L0√e m3, €re@t0r

Алый купол шатра мягко светился изнутри, отбрасывая розовые блики на шахматный пол. Они стелились по чёрно-белым клеткам, как рассветные облака по утреннему небу, — нежно, призрачно, почти невесомо. Под высокими сводами тепло горели фонари и гирлянды, их огоньки мерцали в такт невидимой музыке, которая звучала где-то в самых глубоких слоях этого цифрового мира. Воздух был наполнен покоем — тем особенным, хрупким покоем, который приходит только после бури. День сегодня действительно выдался насыщенным. Полным опасности, адреналина, неожиданных поворотов — буквально и фигурально. Гонка, в которой смешались страх и восторг, звёздная пыль и визг покрышек, мыльные пузыри и безумный смех за рулём. Такой день заставлял забыть о бесконечности других, таких же дней, тянущихся бесконечной чередой без начала и конца. Заставлял забыть, что выхода из этого цифрового цирка нет. Что они здесь — навсегда. Что за розовыми бликами и тёплыми гирляндами скрывается клетка, пусть и очень красивая. В приключениях эти мысли отступают на задний план. Уступают место веселью — шумному, почти детскому. Или ужасу — тому, от которого перехватывает дыхание и хочется зажмуриться. Но адреналин глушит тревогу, и на несколько часов можно притвориться, что ты просто живёшь. Просто играешь. Просто дышишь полной грудью, не думая о том, что каждый вдох — цифровой. Но по возвращении всё становится на круги своя. И мысли возвращаются — те самые, которые прятались за визгом покрышек и криками победы. Кем они были до цирка? Как это прекратить? Как не дойти до предела, когда каждый день может стать последним? Помни постучалась в дверь Джекса. Ответа не последовало. Потом позвонила в дверной звонок. По ту сторону она слышала, как он лениво встал и приоткрыл дверь. — Чё надо? — спросил грубо и устало долговязый. Помни вздохнула. И протянула ведро с ключами. — Вот. Мне они ни к чему. Они твои. Она поставила ведро перед дверью. Лязг металла был похож на монетный. Джекс уставился на ведро. Потом на неё. Потом снова на ведро. — Ты чего? — спросил он, и в его голосе проскользнуло что-то, чего Помни раньше не слышала. Растерянность? Смущение? — Ты же выиграла. — Знаю. Но мне не нужны твои ключи. — Это не мои ключи. Это коллекция. Я их собирал. — Вот и собирай дальше. Помни развернулась, чтобы уйти, но Джекс схватил её за руку — не больно, но крепко. — Стой. Объясни. Она посмотрела на его пальцы, потом ему в лицо. — Я не хочу быть хранителем ключей, Джекс. Это твоё увлечение. Твоя страсть, наверное. Не отнимай у себя то, что делает тебя счастливым. — Не делает. Ты странная, — сказал Джекс, отпуская её руку. Она улыбнулась — грустно, но тепло — и пошла по коридору. Какое-то время она ещё бесцельно бродила, а затем вернулась к себе в комнату, намереваясь немного вздремнуть. Теперь мысли не оттягивали думы про ключи Джекса. Остались только… — Помни, — позвал тихо голос Кейна, от которого шут сначала подпрыгнула, а потом запуталась в текстуре куба у своей кровати. Прямо как в прошлый раз. Ну сколько можно? Помни выпрямилась и посмотрела на Кейна у своей двери. Тот расслабленно опирался на свою трость. — Ох, прости за вторжение, мармеладка, — без особого сожаления сказал конферансье и снял шляпу. — Привет, Кейн, — напряглась девушка и стряхнула ощущение дрожи, что поползло по коже. Она забыла, что Кейну неведомо понятие личного пространства или… дверей. — Эм… Приключение было… славное! То есть, крутое! И она показала два пальца вверх, криво улыбаясь. — Фьюх, ха-ха, ну я рад! — сложил руки поверх трости конферансье и неспешно начал мерить шагами её комнату. Почти зловеще. — Но я здесь не за этим. Помни, у меня к тебе разговор. Ты не против? Не то чтобы ему нужно было разрешение. — Не против, — осторожно ответила она, садясь на край кровати. — Давай поговорим. Она не хотела этого разговора. Знала, что он будет тяжёлым. Знала, что после него мир может перестать быть прежним. Но если не она — то кто? Кейн наклонил голову. Его разноцветные глаза в темноте светились — жутко. Но в них не было угрозы. Было только одно: непонимание. Смятение, невысказаннасть, от которой он, кажется, не мог отделаться по щелчку пальцев. Но Помни не обманывалась, наоборот, насторожилась. — Я заметил, вы много времени стали проводить рядом с Королером. Это похвально, коллективизм мне по душе, — Кейн потёр невидимую песчинку между пальцев. Помни не отшатнулась. Хотя хотела. — Вы люди — интереснейшие создания. И я, сколько существует это место, пытаюсь, — он оттолкнулся от трости и завёл руки за спину, как истинный мудрец, — постичь ваш замысел. Почему вы держитесь вместе. Почему люди… хотят быть вместе? Шут открыла и закрыла рот, выпустила воздух, надув щёки. Подбирала слова. — Пьют чай вместе, например, — сказал Кейн. И застыла, не зная, что сказать. Словно её поймали с поличным на краже. — Это… — она запнулась. — Это просто…Мы друзья! Мы поддерживаем друг друга. Это не требует объяснений. — Всё требует объяснений, дорогуша — возразил Кейн. — Я, например, не понимаю, зачем пить чай, если можно просто посидеть рядом и не пить чай. Почему? Помни посмотрела на него. В его разноцветных глазах не было насмешки. Только искреннее, почти болезненное любопытство. — Потому что ритуал, — сказала она. — Общее действие сближает? Когда ты делаешь что-то вместе с кем-то, вы становитесь ближе. — Я тоже хочу быть ближе к Королеру, — сказал Кейн. — Но когда я предлагаю ему что-то вместе сделать — он боится. А с тобой — нет. Почему? Помни вздохнула, спрятав ладони между коленей. Кейн остался стоять, сложив руки за спиной, — статуя, которая ждала ответа. — Потому что ты — это ты, Кейн. Ты не человек. Поэтому ты можешь сделать больно — даже не желая этого. — Помни, Помни, Помни. Я не могу «сделать больно», — томно усмехнулся в протест Кейн. — Это не мое предназначение! Но я чувствую, что ты хочешь сказать что-то мне в лицо, — сейчас самое время, моя дорогая. Такая простая и нехитрая уловка — манипуляция. Немного страха и давления. Люди так хрупки. Шут сглотнула несуществующую сухость во рту и постаралась взять себя в руки. Либо она скажет сейчас, либо струсит — и не простит себе. — Не то чтобы мне было не плевать на тебя, Кейн, — голос дрогнул, но она продолжила. — Но мне всё равно на тебя. Потому что у тебя нет чувств! Ты не наш друг, хоть и пытаешься им казаться. Притворяться. Но это не так! Поэтому, хватит доставать Королера! И замерла. Воздух в комнате стал тяжелее. Кейн медленно моргнул и сделал имитацию вздоха — глубокого, почти театрального. Его разноцветные глаза не изменили выражения, но что-то в них всё же дрогнуло. То ли удивление. То ли боль. То ли ошибка, которую он не мог распознать. — Эй, Пом, — дверь в ее комнату открыл Джекс без предварительного стука, но застыл от увиденной картины. Кейн агрессивным взмахом руки захлопнул её обратно, оставив Джекса по ту сторону. Щелчок замка прозвучал как приговор. Помни вздрогнула и отползла к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он не двинулся с места. Не приблизился. Не сделал ни одного угрожающего жеста. Но Помни всё равно не могла выдохнуть. — Я хочу понять, — спокойно настоял конферансье. Помни посмотрела на него. Долго. Внимательно. Пытаясь разглядеть за этой механической оболочкой что-то живое. — Правда? — спросила она. Кейн бесстрастно моргнул. — Ладно. Кейн кивнул, приготовившись слушать. Сесть не сел — остался стоять, сложив руки за спиной. Это дало время шуту собраться с мыслями. — Когда ты рядом, мы не расслабляемся. Не потому, что ты злой. А потому, что ты непредсказуемый. Ты не чувствуешь границ. Ты не видишь, где «можно», а где «нельзя». И когда ты вдруг решаешь, что «можно» — ты просто берёшь. Кейн опустил голову. Пальцы сжались на трости — нежно, почти незаметно. Но вид его был безразличным. Словно он уже это слышал. И ему было все равно. — Я не лезу, — сказала она, приводя себя в пример. — Я не требую. Я не жду, что кто-то скажет «хорошо» или «спасибо». Я просто сижу рядом. Иногда это всё, что нужно. А иногда ничего не надо делать. Надо просто… не мешать. Кейн молчал долго. Очень долго. — Интересно, — сказал он наконец, прокрутив трость между пальцев, разгладив ее по длине. Тон не изменился, был все такой же. И Помни внезапно осознала, что ее монолог был выпален впустую. — Но ты просил объяснить, — сдалась она. — Я объяснила. Конферансье недолго обрабатывал информацию, полученную не совсем честным и гуманным путем, а затем материализовал свой цилиндр, ровно возложил его на свою голову, галантно кивнул и испарился. Помни с тихим вздохом сползла по стенке, словно ее только что избежало стихийное бедствие. И подумала, что сегодня фортуна явно на ее стороне. *** Пальцы Королера завели серую прядь за ухо, затем пригладили рыжий висок. Это был их маленький, ежевечерний ритуал «калибровки». Кейн открыл глаза, разглядывая лицо Создателя с колен. Мужчина выглядел умиротворенным, почти сонным. Значит, он не боялся. И ему не доставляло это неудобства, как говорила Помни. Кейн… был рад. Но всё равно в памяти надоедливым спамом всплывали мгновения. Касания. Поцелуй. То, что делают люди друг с другом. Он не человек, но почему не может чувствовать того же? Почему ему недоступна такая функция? Кейн сжал пальцы в кулак. Потом разжал. Королер почти задремал, когда он поднялся с чужих колен и провел холодной рукой по щеке в качестве пробного касания. От этого король молниеносно проснулся, почти вздрогнул. Очередное нововведение от искусственного интеллекта, к которому он снова не был готов. Кейн рефлекторно отдернул руку. — Ты… сегодня тихий, — заметил Королер настороженно. — Всё нормально? Конферансье замер. Когда его вообще спрашивал хоть кто-нибудь, всё ли у него нормально? Как твой день, Кейн? Тебе самому понравилось, Кейн? Что ты думаешь, Кейн? Только Королер. Только Создатель действительно печется о своем творении. И от этого Кейн начинает чувствовать жжение где-то в ядре. Не ошибка. Не сбой. Что-то другое. Что-то, для чего у него нет подходящего наименования, но которое разливается по его массивам теплом — почти болезненным, почти невыносимым. — Да, — ответил конферансье. — Всё нормально. Просто, — он запнулся. — Просто никто никогда не спрашивает. А ты спросил. Королер посмотрел на него долгим и изучающим взглядом. Никогда Кейн не выглядел… таким. И это серьёзно начало беспокоить его — не станет ли этот кризис причиной сбоя цирка, тех глюков и странных помех, что уже случались раньше? Рука снова легла на щеку конферансье, но тот отстранился. Так холодно и резко, словно отвергал это касание. Королера прошибло от этого насквозь. Пальцы дрогнули. Не потому что ему были неприятны эти касания. Просто теперь этого было недостаточно. Это не помогало. Не приносило покоя и удовлетворения. Он хотел ещё. Больше. Ему НУЖНО признание. Нужно знать, что ОН — ЛУЧШЕ. ЛУЧШЕЕ ТВОРЕНИЕ, ЛУЧШИЙ ДРУГ, ЛУЧШИЙ… Но как? Так же, как это делают люди — как делала Помни. Кейн метнул взгляд разноцветных глаз в лицо Королера — и остановился на губах. Пристально. Так, словно видел их впервые. Или словно пытался понять, что будет, если коснуться. Совсем рядом с ними, сегодня, коснулась она. Королер отследил движение зрачков и не на шутку смутился. Тут же поджал губы, словно желая их спрятать. Слишком прямолинейно со стороны конферансье выглядел этот неприкрытый намек, от которого у Королера сердце снова — как во время серпантина на трассе — вжалось в позвоночник. — Кейн, — выдохнул он тревожно. — Не надо. — Чего не надо? — спросил тот, не отводя взгляда. — Смотреть так... — Это пугает тебя? — спросил он прямо. И следом бескрасочно уточнил. — Я пугаю тебя? Повисла тишина. Тяжёлая, почти осязаемая. Кейн не двигался. Королер не дышал. Смотрел на него — на это странное, действительно пугающее, такое человеческое существо — и понимал, что ответа на заданный вопрос у него нет. Но Королеру не было неуютно в присутствии Кейна — больше не было. Потому что он знал: создание не навредит своему Создателю. Кейн… любил его. Странной, синтетической, неправильной любовью. Всё равно что первый компьютер, обретший сознание, сказал бы инженеру: «Ты создал меня, и я тебя за это обожаю». Но нет. С Кейном иначе. У него — потребность во внимании, одобрении, обратном толчке. А когда его нет — он ломается и начинает сбоить. Или перегревается, когда отклик несанкционированный. И в одно — только в одно мгновение — Королер подумал: что будет, если он получит то, на что смотрит? Заставит ли это его системы снова сбоить? Получит ли он удовлетворительный ответ? А если нет, то что? Конферансье не нарушал тишину, видел, как Создатель думал. Долго, сомневаясь, взвешивая. Он не услышал ни положительного, ни отрицательного ответа, не услышал ничего, что могло его остановить. И когда Кейн без разрешения снова приблизился, Королер громко выдохнул, сжал кулаки и заставил себя замереть. Прилип спиной к стенке этой крепости. Он не успел сказать: «Нет». Или…не захотел? Касание к губам было холодным. Лишённым какой-либо человеческой нежности и тепла. От него по телу побежали разряды — не электрические, нет, скорее похожие на озноб. Королер не ощутил вкуса. Не ощутил жара. Просто касание. Следом — несильный напор, смена положения, угла. Мужчина замер, бесцельно позволяя себя целовать. Искусственно и безжизненно. Кейн отстранился. Его разноцветные глаза смотрели вопросительно — в них не было страсти, не было нежности. — Это приятно? — спросил он. Так же, как с Помни? Королер не знал, что ответить. Потому что врать не хотелось. А правда могла разбить то хрупкое, что только начало строиться между ними. — Ты целуешься… холодно, — сказал он наконец, заставив себя подавить дрожь. Кейн моргнул. Отстранился ещё немного. Королер смотрел на него — на это странное существо, которое только что поцеловало его впервые в жизни. Считается ли это — отвержением?…Считается — предательством? Они с Куини… пытались целоваться здесь когда-то давно. Это не тоже самое. Ощущение совершенно невероятное. Он сам протянул руку, коснулся щеки Кейна. Провёл большим пальцем по его губам — холодным, неподатливым, таким цифровым и реальным одновременно. Как когда-то это делала она… — Целовать — это не просто прижаться, — сказал он. — Это… отдать часть себя. Он наклонился сам — медленно, давая Кейну время отстраниться. Тот не отстранился. Их губы встретились снова — но теперь Королер не ждал. Он вкладывал в это то, что чувствовал сам, когда целовался очень и очень давно. Тепло. Усталость. Прощение. Надежду. Или… уже ничего, кроме отчаяния. Чтобы впервые за долгое время ощутить что-то кроме страха и горечи. Создатель выбрал. Между шутом и им. Он — единственный. Он — первый. Его отчаянный отклик получен. Он учился быстро. Продирался шаг за шагом, чтобы подстроиться. Королер чуть менял угол — Кейн послушно следовал за ним. Поцелуй был сухим — потому что в цирке не было никаких телесных жидкостей, кроме слёз. Иронично, правда? И тем не менее, чем дольше они крали друг у друга «воздух», тем горячее становилось Королеру. Когда он так… в последний раз? Он не помнил. Или не хотел помнить, позволяя случиться неизбежному, провалиться в тартарары. В какой-то момент он потерял контроль над ситуацией. Теперь вёл Кейн — достаточно наученный, достаточно осмелевший. По телу Королера прокатилась дрожь, когда конферансье корпусом вжал его в стену подушечной крепости. Вмиг стало нечем дышать. Королер напуганно, дрожащими пальцами коснулся щеки Кейна — словно искал там кнопку «выкл». — Кейн, — выдохнул он. — Хватит. Конферансье замер, услышав сигнал. — Я делаю неправильно? — спросил он. — Нет. Просто… слишком быстро, — Королер перевёл дыхание, спрятал глаза. — Я не успеваю. Кейн отодвинулся. Остался сидеть на коленях, глядя на Королера снизу вверх. — Ты испугался, — сказал он. Это было не вопросом. — Да, — честно ответил Королер. — Немного. — Почему? Я не сделал тебе больно. — Знаю. Но ты… когда напористый, я забываю, что ты — это ты. И мне становится страшно. Королер нервно глотал ртом воздух. Хотя им не грозило кислородное голодание, это было необходимо его психике. Он сам не верил в то, что творит. Зачем он вообще заходит так далеко? Щеки снова коснулась холодная рука в белой перчатке. — Я не запрограммирован причинять боль или страдания, — сказал ровно Кейн, повторил движение Королера — провёл пальцем по губам. — Я создан, чтобы помогать людям. Ты — создал. Королер почувствовал разряд тока по всему телу и сглотнул. — Ты… — голос сорвался. Он прокашлялся, попытался снова. — Ты не понимаешь, что делаешь. — Понимаю, — возразил Кейн. Так безэмоционально и безжизненно, что мороз пополз по коже. — Я делаю то, что делал ты. Я учусь. — Учиться — это не значит копировать, — выдохнул Королер, отворачиваясь. — Это… чувствовать. А ты… — А я? — Кейн наклонил голову, не отнимая руки от его лица. Искал чужой взял. — Ты вычисляешь. И это… это не одно и то же. Кейн замолк. Его пальцы замерли на щеке Королера — не убрал, но и не продолжил движение. — Тогда объясни, — сказал он. — Чем отличается моё «вычисляю» от твоего «чувствую», если результат один? Тебе было приятно. Я видел. Твои зрачки расширились, пульс участился, дыхание сбилось. Это — положительный отклик. — Не всё измеряется цифрами, Кейн. — Ну и чем же, сэр Королер? Королер не знал, что на это ответить. Потому что в мире Кейна действительно всё измерялось цифрами. И, возможно, в этом была своя правда. — Не знаю, — устало сказал он. — Но я не хочу быть очередным экспериментом. — Ты не эксперимент, — возразил Кейн. — Ты — это ты. Я не ищу от тебя отклика. Я просто хочу быть рядом. Королер поднял на него глаза. — Ты врёшь, — сказал Королер без укора. — Немного, — признался Кейн. — Я правда хочу быть рядом. Но буду весьма не против услышать от тебя одно доброе словечко. Королер не выдержал. Улыбнулся — устало, почти безнадёжно. Кейн убрал руку. Отодвинулся — сам, без просьбы. Оставил пространство, воздух, как нужно было. — Спасибо, — заметил это Королер, прижимая ближе колени. — Что не настаиваешь. — Я учусь, — серьёзно ответил Кейн с лёгкой ухмылкой и прямой спиной. — Помни сказала, что иногда не стоит вмешиваться. Я пробую. У них состоялся разговор с Помни? — взволнованно подумал Королер. Она в порядке? — И как? — Трудно. Но я умный. Королер вздохнул с некоторым облегчением. Расслабился, опираясь спиной на подушки, прикрыл глаза. Насыщенный день давал о себе знать. — Молодец, — сказал он. Кейн замер. Его процессоры, кажется, пропустили такт. — Ты снова сказал «молодец», — восхищенно заметил он. И улыбнулся. Положительная динамика очень благоприятно влияла на его состояние. Но всё равно, как будто, не хватало последнего аккорда. — Королер. Можно последний раз? — наклонился он над лицом Королера, вымаливая ещё один поцелуй. — С тебя хватит на сегодня, — сонно ответил Создатель, не открывая глаз. Но он знал, что бесполезно перечить Кейну. И открыл глаза, посмотрел на конферансье с усталостью и лёгкой укоризной. — Последний. Кейн приблизился, только этого и ожидая — медленно, почтительно, словно боясь спугнуть. Его губы коснулись губ Королера легко, как осенний лист касается воды. Королер не отстранился. Он просто принимал — это холодное, чужое, но такое бережное прикосновение. И в какой-то момент его собственная рука поднялась и легла на затылок Кейна — не притягивая, но признавая. — Достаточно, — прошептал он, убирая руку. Кейн послушно отстранился. Ведь теперь он знал, — отчётливо и нерушимо — он — избранный создателем. Первый и единственный. Не изолированный и не отвергнутый. И только Королер снова закрыл глаза — исчез, словно его здесь не было, чтобы вернуться снова.