Мост судьбы.

Звонок Карин и мир треснул. Звук будто стекло, потом тишина, вязкая, как смола. Всё вокруг поплыло стены, пол, мои руки. Я не поняла, когда упала. Или не падала? Я помню, что спустилась в гостиную. Или не спускалась? Кажется, я села на пол в коридоре и смотрела на свои пальцы. Они были чужими, бледными, с синими прожилками будто не мои. Потом меня вырвало. Потом я плакала. А потом я позвонила ему и он ответил, но я уже не помню, что сказала. Помню только, как бросила телефон в угол. И тишину. Долгую, как дорога на кладбище. В ушах звенело. Мама заходила. Её голос будто сквозь воду, бульканье, шипение. Что‑то про еду, про то, что я худая… Я кивала. Или нет? Глаза не открывались. Потом она перестала приходить. Или приходила, но я уже не различала дни. Фугаку говорил с ней в коридоре. Я слышала обрывки, "…время", "…справится", "…не дави". Слова сливались в гул, в монотонный шум, в "врмспвлдв". В ушах звенело. Я закрыла глаза. Или уже была с закрытыми? Не помню. Изуми. Она была всегда. Я не знаю, как она открывала дверь. Может, я не запирала. Она садилась рядом, брала за руку. Её пальцы тёплые, мои лёд. Она говорила. Про погоду, про скидки в бутиках, про то, как Итачи уронил чашку. Я слушала, но слова таяли на лету. Они вылетали из её рта, как дым, и растворялись в воздухе. Иногда я кивала. Иногда нет. Она не обижалась. — Ты сегодня пила бульон? — спрашивала она. Я не помнила. Может, пила. Может, нет. — Я принесу, — говорила она и уходила. Когда она возвращалась, я уже забывала, зачем она уходила. Но бульон был горячим, и я пила, потому что не могла сказать "нет". Горло сжималось, тошнота подкатывала, но я пила. Потому что она ждала. И смотрела. И ждала. Хината появилась как‑то сама. Я не помню, открывала ли я ей дверь. Кажется, она просто вошла тихая, как тень, с пакетом зелёного чая. — Сакура… — её голос как треск старой пластинки, далёкий, чужой. — Я волновалась. Ты не приходила на пары. — Не хожу, — сказала я. Она села. На стул, на пол? Не помню. Мы молчали. Долго. Её присутствие не давило, не мешало. Как плед. Как мягкий свет. — Я буду приходить, — сказала она. — Если ты не против. Я не ответила. Она стала приходить. Через день, может, чаще. Я путала дни. Она приносила рисовые шарики без начинки, просто рис. Я жевала и проглатывала, не чувствуя вкуса. Она читала вслух. Детективы? Любовные романы? Не знаю. Голос был, слова нет. Я закрывала глаза и слушала шум. Белый, ровный, убаюкивающий. О чём мы говорили? Не помню. Кажется, ни о чём. Она не задавала вопросов. Спасибо ей. И снова тишина. И снова её голос. И снова шум. Ино ворвалась ночью. Или это был вечер? Время потеряло форму. Она скинула обувь, забралась на кровать, прижалась плечом. — Сакура, дура, — сказала она. — Я с ночёвкой. Она что‑то рассказывала. Про кого‑то, про что‑то. Я слышала интонации злые, весёлые, возмущённые но смысл ускользал. Как вода сквозь пальцы, как песок, как тени на стене. Я кивала, иногда улыбалась наверное, когда нужно было улыбнуться. Я забывала, о чём мы говорили, через минуту после того, как она замолкала. — Ты вообще меня слышишь? — спросила она под утро. — А? — переспросила я. — Неважно. Спи. Она храпела. Я лежала рядом и смотрела в потолок. В трещинах мне мерещились лица. Его лицо. Я отворачивалась. И снова смотрела. И снова отворачивалась. Наруто. Он появился как ураган я помню, потому что от его голоса звенело в ушах. Он влетел, чуть не сбил вазу, заорал: — Сакура‑а‑а! Ты чего заперлась? Идём в кино! — Не хочу, — сказала я. — А пельменей хочешь? Пиццу? Картошку фри? Он уселся на пол и начал перечислять. Я смотрела на его рот. Губы двигались, звуки вылетали, но смысл рассыпался в воздухе, превращался в пыль, не долетая до меня. — Ты улыбнулась! — сказал он вдруг. — Я видел! Я не помнила, чтобы улыбалась. Но он был рад. Потом он приходил ещё. Может, много раз. Я путала. Он рассказывал что‑то про яблоки, про забор, про то, как Саске повис на гвозде и орал матом. Я засмеялась или мне показалось. — А как он икал? — спросила я однажды. Или не я? Может, это был просто голос в голове. — О, это легенда! — Наруто заржал. — Напился, икал, чуть не умер. А потом сказал, что представил, как не увидит коллекцию ножей. Грустный он, в общем. Я кивнула. Или нет. — А про наркотики? — снова спросил кто‑то. Может, я. Может, не я. Наруто замолчал. Улыбка сползла. — Я его отпиздил, — сказал он тихо. — Когда надо было. И он меня когда надо было. Мы друг друга вытаскивали. Он из моей злости. Я из его ломки. Так и живём. Я хотела спросить подробнее, но слова застряли. Или я забыла, что хотела спросить. Или он уже рассказывал, но я не запомнила. И снова его голос. И снова смех. И снова пыль. Потом я позвала Хинату. Зачем? Не помню. Может, чтобы она не сидела одна. Может, чтобы Наруто на неё посмотрел. Он смотрел. И садился ближе. И говорил тише. Я смотрела на них на его солнце, на её луну и чувствовала, как под слоем ваты что‑то тёплое пульсирует. Не радость. Но что‑то живое. — Сакура, — спросил Наруто, когда Хината вышла. — Она свободна? — Свободна, — сказала я. Или мне показалось, что сказала. Он обрадовался. Засуетился. Потом Хината вернулась, и они опять говорили. О чём? Не помню. Кажется, о книгах. Или о погоде. Голоса были тихими, приятными. Я закрыла глаза и слушала их, пока они не превратились в шум, который я перестала различать. А потом они ушли. Или не ушли. Может, они сидели ещё долго, а я просто провалилась в сон. И снова сон. И снова голоса. И снова туман. Я не помню большинства деталей. Помню, что Ино ночевала у меня почти каждую ночь или мне так казалось. Помню, что Хината приходила с зелёным чаем, и чай всегда был тёплым. Помню, что Наруто смеялся так громко, что стены дрожали, и что однажды он принёс картошку фри, которая остыла и стала резиновой. Я не помню, о чём мы говорили. Я не помню, плакала ли я при них. Наверное, да. Наверное, нет. Мир был как в тумане. Люди приходили и уходили, как тени. Я знала, что они рядом, но не чувствовала их присутствия. Только иногда на секунду чей‑то голос пробивался сквозь вату, и я понимала, что не одна. А потом туман сгущался снова. И снова. И снова. За окном была весна. Я смотрела на зелёные листья и не знала, какой сегодня день. Изуми сказала, что прошло три почти два месяца. Или не Изуми. Может, мама. Может, я сама придумала. — Америка через месяц. — сказала я как‑то вслух. Никто не ответил. Я выживу. Не сегодня, не завтра. Но я выживу. А пока туман. И голоса, которые долетают, но не касаются. И снова туман. И снова голоса.