить. Потому что если начну объяснять придётся рассказывать всё. Про Карин, про шантаж, про отца. — И чего ты припёрся? — её голос сорвался на хрип. — Чтобы спасти мою честь? Или чтобы самим мной воспользоваться? Решил, что пока ребёнок не родился, можно ещё разок развлечься? Каждое её слово било наотмашь. Я видел, как она ломается. И не мог ничего сделать. Только стоять и смотреть, как она кричит на меня, а вокруг снимают на телефоны, перешёптываются, указывают пальцами. — Не хотел, чтобы ты так себя губила, — выдавил я глухо, хрипло. Она рассмеялась горько, с вызовом. — Поздно. Ты на три месяца опоздал, Саске. Я уже погубила. А теперь, пошёл вон. Она развернулась и побрела к бару. Спина прямая, но каждое движение даётся с трудом. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния. Мог бы её догнать. Мог бы обнять, сказать, что всё наладится. Но не мог. Потому что дал слово отцу. Потому что боялся за неё. Потому что Карин тварь разнесёт эту историю по всем СМИ, и тогда Сакуру разорвут журналисты, её лицо будет на каждом столбе, её назовут любовницей, которая разрушила семью. Я не мог этого допустить. Но и смотреть, как она заказывает алкоголь стаканами, тоже не мог. — Не надо, — я перехватил её руку, когда она уже поднесла бокал к губам. — Хватит, Сакура. Её глаза пустые, злые, с красными прожилками впились в меня. — Не тебе решать. — Я решаю, — ответил я. Бросил деньги бармену, подхватил её на плечо. Она билась, кричала, царапалась. Я не чувствовал боли. Только запах её волос родной, забытый и то, как её тело дрожит от рыданий. — Ненавижу тебя! — кричала она, пока я нёс её к машине. — Слышишь? Ненавижу! — Знаю, — ответил я. Что ещё я мог сказать? В машине она ударила по панели. Потом повернулась ко мне с пьяной, злой усмешкой. — Какого хрена тебе надо? Ты пропал на три месяца. Обещал, что будешь рядом, а сам растворился. Даже не смотрел на меня. Только за ужином и то как на пустое место. Хотел сказать. "Я не мог на тебя смотреть. Потому что если бы я посмотрел не смог бы уйти. А мне нужно было уходить. Каждый день. Каждую ночь. К ней". Но вместо этого просто слушал. — Знаешь что? — она ткнула в меня пальцем. — Если я сейчас захочу со всем клубом перетрахаюсь. И мне никто не сможет помешать. Даже ты. Я закрыл глаза. Внутри всё горело, ревность, злость, бессилие. Хотел закричать. "Ты моя! Только моя! И никто, слышишь, никто не посмеет к тебе прикоснуться!" Но сдержался. Потому что если начну сорвусь. И тогда отец прав, я просто монстр, который не может себя контролировать. — Ты исчез, — прошептала она, и голос сломался. — Ты не имел права. Ты обещал. А теперь приезжаешь и ломаешь чужому человеку лицо. Ты кто после этого? Я протянул руку, чтобы убрать волосы с её лица. Она отшатнулась. — Не трогай! Просто… вези домой. Я кивнул. Мы ехали в тишине. Я слышал, как она плачет, уткнувшись в стекло. И не мог её утешить. Потому что утешение означало бы объяснения. А объяснения правду. А правда риск. Дома этот спектакль, как она изображала королеву, как падала, но держалась. Я стоял внизу и смотрел, как она карабкается по лестнице, цепляясь за перила. Отец метнул в меня взгляд, полный холода и предупреждения. Итачи понимания. Изуми прижала ладонь ко рту. Мебеку смотрела на меня так, будто знала. Будто давно догадывалась. — Позже поговорим, — шепнул отец, проходя мимо. Я кивнул. Мне было всё равно. И не интересно, что он скажет. Ночь. Я ждал, пока в доме всё стихнет. Потом поднялся к ней. Дверь не была заперта. Она никогда не запирала. Она лежала, свернувшись калачиком, лицом к стене. Я сел на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под моим весом. — Сакура… — Уйди. Я не ушёл. Я ждал. И когда она заговорила. И она заговорила. Про звонки Карин, про УЗИ, про то, что я "не сделал ничего" каждое её слово как удар я принимал молча. Потому что она была права. Я не сделал ничего. Или сделал не то. Или сделал, но она этого не видела. — Ты предал моё доверие, Саске, — сказала она. — Не тем, что переспал с ней до меня. А своим молчанием. Это было больнее всего. Потому что она не знала, я молчал, чтобы защитить её. Чтобы Карин не использовала нашу связь как оружие. Чтобы пресса не растерзала её. Но разве можно объяснить это словами? Разве она поймёт? — Прости, — сказал я. — Я всё исправлю. Обещаю. Я всё исправлю, — повторил я, но голос дрогнул. — Поздно, — она повернулась ко мне, и в тусклом свете луны я увидел, как по её щеке скатывается слеза. — Я уезжаю через три месяца. И не вернусь. Эти слова ударили сильнее любого удара. Три месяца. Сто дней. Я сжал её руку так, будто это могло остановить время. Вдыхал её запах алкоголь, чужой одеколон и всё равно она, моя Сакура. Хотел сказать. "Не уезжай. Если ты уйдёшь мне незачем оставаться. Я уйду из семьи, откажусь от наследства, найму адвокатов, чтобы отсудить ребёнка, убью Карин, если придётся. Только не уезжай". Вместо этого прошептал: — Не уезжай. Она промолчала. Тишина между нами стала осязаемой, тяжёлой, как свинец. А потом она поцеловала меня сама. Я не ожидал. После всего, что наговорила, после того, как три месяца избегала меня вдруг её губы на моих, руки на моей шее, тело прижато к моему. Забыл про Карин, ребёнка, прессу, отца. Осталась только она. Я вошёл в неё жадно, почти грубо как будто если не сейчас, то никогда. Но она не сопротивлялась. Притягивала меня ближе, впивалась ногтями в спину, шептала что‑то неразборчивое в мои губы. В темноте я не видел её лица, только чувствовал, каждый стон, дрожь, конвульсию. Когда она кончила, я ощутил, как она сжалась вокруг меня, замерла на секунду, а потом беззвучно зарыдала, уткнувшись в мою шею. Я кончил следом в нее, с её именем на губах. Мы лежали в темноте, мокрые, разбитые. Я не хотел, чтобы она уходила.  Утром я ушёл до того, как она проснулась. На тумбочку положил записку: "Я люблю тебя. Не уезжай. Пожалуйста. Я всё исправлю. Дай мне шанс. Я всё тебе потом объясню". Объясню. Когда? Через три месяца? Через год? Когда Карин родит? Когда пресса перестанет рыть под нас? Я стоял в душе и смотрел, как вода смывает её запах с моей кожи. Но он оставался въевшийся, родной, бесконечно далёкий. Спускаясь вниз, я встретил отца. — Ты ночевал у неё, — не спросил констатировал он. — Да, — ответил я. Мне было плевать. — Ты понимаешь, что если Карин узнает… — Она не узнает, — перебил я. — Я ухожу к ней. Вечером. Как обычно. И буду ночевать там, чтобы она не сомневалась. А с Сакурой… с Сакурой я сам разберусь. Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул: — Хорошо. Но запомни, если пострадает репутация семьи, я не смогу тебя защитить. — Я сам справлюсь, — ответил я. Я вышел на улицу. Сел в машину. Закурил. Дым горчил, но это было хоть что‑то. Через час я повёз Сакуру в колледж. Она села в машину молча, даже не поздоровалась. — Сакура… — начал я. — Не надо, — перебила она, глядя в окно. — Вчера ничего не значит. Просто ошибка.Слабость. Этого больше не повторится. Я сжал руль так, что затрещала кожаная оплётка. Хотел закричать. "Это не ошибка! Я люблю тебя! Я каждый день думаю о тебе! Я не могу без тебя дышать!"Но промолчал. Она вышла у колледжа, не попрощавшись. Я смотрел на её спину, на прямые плечи, на то, как она исчезает в толпе. И чувствовал, как внутри меня все умирает. "Я убью Карин, — подумал я. — Когда‑нибудь. Когда ребёнок родится. Когда мы сделаем ДНК. Когда Сакура уедет в Америку или не уедет я не знаю. Но я убью её. Своими руками. Медленно". А пока, я просто буду терпеть. Буду ждать. Буду надеяться. Это единственное, что мне осталось.