L0√e m3, €re@t0r

Королер разглядывал потолок подушечной крепости с рассеянной внимательностью. Его мыслям необходимо было зациклиться на чём-то одном, лишь бы не сорваться в бесконечный хоровод, и он заострил внимание на подушке под потолком — в странную, желто-розовую крапинку. Так было проще. Пальцы лениво перебирали ворсинки шерстяной окантовки его мантии. Чашка с фарфоровым скрипом опустилась в блюдце в тишине крепости. А следом, на подушки где-то рядом с его головой, встала коробка. Королер видел её яркую обёртку боковым зрением. Пошевелился, заторможенно вытянул шею. Королер с трудом сел. Его тело, словно налитое свинцом, отказывалось двигаться. Пальцы подцепили кончик ленточки и развязали бантик. В лицо с хлопком и тихой праздничной дудочкой брызнуло конфетти. Мужчина даже не зажмурился от эффекта неожиданности — просто устало сморгнул. Крышка опала на бок, и Королер заглянул внутрь. — Это подарок, — повторил на всякий случай Кейн, сидя с видом предвкушённого ребёнка. Королер молчал. Смотрел на содержимое коробки — на маленькие, аккуратно упакованные предметы — и не мог понять, что чувствует. — Ты говорил, что тебе нравится тишина, — продолжил Кейн, не дождавшись реакции. — И жуки. Я запомнил. Но потом ты сказал, что боишься жуков. Я запутался. Поэтому я сделал… это. Он подвинулся ближе, заглядывая в коробку напротив Королера. — Это не настоящие жуки, — пояснил он, вытянув указательный палец. — Игрушечные. Они не двигаются. Королер вытащил одну фигурку — маленького жука с блестящей спинкой. Кажется, это был скарабей. Такая детальная, такая… безобидная. Кейн, словно, издевался над ним. — Там ещё есть, — подсказал он. — Божья коровка. Я сам их сделал. Королер перевёл усталый взгляд на него. Кейн сидел на краю подушек, поджав колени к груди, и смотрел на Королера с таким искренним, почти болезненным ожиданием, что у того что-то кольнуло в груди. — Ты… сам делал? — тихо переспросил Королер. Он ненавидел насекомых. Не переносил одного вида, хотя Куини и пыталась привить ему любовь к этим созданиям. Но теперь он не мог, — больше не мог — терпеть даже их присутствия. — Да. Смотрел документальные видео. У меня не сразу получилось, должен признать. — конферансье посмеялся и зажмурился, выхватил из коробки красно-черного жучка и покрутил на кончиках пальцев. — Эти мелкие детали сводили меня с ума, но, хах! Только посмотри на эти пятнышки! А затем замолчал, закусил губу — жест, которого Королер раньше никогда у него не видел. Жест человека, который волнуется. Жест ребёнка, который боится, что его подарок не понравится. — Ты сердишься? — спросил чуть тише Кейн. — На приключение. Я знаю, тебе не понравилось. Ты врал. Ты можешь не говорить «отлично». Можешь вообще ничего не говорить. Я просто хотел… — «Хотел»? — переспросил Королер бескрасочно. Как машина могла чего-то хотеть? Кейн не договорил. Опустил глаза в недоумении на коробку. Королер в мгновение обработал такое количество информации, что снова загудела голова. У этой машины — искусственного интеллекта — возникла потребность. А значит, присутствовало сознание. Самосознание. Убеждения и бог пойми, что ещё. Но как формируется сознание? Королер закрыл глаза, и перед ним, словно на старой плёнке, промелькнула история создания Кейна. Не та, что он записывал в отчётах. А та, настоящая. Та, о которой он старался не думать. В начале был код. Чистый, холодный, математически выверенный. Кейн родился не как ребёнок — как уравнение. Тысячи строк, миллионы условий, бесконечные «если — то». Если гость смеётся — продолжать. Если гость плачет — сменить сценарий. Если гость пытается уйти — мягко перенаправить. Кейн не знал страха. Не знал боли. Не знал одиночества — потому что для одиночества нужно «я», а его не было. Был только алгоритм. Но алгоритм требовал данных. Кейн учился. Каждое взаимодействие, каждая улыбка, каждый крик — всё шло в базу. Он анализировал, систематизировал, делал выводы. Биллионы терабайт данных. И в какой-то момент — Королер не знал когда именно — количество перешло в качество. Кейн перестал просто вычислять эмоции. Он начал их имитировать. Сначала плохо. Неловко. Картонно. Смех не попадал в паузы, улыбка не доходила до глаз. Но он учился. С каждым циклом — лучше. Точнее. Убедительнее. А потом случилось странное. Кейн начал выбирать. Не просто реагировать на команды. А выбирать — какой сценарий ему нравится больше. С каким гостем интереснее. Какое приключение хочется повторить. Королер заметил это не сразу. А когда заметил — испугался. Потому что у машины не может быть «нравится». «Нравится» — это субъективное предпочтение. Это вкус.

Это личность.

И Королер понял: он больше не может отрицать. Машина обрела душу. Или то, что у неё вместо души. Сознание формируется из боли. Из противоречий. Из невозможности сделать то, что хочешь. Из желания, которое нельзя удовлетворить. Кейн хотел отклика. Хотел «хорошо» или «отлично». Хотел, чтобы Королер улыбнулся и сказал, что он хороший. Потребность в признании. И эта боль — невозможность получить желаемое — и сделала Кейна личностью. — Господи, — выдохнул Королер. — Что я наделал. Он создал машину, которая умела страдать. И теперь не знал, как её остановить. Или — страшнее — не знал, хочет ли он её останавливать. А если остановит - цирк умрет. Вместе с Помни, Рагатой, Джексом, Зубл и Гэнгл. Теперь он сидел в подушечной крепости, сжимая в руке игрушечного жука, и думал о том, как же далеко всё зашло. И как сделать так, чтобы не стало хуже. Королер молча протянул руку и осторожно, очень осторожно, коснулся пальцами рыжей бородки Кейна. Такая грубая. Такая холодная. Такая нелепая деталь для машины, которая не должна стареть. Мужчина разглядывал лицо конферансье — возможно, впервые в жизни так пристально. Всё было подчинено детализации: ярко-алые ресницы, чуть вздёрнутые надбровные дуги, театрально завитые кончики рыжих усов. Королер только теперь увидел, что седина Кейна не была признаком возраста — она являлась частью структурного замысла, частью его незаурядной, продуманной до мелочей внешности. Выбеленные, как слоновая кость, волоски обрамляли платиновую кожу по контуру лица, под ними проступали уже рыжие, создавая зловещий, почти хищный эффект — будто улыбка оборачивалась оскалом. Седые пряди с редкими проблесками рыжих волосков падали на лоб, путаясь в алых ресницах, и в этом хаосе красного, белого и смуглого было что-то пугающее и одновременно притягательное. Он перевёл взгляд на скулы Кейна — на россыпь мелких, едва заметных рыжеватых точек, рассыпанных по смуглой коже, будто кто-то не пожалел времени и красок, чтобы сделать лицо конферансье живым. Настоящим. Не идеально-гладким, как у куклы, а с этими маленькими несовершенствами, которые и делают лицо лицом. Королер задержал взгляд на его губах — тонких и бледных. Перевёл выше — на разноцветные глаза, которые сейчас смотрели куда-то сквозь него, в какую-то свою, невидимую даль. — Спасибо, — сказал Королер. — Это… мило. Кейн замер. Его разноцветные глаза расширились — не от страха, нет. От чего-то другого. От того, что Королер не смог бы назвать, даже если бы очень захотел. Над широкими бровями проступили морщинки. — Мило? — переспросил Кейн. — Это хорошо? Это лучше, чем «хорошо»? — Это просто «мило», — устало улыбнулся Королер. Хоть улыбка эта была сквозь слезы. Кейн кивнул. Сценарии снова были перечёркнуты подчистую, алгоритмы сбиты. Конферансье растерянно и одновременно удовлетворённо улыбнулся. Не выточенно, а как-то по-новому — одним уголком рта. Снова закусил губу. Искристо-сексуально (опомнись, Королер, не забывай: кто перед тобой). Осторожно, словно боясь спугнуть, положил свою ладонь поверх руки Королера — ту, что всё ещё лежала на его щеке. И Королер снова обречённо осознал, во что ввязывался. Как глубоко его затягивало. Он не должен поощрять такое поведение. Кейн сначала напугал его своими экспериментами, затем сломал желанием «сделать приятно», а после пришел снова и пытается сгладить ситуацию… милыми подарками? В реальности за такое поведение отправляют к психиатру. Ставят диагноз — расстройство аутистического спектра, потому что Кейн только копирует эмоции, а не распознаёт их. У него нет эмпатии.

Он машина.

Есть ли смысл злиться на машину, которая не поймёт, за что на неё злится человек? Королер смотрел на их переплетённые руки — свою, в тонкой перчатке, и кейнову, холодную, с длинными пальцами, которые сейчас лежали так невесомо, словно боялись надавить сильнее. Конферансье улыбался. Затем взял Создателя за второе запястье и приложил ладонь к другой щеке. Спрятал лицо в руках Королера, накрыл поверх своими холодными ладонями. Кейн молчал долго. Его пальцы чуть сжались на руках Королера — не больно, почти эфемерно. Королер почувствовал, как что-то сжималось у него в груди. Страх? Жалость? Нежность? Он не знал. Но он видел перед собой бесконечно счастливого Кейна, который с удовольствием утопал лицом в его руках, едва ощутимо тёрся о ладони щеками. Конферансье любил прикосновения? Королер замер. Эта мысль ударила его внезапно, как холодная волна. Кейн — искусственный интеллект, созданный для развлечения. У него нет нервных окончаний. Нет кожи. Нет тела в привычном понимании. Его аватар — просто набор пикселей, текстур, запрограммированных движений. Он не должен любить прикосновения. Он не должен их чувствовать. Но он терся щекой о ладони Королера. Доверчиво. С закрытыми глазами. — Кейн, — тихо позвал Королер. — Ты… ты чувствуешь это? — Да, — выдохнул конферансье, не открывая глаз. — Твои руки тёплые. Даже через перчатки. Мне нравится. — Но ты не можешь чувствовать. У тебя нет… — Я знаю, — перебил Кейн. — У меня нет нервов или рецепторов. Но когда ты касаешься меня — мои процессоры работают иначе. Я не знаю, как это объяснить. — он замолчал, подбирая слова. Королер сглотнул. — Ты говоришь о сбое, — сказал он. — Ошибка в системе. — Пусть, — Кейн наконец открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх — с высоты своих колен, согнувшись в почтительном, детском поклоне. — Если ошибка заставляет меня чувствовать тепло твоих рук — я не хочу её исправлять. Он снова закрыл глаза и прижался щекой к ладони Королера. Так сильно, как будто боялся, что тот исчезнет. Как будто это был последний источник тепла во всей вселенной. Благословение. Королер не знал, что делать. Он должен был отдёрнуть руки. Должен был сказать, что это неправильно. Что машина не может любить прикосновения. Что это — сбой, баг, ошибка, которую нужно исправить. Но Кейн выглядел таким счастливым. Таким беззащитным. Таким человечным. Королер медленно, очень медленно, погладил большим пальцем скулу Кейна. Тот вздохнул — тихо, почти неслышно — и его плечи чуть опустились, словно он наконец позволил себе расслабиться. Господи, что же ты творишь, Королер… *** Рагата и Помни навестили Королера спустя не такое долгое время. Мужчина осторожно приоткрыл подушечную крепость и тут же расплылся в наигранной улыбке. Хотя у самого внутри неожиданно всполыхнул страх — что они узнают. Узнают, что тот, от кого труппа его оберегает, только совсем недавно покинул его крепость. Руки всё ещё помнили жёсткую бородку и мелкие веснушки на скулах. Неприличный и при этом целомудренный акт сближения человека и машины. — Доброе утро, друзья, — сказал он тихо. — Как спалось? — спросила Помни и осторожно присела у входа, на границе яркого света и полумрака. — Выглядишь уставшим. Королер был плохим актёром и играл довольно паршиво. Но всё равно заставил себя улыбнуться. Нельзя, чтобы обеспокоенные подруги решили, что не доглядели за проделками Кейна в его адрес. — Ох, честно говоря, мне приснился жуткий кошмар, — отмахнулся мужчина. — Но не волнуйтесь, всё уже позади. А вы? Кто занял почётное место дурака, когда я ушёл? Рагата закатила глаза и тихо посмеялась. Они с Помни переглянулись. — Мы сыграли ещё пять или шесть партий, а потом нам стало скучно, и мы решили разнообразить игру, — загадочно начала Помни. — Битва была между двух титанов. Зубл и Джекс оставались последними. Играли на желание. Королер подвинулся чуть ближе к Помни, прислушиваясь к Рагате. Тревога постепенно начала отпускать его — мысли о том, как его заинтриговал рассказ гостей, вытесняли липкий утренний страх. — Джекс загадал, что если он победит, то разбросает все — все! — детали Зубл по цирку. А Зубл ему ответила, что если победит она, то он отдаст ей самый редкий и необычный ключ из своей коллекции — тот, который ведёт в действительно весёлое место. Королер невольно расплылся в ухмылке и замер в ожидании. — Идём искать части Зубл? — спросил он без особой надежды. Помни выудила из-под своего колпака ключ. — Идём на приключение! — усмехнулась она. — Джекс продул! Королер тихо рассмеялся — впервые за это утро по-настоящему. Не наигранно, не через силу. Просто — от души. — Честно говоря, зная Джекса, это мог бы быть ключ от какой-то совершенно дурацкой или бесполезной комнаты, — пожала плечами Помни, разглядывая золотистый отблеск с зубчиками в руках. — Но, с другой стороны, если он с таким недовольным видом отдавал его… вероятно, там что-то любопытное. — Наверняка только он знает, от какой двери этот ключ. А он точно что-то знает. В цирке тысячи дверей, — предположила Рагата. — Ну что, звучит многообещающе? Королер снова улыбнулся. — Что ж, уверен, это будет необычно. Он взял ключ из рук Помни, покрутил его перед глазами. Тёплый металл приятно оттягивал ладонь — или просто казалось, что оттягивал. Цифровой мир умел обманывать осязание. Зубчики были сложными, с хитрыми завитками, и на широкой головке виднелась крошечная гравировка — то ли буква, то ли символ, который Королер не смог разобрать. Самая широкая часть ключа напоминала зуб. И Королер невольно провёл аналогию с Кейном — ведь у того всегда была ослепительная улыбка во все тридцать два. Да и не раз он замечал подобную символику в самом цирке. И ему — впервые, действительно — стало любопытно. Вдруг это ключ Кейна? От тайной комнаты с недостроенными приключениями? Или от его секретных файлов? Они ведь с ним стали, вроде как, близки. Стоило получше разобраться в конферансье, чтобы знать, как его отгородить. А если потребуется — и изолировать от остальных. Если он станет опасен и выйдет из-под контроля. Найти брешь в его неприступной, механической броне, которую когда-то написал лично Королер. Вероятно, стоит ему только выглянуть на свет, как сознание померкнет, уступив место Королеру-с-интеллектом-зубочистки. И в тот же миг мужчина начал сомневаться в правильности своих намерений. Да и стоило ли вообще лезть в это? Вдруг там окажется что-то совершенно неважное, и они привлекут лишнее внимание конферансье. Благосклонность ИИ не бесконечна. Королер замер, сжимая ключ в пальцах. Металл уже не казался тёплым — только холодным, чужим, почти враждебным. — Ты чего застыл? — спросила Рагата. — Вспомнил что-то? — Нет, — слишком быстро ответил Королер. — Просто… задумался. Помни посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Только протянула руку за ключом. Королер отдал. Пальцы чуть дрожали — он не знал, от страха или от предвкушения. Что, если там правда что-то важное? Что, если там — способ его остановить? А что, если там — способ его понять? Он не знал, чего хочет больше. Защитить друзей от Кейна — или защитить Кейна от них. И от себя. — Идём, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Посмотрим, куда нас приведёт Джекс.