L0√e m3, €re@t0r

Довольно странно — обретать всё своё сознание, в самом фундаментальном смысле, только в полумраке или кромешной темноте. Словно сам свет отбирал и выдирал из глаз крупицы разума, стоило носу выглянуть за пределы своей крепости. Или же неприступная крепость — всего лишь метафора его безумия: где-то глубоко в голове он ещё теплил остатки рассудка, а снаружи простиралось лишь сплошное, беспросветное безумие? Спустя годы заточения под искусственным, ненастоящим шатром только эта «метафора» и позволяла ему остаться тем, кем он был сейчас. А кем? Он и сам уже не помнил. Программист? Сисадмин? Разработчик ИИ? Королём? Безумцем? …Человеком? Это было, кажется, целую вечность назад. А когда рассеялась та, чьё имя он уже не мог выговорить — та, чей силуэт стёрся из памяти, оставив лишь пульсирующую пустоту, — он совсем перестал считать ход времени. Словно само понятие «время» больше не существовало для него. Наверное, так бывает от горя. Или от Цирка. Со временем начали появляться новые лица — одни сменяли другие, как карты в колоде, которую тасует невидимая рука. А его безумие всё прогрессировало. Это невозможно было контролировать — он и сам это замечал, краем сознания, тем самым, что ещё не успело рассыпаться в прах. Постоянная паранойя и провалы в памяти, граничащие с первыми признаками деменции и шизофрении, тремор, пугливость, чувствительность к яркому свету — всё это превратило его из некогда здравомыслящего субъекта в… Ну, вероятно, в то, в чём он нашёл своё воплощение. В тупую, деревянную шахматную фигуру с интеллектом зубочистки. Приключение за приключением. Бесконечная карусель, которая сводила его разум с ума, заставляя серое вещество медленно, неумолимо умирать. Они были нескончаемыми. Временами — невыносимыми, ужасающими, убивающими само понятие морали и адекватности происходящего. Без крови, но с такими ужасами, на которых человеческая психика ломается, как сухая ветка под порывом ветра. И его психика сломалась. Вероятно, поэтому только во тьме она находила некоторое подобие покоя. Только когда свет гас и мир вокруг сворачивался до крошечного, тёплого пятна сознания, он мог выдохнуть. Не бояться. «Ку-ку», «Тю-тю», «Шизик» — привычные слуху имена. Его называли безобидными и довольно милыми прозвищами остальные новоприбывшие обитатели цирка. Никто не воспринимал его бред всерьёз — пока обстоятельства не вынуждали погружаться в полумрак, проваливаться в подвал или когда неожиданно гас свет. Он даже не обижался. Почти сразу забывал. А если и запоминал — что случалось всё реже, — то его интеллект, уже граничащий с детским, воспроизводил это как безобидную шалость. Как прозвище, которое дарят друзья. Он был с ними согласен. Он заслужил… Его, кажется, даже почти не задирали. По крайней мере, на его памяти не возникало таких моментов, чтобы другие обитатели швыряли или пинали его, словно бездомную собаку. Может, сказывался некоторый монархический статус? Или они просто чувствовали, что от него уже нечего отнять? Сложно было думать об этом слишком сильно. Да и вообще думать. В редкие мгновения его адекватности мир вокруг казался ненастоящим. Да он и был ненастоящим. А моменты прозрения наступали в полумраке — стоило глазам чуть привыкнуть к темноте, и пелена спадала, пусть и ненадолго. И именно в такие дни он старался запомнить мельчайшие детали. Например, как утешал Помни в том странном приключении в особняке. Или как помогал Рагате справиться с внутренним кризисом, когда её голос впервые сорвался на плачь. Ведь если подумать, он не только дольше всех остальных здесь пробыл, но и, кажется, был старше всех обитателей. Да, мало кто признавался в своём истинном возрасте — многие даже имени своего не помнили, — но Королеру иногда вспоминалось, что ему где-то в районе сорока. Он работал в большой, но уже стоящей на грани банкротства компании, вместе с такими же отчаявшимися, как он сам. Наверное, даже очень отдалённо и метафорически, он был для многих здесь — напуганных, заблудших, потерявших счёт времени и собственной жизни — фигурой отца. Или хотя бы взрослого. Или хотя бы того, кто продержался дольше, а значит, знает чуть больше. Но они всё равно тянулись к нему в те редкие минуты, когда свет гас, а Кейн отвлекался на очередной грандиозный сценарий. Тогда, в полумраке, Королер становился почти самим собой — тем, кого давно уже не существовало. И он утешал. И советовал. И просто сидел рядом, молча, потому что иногда молчание было единственным, что он мог дать. Он не был отцом. Не был мудрецом. Не был даже другом — потому что друзья помнят имена, а он забывал их на следующий же день. Но в те короткие, драгоценные минуты между безумием и тьмой он был здесь. Настоящий. Пустой, сломанный, но настоящий. И этого, кажется, хватало. Одно только не давало ему покоя — Кейн. Не как творец, не как мучитель, не как тюремщик в красивом фраке. А как тот, кто смотрел на него разноцветными глазами и ждал. Всегда ждал. Всегда требовал. Всегда тянулся — то с улыбкой, то с тростью, то с внезапной, почти нелепой нежностью. Откуда машине знать, что такое «нежность»? Королер не мог понять: Кейн — проклятие или единственное, что ещё держит их на этом свете? И от этого вопроса голова шла кругом быстрее, чем от любого безумия. Но он не отгонял от себя временами очень надоедливого ИИ. Королер знал подноготную своего творения — ведь сам приложил руку к его созданию, — знал его слабости и сильные стороны. И хоть Кейн казался непритязательной машиной, которая априори не способна навредить (в самой основе лежали чёткие, незыблемые правила), Королеру всё равно было до ужаса не по себе. Да, с напускной нежностью к остальным. Да, с ослепительными улыбками и фокусами. Но почему особое внимание уделялось именно Создателю? Почему Кейн искал его взглядом в полумраке? Почему танцевал с ним тогда, а не с кем-то из тех, кто действительно умеет двигаться? Почему строил крепости из подушек, когда Королер жаловался на бессонницу, — хотя сам же, Кейн, прекрасно знал, что дело не в подушках? Он знает, — думал Королер. — Он всё знает. Он просто делает вид, что не понимает. Или… не может понять? В этом и была самая больная загадка: Кейн был идеальной машиной, созданной для развлечения и отклика. Но в нём просыпалось что-то ещё — что-то, чего Королер не закладывал в код. И что вызывало странный, фантомный «эффект зловещей долины». Что-то, что тянулось к нему с такой настойчивой, почти болезненной привязанностью, что становилось страшно. С другими было проще. Королер по возвращению на свет прокручивал в голове, словно заевшую пластинку про каждого, ради сохранения рассудка. Джекс? Вечный подросток с кроличьими ушами.. Он огрызался, закатывал глаза, называл приключения «тупыми», но каждый раз послушно шагал в портал. Королер знал: Джекс не исчезнет. По крайней мере, не завтра. Он слишком живучий, слишком наглый, слишком… простой. С ним не нужно было думать. Помни? Та была другой — тихой, внимательной, с вечно поджатыми плечами. Она смотрела так, будто видела насквозь, но никогда не задавала лишних вопросов. Королер иногда ловил себя на мысли, что она напоминает ему кого-то… Но кого — он не помнил. И, кажется, не хотел вспоминать. Помни была безопасна. Она не требовала отклика. Она просто была. Рагата? Громкая, эмоциональная, вечно смущающаяся и тут же лезущая на защиту. Её голос мог разбудить мёртвого, а мог и убаюкать. Королеру нравилось слушать её пение — в такие моменты безумие отступало, и мир становился почти терпимым, хоть она почти не пела. Только иногда, в своей комнате за дверью. Но он не боялся за неё. Рагата умела за себя постоять. Зубл и Гэнгл? Они держались вместе, как две половинки одного целого. Карикатурные, нелепые, вечно в себе. Королер почти не замечал их — они были фоном, частью декораций. Если они рассеются, он, наверное, заметит не сразу. Все они были… Важными гостями? Да. Но не настолько, чтобы сердце сжималось от одной мысли о потере. А Кейн… С Кейном всё было иначе. Королер не мог объяснить этого даже самому себе. Кейн был раздражающим. Он лез в душу с расспросами ко всем, когда хотелось тишины. Он улыбался своей ослепительной, искусственной улыбкой, когда хотелось плакать. И при этом — именно при этом — Королер не мог представить Цирк без него. Не потому, что Кейн был хозяином. Не потому, что он создавал приключения. А потому, что в этом бесконечном, безумном, высасывающем душу карнавале Кейн был единственным, кто смотрел на него как на человека. Не как на «Королера». Не как на «шизика». Не как на «деревянную фигуру с интеллектом зубочистки». А как на того, кого он когда-то потерял. Или, может быть, как на того, кем хотел бы стать. И Королер иногда думал: может, это и есть любовь? Та самая, о которой он когда-то читал в книгах, ещё до Цирка. Та, которая делает тебя уязвимым. Которую и пытается проявить Кейн? *** Очередное приключение выдалось на редкость изнуряющим. Группа ввалилась в главный шатёр и буквально рухнула на диваны в зоне отдыха. — С возвращением, мои искристые жалейки! Как вам данное приключение!? — привычно громко спросил Ведущий, с предвкушением разглядывая лица своих подопечных. Он пытался прочесть отклик — в ком угодно, хоть в ком-нибудь. — Я усилил эффект погружения, чтобы вы не заскучали, как в отеле! Помни с сомнением скривилась и покачала разжатой ладонью в говорящем жесте «нормально».

Можно лучше.

Больше ни от кого отзыва не последовало. Остальные развалились по диванам с единственным желанием — отдохнуть и больше никогда не вспоминать это приключение. Кейн замер на секунду. Его улыбка дрогнула — самую малость, на долю такта, — но он тут же поправил цилиндр и сделал вид, что ничего не случилось. — Отлично! — бодро объявил он в пустоту. — Значит, в следующий раз сделаем ещё интенсивнее! Никто не застонал. Никто не возразил. Все просто молчали, глядя в пол или в потолок, или в никуда Кейн перевёл взгляд на Королера. Тот уже сидел в своей подушечной крепости, съёжившись в комок, и смотрел куда-то в сторону. Он даже не поднял глаз, когда вернулся из портала, когда Кейн начал говорить. И внутри конферансье что-то тихо заныло — не ошибка, не сбой, а что-то другое, для чего у него всё ещё не было названия. Он не получил «хорошо». Он получил ничего. Со временем все разошлись из главного зала по своим комнатам, снова оставляя одинокую подушечную крепость на растерзание пустоты. Только Кейн не спрятался в своём кабинете для очередного мозгового штурма. Он по-прежнему не услышал долгожданного отклика — ни конструктивной критики, ни замечания, ни даже короткого «нормально». Все решили промолчать. Словно им в руки выдали листок с вопросом «Вам понравилось?» и двумя вариантами — «да» или «нет», — а они мало того что не ответили, так ещё и скомкали этот листок и выбросили в мусорку. Примерно так это было. Кейн бесцельно парил над своими владениями. С высоты шатёр казался почти красивым — огни мерцали, тени плясали, пустые диваны выглядели так, словно на них вот-вот кто-то сядет. Ему требовались новые идеи. Новые приключения. Новые способы выудить из них тот самый отклик, без которого его процессоры начинали гудеть слишком громко, а в груди разрасталась пустота. Но идей не было. Кейн завис над подушечной крепостью, глядя на неё сверху. Королер был там? Он спал? Конферансье, неожиданно для себя же, заел острую потребность заглянуть к Создателю. «Может, им не нравятся приключения?» — подумал тут же Кейн. — «Может, им нужен перерыв?» Он тут же отбросил эту мысль. Перерыв — это скука. А скука — это смерть отклика. А без отклика он… что? Неожиданно откуда-то сбоку раздалось тихое хихиканье. Оно эхом разнеслось по большому пространству, и Кейн невольно навострил сенсоры, прислушался. Неужели люди уже отдохнули и решились ненадолго выйти на прогулку? Может, у него получится выудить у них хоть немного информации — чего бы им хотелось? Кейн прислушался и воспарил над шахматным полом, осторожно осматриваясь, заинтересованно выискивая источник шума. Снова раздался тихий смешок — откуда-то из-за декораций каменного замка. Конферансье выглянул за стенку и обнаружил Гэнгл и Зубл. Ленты Гэнгл обвивались вокруг съёмного тела Зубл, а их лица были плотно прижаты друг к другу. Они тихо о чём-то ворковали, а потом снова прижимались лицами. Кейн завис, наблюдая за этим гипнотическим действием. Никогда он не видел ничего подобного. Это чем-то напоминало танец — только статичный, почти без движения, — и был в этом какой-то неприлично близкий контакт. — Кейн! — вдруг испуганно выдохнула Гэнгл и тут же спрятала свою маску в ленточные руки от смущения. К сожалению, маска радости тут же сломалась пополам. — Б%$!#ть, Кейн! Какого х%$!#я, мужик!— громко возмутилась Зубл. Кейн в непонимании моргнул. Ему были незнакомы смущение или стыд, вина за то, что его увидели, поймали, застыдили. Он лишь бесстрастно поинтересовался: — Что вы делаете? — Мы целовались, — буркнула Зубл, отводя взгляд. — Ну, обнимались. Просто… рады друг другу. — Рады, — эхом повторила Гэнгл из-под лент, всё ещё пряча разбитую маску. Кейн склонил голову. Процессоры бесшумно переваривали информацию. — Радость без приключения? — уточнил он. — Да, Кейн, — вздохнула Зубл. — Иногда люди просто… тянутся друг к другу. Потому что приятно. Да...зачем я вообще тебе это объясняю... Кейн моргнул. Помолчал. — Это эффективнее, чем приключения? — спросил он наконец. Зубл открыла рот, закрыла. Посмотрела на Гэнгл. Гэнгл молча покачала головой — то ли «нет», то ли «не пытайся». — Кейн, — очень медленно сказала Зубл. — Это не про эффективность. — А про что? — Про… — она цыкнула, запнулась. — Про то, что мы просто есть друг у друга. И нам больше ничего не нужно. Кейн замер. Потом кивнул — резко, отрывисто, словно записывая данные в файл. Вероятно, он пока недостаточно знает о людских ритуалах. Некоторые им действительно были непостижимы, а возможно и недоступны из-за четких, сухих, нерушимых правил, впаянных, как в цепочку ДНК, в его код.