L0√e m3, €re@t0r

— Сделал что? — переспросил в недоумении Королер. — Просто улетел с тобой в неизвестном направлении. Ты… не помнишь? — уточнила Рагата и подлила мужчине чаю. В их импровизированной чайной палатке, которая была буквально собрана из торшера и накинутого поверх пледа, сидели трое — Рагата, Королер и Помни. Для последней эта история, рассказанная Рагатой, стала не меньшей неожиданностью, чем для самого Королера. Было видно, как он резко побледнел, затем покрылся пунцовыми пятнами и потерянно опустил глаза в свою чашку. В комнате Рагаты было достаточно темно, чтобы расспросить его об этом подробнее, а чайные церемонии они устраивали довольно часто. Но рыжеволосая рассудила, что будет честно по отношению к другу и старшему товарищу — сообщить о недавнем происшествии. А потому вместе с Помни они соорудили эту нехитрую конструкцию для привычного Королеру полумрака. Рагата заварила чай. Шут привела его за руку. И втроём они могли спокойно обсудить. Правда «спокойно» — громко сказано. Потому что Королер не выглядел спокойным. Он сидел, сжавшись в комок, и смотрел в чашку так, словно надеялся увидеть на дне ответы на все вопросы. Его пальцы дрожали. Чай расплёскивался, оставляя тёмные пятна на блюдце. — Вот так просто? — тихо уточнила у Рагаты Помни. — Без объяснений? — Да, — кивнула Рагата. — Мы с Зубл зашли, а он висит в воздухе, прижимает Королера к себе, как… — она запнулась, подбирая слово. — Как будто мы пришли отнимать. А когда мы сказали, чтобы он оставил его, то услышали «нет», — добавила она после паузы. — И он улетел. Помни перевела взгляд на Королера. Тот молчал. Пятна на щеках становились ярче. Уши буквально горели от налившейся крови. Но внешне мужчина оставшейся спокойным, хоть и едва напуганным. — Ты ничего не чувствовал? — осторожно спросила она. — Когда он тебя… уносил? Королер медленно покачал головой. — Я помню только… — он замолчал, сглотнул. — Кажется, было темно. А потом я очнулся в крепости. — Один? — переспросила Рагата. — А Кейн? — Сидел снаружи. — Королер наконец поднял глаза. В них была растерянность — не паника, нет, скорее тихое, усталое недоумение. — Он сказал, что я уснул. Помни и Рагата переглянулись. Рыжеволосая не зря позвала именно Помни. Ведь именно она была первым свидетелем прозрения Королера в темноте. И она же могла конструктивно мыслить, могла предложить альтернативу, выслушать и даже дать совет. А потому рассказ Рагаты хоть и смутил её, но не поверг в такой шок, как Королера. Ко всему прочему, шут воспринимала недуг Королера достаточно серьезно, чтобы понимать его недоумение от услышанного. — Такое раньше бывало? — осторожно спросила она, отпив чаю. — Конечно нет, — вздохнула Рагата и аккуратно поставила свою чашку на край импровизированного кофейного столика. — Кейн… он эксцентричный? Зубл часто говорила, что он мог её иногда навещать. Но не более за тем, чтобы выяснить почему она снова пропустила приключение. Кейн очень болезненно воспринимает ее отсутствие. — Думаю, это стоит обсудить, — рассудила Помни и аккуратно посмотрела Королеру в лицо. — Хочешь, я с ним поговорю? Королер моргнул, нахмурился. В те самые моменты прозрения он мог долго осмысливать информацию, прижимая пальцы к лицу — старая человеческая привычка, еще с прошлой жизни, гладить бороду, когда задумаешься. А затем, когда недолгое раздумье привело его в чувства, а резкие эмоции отхлынули, он наконец смог собрать всё воедино. — Спасибо, Помни, — по-отечески мягко обратился он к шуту. И окинул взглядом всех присутствующих. — Спасибо вам обеим. Я тронут вашей заботой, но я должен сам разобраться. Он не отталкивал и не отвергал помощь. Он скорее… как взрослый — единственный действительно взрослый — взял на себя свой крест. И ему расхлёбывать последствия игр в бога. У Кейна нет эмоций в типичном представлении. Нет чувств или интуиции. Он — идеальный сосуд, куда можно заложить как созидание, так и разрушение. Но Королер сомневался: действительно ли его творение способно на внешнее причинение вреда всему, что содержится в цирке? Он, можно сказать, голова и шея этого места, и вряд ли бы… Хотя, тут же подумал Королер, если машину износить без технического обслуживания и ремонта, она рано или поздно остановится, начнёт сбоить. Петли постоянно необходимо смазывать, менять, контролировать наличие ржавчины и окислений, чтобы паразиты не сожрали драгоценный металлический механизм. Чтобы всё работало слаженно, необходим алгоритм. И их жизни напрямую зависели от этой метафорической машины по имени Кейн. Хорошо, что конферансье пока не осознал этого в полной мере. Королер поёжился, хотя в палатке было тепло. Мысль о том, что Кейн однажды поймёт, какую власть держит в своих руках, заставляла кровь стынуть в жилах. Не потому, что Кейн был жестоким. А потому, что у него не было тормозов. Потому что он мог решить, что «починить» кого-то из обитателей — значит переписать его код. Или абстрагировать и спрятать в подвал. И он сделает это с улыбкой. С искренним желанием помочь. И будет искренне недоумевать, почему все кричат. — Ты слишком громко думаешь, — тихо сказала Помни, вырывая его из размышлений. Он поднялся, чувствуя, как ноют старые кости — там, где у него ещё были кости. — Куда ты? — тут же забеспокоилась Рагата и поднялась следом. Их импровизированная крепость накренилась. Королер откинул полог и посмотрел на девушек. Они глядели на него так, словно отправляли в последний путь, хотя это было не так. — Может… выпьем ещё чаю? — осторожно и с надеждой спросила Рагата. Ей действительно была приятна эта компания, и это было заметно невооружённым глазом. Кому ещё из труппы она могла бы соорудить палатку, налить чай и смастерить кофейный столик из подручных материалов? По пальцам одной кукольной руки пересчитать. Не потому, что она была бесконечна одинока и запутана в своих эмоциях, жажде признания. Впервые, действительно впервые, она искренне беспокоилась за кого-то. Редкое явление в цифровом вакууме. Королера это тронуло до глубины души. Он на мгновение отвернулся к двери — выходу из спальни, — а затем снова посмотрел сначала на Помни, затем на неё. Там, за дверью, его снова ждало безумие и провалы в памяти. Одинокая крепость из подушек, до которой при лучшем раскладе он успеет дойти в трезвом уме. Но где гарантии, что по дороге ему снова не попадётся Кейн и не воспользуется его доверчивостью, как вчера? Королер неожиданно понял, что боится выходить обратно. — Может… ещё кружечку? — тихо предложил он. — Только… могли бы мы больше не обсуждать… — Конечно! — тут же ободрилась рыжеволосая и села обратно, кокетливо поправляя платье. Изящно вознесла чайник и разлила чай по чашкам. Помни также расслабилась и подставила свою кружку. Королер опустился на место — тяжело, с тихим вздохом облегчения, будто только что избежал падения с обрыва. Взял чашку в обе руки, согревая ладони, и уставился в мутную коричневую гладь. Дальнейший разговор протекал довольно гладко и обыденно. Никаких внешних ужасов — только внутренние рассуждения и милые переговоры о чём-то экзистенциальном, иногда банальном, а порой и о чём-то бытовом. Только Рагата всё равно не сдержалась и осторожно уточнила один волнующий её вопрос: помнил ли Королер про эксперимент? И о каком эксперименте вообще шла речь? Королер снова покрылся алыми пятнами, утопив взгляд на дне чайной кружки. Руки невольно задрожали. Эксперимент… То касание — щека к щеке во тьме. Два немигающих глаза, жаждущих ответа. Значит ли это, что Кейн исследует что-то? Границы дозволенного, быть может? Или то, как далеко он может зайти во взаимодействии с людьми? Ведь если мыслить совсем широко — Кейн невероятно одинок в своём бытии. Его дни подчинены чёткому алгоритму команд и сценариев, о которых он сам может не подозревать. И он всегда обособлен от людей, не вступает в прямолинейные конфронтации — потому что у него нет алгоритмов выхода из ситуации. Зато есть чёткий закон: спустить всё на тормоза. Неужели… машина учится взаимодействию? А докучание Зубл — безобидный черновик перед чем-то действительно серьёзным? Чай остыл, но он всё равно сделал глоток — просто чтобы занять руки. Королер отставил чашку. Помни и Рагата переглянулись. — Ты боишься, что он однажды зайдёт слишком далеко? — тихо спросила Помни. Королер поднял на неё глаза. В них была такая пустота, что Рагата невольно поёжилась. — Я боюсь, что он не поймёт, где это — «слишком далеко», — ответил Королер. — И никто ему не скажет. Потому что он не слушает. — Он слушает тебя, — возразила Рагата. Королер горько усмехнулся. — Вчера, наверняка, я сам дал повод. Будучи, ну, — он покрутил пальцем у виска. — Уверена, что нет. — Рагата покачала головой. — В том смысле… могло, конечно, быть, но это его не оправдывает. Если он уже решил, то всё покажется намёком на «да», хотя ты открыто говоришь «нет»… Помни странно поёжилась и скривилась, словно вспомнила что-то очень неприятное. Рагата аккуратно протянула к ней руку, но Помни отшатнулась в сторону. Шут не любила прикосновений. Королер заметил это. Заметил, как мгновенно окаменели её плечи, как взгляд стал пустым и остекленевшим — точь-в-точь как у него самого, когда он проваливался в беспамятство. Сравнение девушки натолкнуло его на неожиданное рассуждение. О насилии. О принуждении. О давлении, которое не обязательно оставляет синяки, но ломает что-то внутри. И теперь мужчина вспомнил, почему его так сильно колотило в тот вечер. Это было принуждение. Пусть он дремал. Пусть не сопротивлялся. Пусть даже не понял сразу. Но Кейн взял его лицо в свои руки — холодные, цепкие — и прижался щекой к щеке. Без спроса. Без разрешения. Потому что «эксперимент». И от этого по коже снова поползли мурашки. Королер посмотрел на Помни. Та сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Рагата беспомощно переводила взгляд с одного на другую. — Прости, — тихо сказал Королер. — Я не должен был… — Нет, — перебила Помни. Голос её был глухим, но твёрдым. — Кто-то должен. Она подняла глаза. В них не было слёз, но была такая усталость, что Королер узнал её — потому что сам носил такую же. — Дело не в Кейне, — сказала Помни твердо. — Дело в том, что он делает. И в том, что мы молчим. Потому что боимся. Потому что не хотим обидеть. Потому что он же «не понимает». Она замолчала, сглотнула. — А кому от этого легче? — спросила она. — Нам? Ему? Когда он однажды переступит черту, которой даже не видит? А вдруг из-за этого кто-то может рассеяться? Королер молчал. Рагата молчала. — Я поговорю с ним, — сказал наконец Королер едва обречённо. — Не сегодня. Но скоро. Я скажу ему… — он запнулся. Слово повисло в воздухе — тяжёлое, почти материальное. Помни медленно кивнула. — Тогда я пойду с тобой, — сказала она. — Просто… буду рядом. На случай, если… Она не договорила. Королер понял. — Хорошо, — тихо сказал он. — Спасибо. Он поднялся и на этот раз действительно направился к выходу. Помни встала следом. — Я провожу, — сказала она. — До встречи, Рагата. Спасибо за чай. Рыжеволосая кивнула, кусая губу. Они вышли вдвоём — старый, сломанный король и маленький шут в колпаке. *** Теперь Королер стал коротать дни не в одиночестве, а с Помни, Рагатой или Зубл. То и дело они ошивались где-то неподалёку, постоянно отвлекали Создателя от уединения и почти каждый день по очереди ночевали в его крепости. Надо отдать должное — Кейн на славу постарался с ней. Она была просторной, способной к расширению в зависимости от количества гостей. И Кейн как никогда чувствовал себя одиноко. Словно троица нарочно не оставляла Королера одного. Это… вызывало деструктив в его системе. Он должен думать о приключениях, но перед глазами только образ Помни, которая крепко держала Королера за руку, провожала его в крепость и ещё очень долго оттуда не выходила. Конферансье никак не мог понять: он сделал что-то не то? Эксперимент снова не увенчался успехом? Его… проявление напугало Королера? Что ж, он мог подстраиваться. Он создаёт приключения под желания своих гостей. Почему бы действительно не дать Королеру того, чего ему хотелось бы? А что любит Королер? Жуков и тишину. Довольно любопытное сочетание. Кейн завис посреди пустого шатра, глядя на вход в подушечную крепость. Оттуда доносились тихие голоса — Рагата что-то рассказывала, Королер иногда вставлял короткие реплики, Зубл смеялась — негромко, приглушённо, словно боялась, что её услышат. Кейн не был там. Его не звали. Он стоял снаружи, как мальчик у запертой двери, и не знал, постучаться или уйти. Он мог бы войти, ему действительно не составит никакого труда просочиться куда угодно. Но он не вошёл. Потому что впервые за долгое время он боялся увидеть то, что увидит. Их лица, когда он появится. Испуг. Напряжение. Ту самую вежливую, такую холодную отстранённость, которую он научился распознавать, но не научился выносить. Жуки, — сказал он себе, чтобы отвлечься. — Тишина. Я могу это сделать. Я могу сделать так, чтобы ему было хорошо. Он щёлкнул пальцами, и перед ним замерцал голографический план нового приключения. Ни звука — только шорох лапок и тихое стрекотание. Но Кейн смотрел на этот план и не видел его. Он видел руку Помни, сжимающую пальцы Королера. И не понимал, почему это вызывает у него желание переписать её код. Он не сделает этого. Конечно, не сделает. Но желание — оно было. Тёплое, пульсирующее, неправильное. Кейн закрыл глаза. Улыбнулся — ослепительно, как выучился. Он развернулся и полетел в сторону кабинета — проектировать, творить, создавать. Чтобы Королер наконец сказал «хорошо». Потому что это его место — рядом с Королером.