Мост судьбы.

Саске: Блять, как же она меня достала. Каждое утро я просыпался с мыслью. "Сегодня я её убью". Каждый вечер засыпал с той же мыслью. И каждый раз что‑то останавливало. Не жалость к Карин у меня не было ни капли. Не страх я давно разучился бояться. А что‑то другое. Наверное, остатки того, что Итачи называл "честью семьи". Или просто надежда, что этот ад когда‑нибудь кончится. Поднимаясь в квартиру Карин, я ощущал только глухую, тягучую злобу. Она разливалась по венам, как яд, отравляя каждую мысль. Сжимая кулаки в карманах куртки, я старался не разбить что‑нибудь прямо в подъезде. Постучал. Она открыла сразу будто ждала у двери, как паук, почуявший вибрацию в паутине. — Саске, заходи, — она потянулась за поцелуем. Губы уже накрашены, волосы уложены будто на свидание. Меня затошнило. Я отвернулся. — М‑м‑м… Ты чего такой сердитый? Опять твоя драгоценная Сакура настроение испортила? — Я принёс всё, что ты просила. Я пошёл. Я уже развернулся к двери, мечтая только об одном оказаться как можно дальше отсюда. Но она схватила за рукав, вцепилась мёртвой хваткой. — Давай чай попьём. Я пирожные купила. Твои любимые. Нехотя согласился спорить с ней было себе дороже. Проще отсидеть пятнадцать минут, глядя в стену, и уйти. Прошёл на кухню, сел за стол. Карин суетилась, ставила чайник, выкладывала пирожные на тарелку красиво, как в витрине кондитерской. Все эти её попытки изображать идеальную хозяйку вызывали у меня только рвотный рефлекс. — Угощайся. Я сама выбирала. Свежайшие. — Не хочу. Я смотрел в окно и вспоминал Сакуру. Как она улыбается. Как смеётся. Как смотрит на меня, думая, что я не вижу. Вспоминал и внутри всё сжималось от боли. Я не могу к ней прикоснуться. Не могу объяснить. Не могу даже позвонить, Карин проверяет мой телефон, как надзиратель в тюрьме. О том, что я, Учиха Саске, наследник империи, стал пленником в собственном теле. — Ну что ты такой? — Карин села напротив, подпёрла подбородок ладонями, изображая заботу. — Я хотела поговорить о нас. Меня перекосило так, что я почувствовал, как желваки заходили ходуном. — О нас? Какое "нас"? — Не делай такое лицо. Тебе не кажется, что нас должно быть двое? И никакой третьей. Я имею в виду Сакуру, — она произнесла это имя с такой ядовитой неприязнью, что внутри всё сжалось от дикой ярости. — Когда ты сделаешь мне предложение? Я не хочу, чтобы малыш родился незаконнорождённым. Фугаку‑сан меня поддержит, я знаю. — Я уже говорил, я не верю, что это мой ребёнок, — я говорил медленно, сцепив зубы, чтобы не сорваться. — А с тобой я сейчас потому, что… не хочу рисковать. Но не надейся на фамилию. Младенец, если он мой, её получит. Ты, нет. — Он твой, — она сладко улыбнулась, уверенно, будто знала что‑то, чего не знал я. — И вообще, зачем эти ДНК? Я не дам ребёнка на анализ. Что вы ему сделаете? Убьёте? Я вас знаю, Учиха. — Я никогда не трону малыша. Даже если он не мой, — я смотрел ей прямо в глаза, и голос был ледяным. — А ты боишься… Значит, есть чего бояться. — Я хочу свадьбу, Саске. С тобой. Пышную. Белое платье, цветы, гости, — она мечтательно закатила глаза, будто уже видела себя у алтаря. — А то у меня скоро живот на нос полезет, какая же это свадьба будет? Меня начало бесить так, что перед глазами поплыли красные круги. Я сжал край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладони. Она добавила, как ни в чём не бывало: — Я поговорила с твоим отцом. Он не против. — Что?! Я вышел из‑за стола так резко, что стул отлетел к стене. Выхватил телефон, набрал отца. Гудки казались бесконечными. — Алло, отец. — Я ждал твоего звонка, Саске, — его голос был усталым, но твёрдым. — Это правда? Ты не против? Ты понимаешь, что она делает? — Сынок, она пригрозила прессой. Скандал подорвёт репутацию семьи. У нас сейчас и так неспокойно, Хидан залёг на дно, Акасуно мёртв, но его люди могут мстить. Сейчас не время для скандалов. И она сказала, чтобы ты не подходил к Сакуре. Я не знаю как, но она догадалась, — он сделал паузу. — Ещё три месяца потерпи. Ради семьи. Ради всех нас. — Я понял, — слова застревали в горле, как осколки стекла. — Но торжественной свадьбы не будет. Только роспись. — Как скажешь. Я в тебя верю, сын. Я сбросил звонок и вернулся на кухню. Карин сидела с той же довольной улыбкой, попивая чай. Я смотрел на неё. Представлял. Пуля входит в лоб. Медленно. В деталях. Как в замедленной съёмке. Глаза расширяются от ужаса. Она падает. Кровь растекается по кафелю. Ничего. Пусто. И… радость. — Собирайся. Едем в ЗАГС. Распишемся. Свадьбы не будет. — А Сакура? — она спросила это с таким наслаждением, будто пробовала на вкус дорогое вино. — Я к ней не подойду. Ты добилась своего. — Значит, будешь жить со мной. Как муж и жена. — Нет. Жить с тобой я не буду. — Будешь, иначе я пойду в прессу. И тогда… Весь город узнает, как Учиха бросают беременных. Я не выдержал. Сорвался. Схватил её за горло не сжимая, но давая почувствовать силу. Прижал к стене так, что она пискнула. — Слушай сюда, — мой голос был тихим, почти шёпотом. — Я буду жить с тобой до рождения ребёнка. Потом тест. Если не мой, ты убираешься навсегда. Исчезаешь из моей жизни, из жизни моей семьи, иначе я пущу пулю тебе в голову. Если мой мы решим. Но запомни, жить со мной ты будешь в аду. Я сделаю каждый твой день невыносимым. Ты будешь молить, чтобы этот младенец оказался не моим. Я отпустил. Она закашлялась, схватилась за горло, в глазах стояли слёзы. — Ты псих. Настоящий псих. — Привыкай, — я уже шёл к выходу. — Жду в машине. Пятнадцать минут. Опоздаешь, поедешь сама. Вышел, сел в машину. Руки дрожали, жилы на шее вздулись, а в ушах стучала кровь. Телефон завибрировал в кармане. — Алло. Сакура, что случилось? Ты плакала? — Ты женишься?.. На ней? — каждое слово давалось ей с трудом. — Откуда ты… — Она сказала. Позвонила только что. Поздравила меня с тем, что я "потеряла тебя навсегда". Это конец. Да? Замечательно. Удачи тебе, Саске. Любовницей не буду. Не звони. Она сбросила. Я слушал короткие гудки и чувствовал, как внутри всё рвётся. Как последняя ниточка, связывающая меня с жизнью, обрывается. Бил по рулю кулаками, пока костяшки не побелели, пока кожа не лопнула и не выступила кровь. Орал в пустоту. Потом затих, уткнувшись лбом в руль. Когда это кончится, я её убью. Карин. Своими руками. Медленно. Чтобы она почувствовала всё, что чувствую я. Даже если ребёнок мой, она разрушила мою жизнь. Разрушила Сакуру. И за это заплатит. Но я не мог рассказать Сакуре правду. Отец запретил. Репутация семьи была важнее. Важнее меня. Важнее её слёз. Мы расписались в тот же день. Быстро, без свидетелей, без цветов, без колец. Тётка в ЗАГСе что‑то бубнила про любовь и верность, а я смотрел в стену и считал секунды до конца этой пытки. Карин сияла, примеряла фальшивую улыбку, держала меня под руку, как трофей. Я ощущал, как меня затягивает медленно, неумолимо в болото с каждым её прикосновением, с каждым взглядом. Вечером я отвёз её в её квартиру. Переночевал на диване, даже не раздеваясь. Она пыталась что‑то говорить, звала в спальню. Я не ответил. Просто закрыл глаза и вспоминал Сакуру её улыбку, смех, взгляд, когда она думала, что я не вижу. Утром уехал на работу, не попрощавшись. Четыре дня я не возвращался в квартиру Карин. Ночевал в машине у дома отца просто чтобы быть ближе к Сакуре. Караулил её у колледжа её не было. У работы её не было. Она исчезла из моей жизни, как будто её никогда и не было. Я позвонил Итачи. Голос дрожал, хотя я пытался говорить ровно. — Брат, где Сакура? — Дома. Не выходит из комнаты уже несколько дней. Пускает только Изуми, — Итачи помолчал. — Что случилось, Саске? Я сжал телефон так, что костяшки побелели. — Я женился на Карин. — Ты что, с ума сошёл? — впервые за долгое время я услышал в его голосе что‑то, кроме спокойствия. Гнев. Растерянность. — Саске, ты должен был сказать мне раньше! Мы бы что‑нибудь придумали. — Отец приказал. Она грозила прессой. Сказала, что расскажет всё. Я не мог иначе, Итачи. Не мог рисковать, — я выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. — Не мог поставить под удар семью. — Саске… — он вздохнул. В его голосе звучала та же ярость, что и во мне, но ещё и боль. — Дурак. Ты всегда был слишком правильным. Слишком верным этому чёртову кодексу Учиха. — Уже поздно. Я скоро с ума сойду. Эта женщина… — я запнулся, подбирая слово, — эта особа каждый день проверяет карманы, переписки. Требует, чтобы я ночевал у неё. Я её ненавижу. Каждую секунду. — Терпи. Три месяца не так долго, — Итачи говорил тихо, но я слышал, как он с трудом сдерживается. — Мы найдём способ. Обещаю. — Итачи, передай Сакуре, что я её люблю, — я закрыл глаза, представляя её лицо. — Завтра приедет доставка цветы и конфеты. И записка. Передай, пожалуйста. — Ты ли это, брат? Цветы? Конфеты? — он усмехнулся, но без насмешки. Скорее с грустью. — Хорошо, передам. И ещё кое‑что, те, кто следил за семьёй Харуно и кто причастен к смерти её отца, теперь кормят рыб. Я лично проследил. Я выдохнул впервые за много дней. Как будто камень с души свалился. Она в безопасности. — Спасибо. Хоть одна хорошая новость. А что с Хиданом? — Они залегли на дно, когда узнали, что Акасуно мёртв. Пока тихо. Но это ненадолго. — Ладно, брат. Мне пора, она звонит уже в одиннадцатый раз. — Держись, — сказал Итачи и отключился. Три месяца я жил в аду. Самом настоящем. Карин проверяла каждый мой шаг, звонки, сообщения, маршруты. Рылась в карманах, пока я спал. Устраивала истерики, если я задерживался на работе дольше обычного. Звонила по двадцать раз на дню, требуя отчёта. Однажды я не выдержал. — Хватит! — я швырнул телефон в стену. — Ты превратила мою жизнь в кошмар! Она лишь холодно и победно улыбнулась. — А ты думал, будет иначе? Ты мой, Саске. Навсегда. Я ушёл ночевать в машину лишь бы не быть рядом с ней. Работал сутками, брал самые грязные и опасные задания, лишь бы не возвращаться в её квартиру. Лишь бы не видеть её лица, не слышать её голоса, не чувствовать этого липкого, удушающего контроля. А Сакура… От неё не было вестей. Только через Итачи я знал, что она в депрессии. Что Карин звонит ей почти каждый день с разных номеров, чтобы Сакура не могла заблокировать. Присылает видео с УЗИ, фотографии моих вещей в своей квартире, врёт, что мы счастливы, что я выбрал её, что Сакура для меня никто. Итачи как‑то сказал: — Она похудела. Побледнела. Почти не ест. Я хотел разорвать всё к чертям. Хотел приехать, забрать её и уехать в другой город, в другую страну куда угодно, лишь бы подальше от этого кошмара. Но не мог. Потому что обещал отцу. Потому что репутация семьи была важнее моего счастья. Потому что я Учиха, а Учиха не бросают свои обязательства, какими бы гнилыми они ни были. Однажды ночью, лёжа в машине и глядя на звёзды через лобовое стекло, я прошептал в пустоту: — Когда же ты родишь? Когда это кончится? Ветер шевелил сухие листья у обочины. Звёзды равнодушно мерцали в небе. А я всё смотрел вверх, пытаясь найти хоть каплю надежды в этой бесконечной тьме.