Дом там, где ты дышишь

Майк довольно быстро осознал, что окружающие не дадут ему спокойно сгореть изнутри. Их жалость, их участливые взгляды и бесконечные вопросы: «Как ты, Майк?» действовали как соль на открытую рану. Чтобы его оставили в покое, он решил создать видимость жизни. Он научился улыбаться — механически, задействуя только мышцы губ, но не глаз. Стал спускаться к ужину, даже перекидывался парой фраз с Нэнси и мамой о школе. Друзья выдохнули, решив, что время начало лечить. Они видели, как он смеется над шутками Дастина, и не замечали, что этот смех обрывается ровно в ту секунду, как только Майк отворачивается. Стоило парню остаться наедине с собой, как напускная живость в секунду стекала с лица, обнажая пугающую неподвижность черт. Маска Майка была сделана из тонкого, хрупкого стекла, однако парень искренне верил в её прочность, но трещины пошли по ней куда быстрее, чем он сам того ожидал. Она оказалась не надежным щитом, а прозрачной скорлупой, сквозь которую реальность просачивалась внутрь, отравляя каждый его вдох. В школе это проявлялось внезапно: он мог замереть посреди кипящего жизнью коридора, приковав взгляд к шкафчику, у которого они когда-то стояли вместе. Мимо проносились люди, хлопали двери, слышался чей-то чужой смех, а Майк застывал, затерянный в межвременье, пока резкий звонок не вырывал его из оцепенения. Дома он перестал включать свет. В своей комнате он существовал в вечных сумерках, потому что в темноте было легче притворяться, что пустота вокруг — это лишь отсутствие ламп, а не отсутствие самой жизни. Внутри он чувствовал себя механизмом, у которого с корнем вырвали главную деталь. Он всё ещё двигался, говорил и дышал, но там, глубоко под кожей в его грудной клетки, не осталось ничего. Там была лишь мертвая сталь и пробирающий до костей холод. Каждый день после занятий Майк совершал свой тайный, мучительный ритуал. Он шел на главную площадь Хоукинса, где установили мемориал в честь: «погибших при землетрясении» — так правительство решило окрестить катастрофу. Её имени не было в списках. Для этого мира Одиннадцать никогда не существовала, и это забвение казалось Майку самым изощренным предательством. Он садился на скамью напротив холодного гранита и часами смотрел в пустоту. В те часы, когда сумерки опускались на город, стеклянная маска окончательно осыпалась острыми осколками. Слезы текли по его щекам — медленные, тихие, почти ледяные. Майк не вытирал их. Он вообще перестал ощущать физический мир: ни пронизывающий ветер, ни жесткость скамьи, ни тяжесть собственной одежды больше не касались его сознания. В нем пульсировало лишь одно жгучее желание — исчезнуть. Не просто умереть, а именно раствориться, перестать быть, чтобы наконец оказаться там, где сейчас она. В той самой пустоте, которую она собой заполнила. — Ты сказала, что я пойму, — едва слышно шептал он, глядя в багровое небо заката. — Но я понимаю только одно: без тебя здесь нет ничего настоящего. Только камни, дорожная пыль и эта чертова тишина. Он сидел там до тех пор, пока тени не становились совсем длинными. Редкие прохожие ускоряли шаг, обходя его стороной; их пугал этот взгляд — абсолютное, бездонное отсутствие надежды, которое невозможно было скрыть. Майк не ждал, что станет легче. Он просто ждал момента, когда его собственная пустота станет настолько тяжелой, что она раздавит его, избавив от необходимости имитировать жизнь. Так было и в это раз Майк всегда думал, что этот день будет другим. В его воображении выпускной был не просто формальностью, а триумфальным порогом, который они должны были переступить вдвоем. Он представлял, как она будет выглядеть в платье, как будет неловко поправлять свою выпускную шапочку, и как он будет держать её за руку, чувствуя, что впереди — бесконечность. Но реальность оказалась беспощадной. День выпускного настал, не спрашивая разрешения, игнорируя тот факт, что её больше нет в этом мире. Солнце светило слишком ярко, а смех одноклассников казался Майку оскорбительным шумом. Ему было невыносимо тяжело смотреть на друзей. Он видел, как счастливы Лукас с Макс, как радуется Дастин поступивший в университет своей мечты. Как вдохновленно пакует чемодан Уилл планирующий начать новую главу своей жизни в Нью Йорке. Как они все обсуждают что-то и строят планы на будущее. Они действительно стали взрослыми. Мир вокруг пришел в движение, он неумолимо толкал их в спину, заставляя перелистывать страницу и начинать новую главу. Майк тоже хотел двигаться дальше. Но только с ней. Без Оди любая «следующая глава» казалась ему пустым черновиком. Еще тогда втайне от всех он строил их совместное будущее. В его мыслях они давно уехали из Хоукинса — прочь от лабораторий, порталов и вечного страха. Он мечтал о тихом доме у водопадов, где единственным звуком был бы шум воды и её дыхание рядом. Он представлял их учёбу, их первый общий дом, их семью... он даже видел их будущих детей, которые никогда не узнали бы, что такое Изнанка. Никто и понятия не имел, что всё это время Майк носил в кармане тяжёлый секрет. Его пальцы в сотый раз коснулись бархатной коробочки. Небольшое, изысканное помолвочное кольцо — он купил его на все свои сбережения, тщательно выбирая самый чистый камень. Майк намеревался вручить его Оди именно сегодня, в день выпускного. Он хотел официально попросить её стать его женой, пообещать ей весь мир, который она спасла, и провести с ней каждую секунду своей оставшейся жизни. Теперь это кольцо жгло ему кожу через ткань тонких бежевых брюк. Оно стало символом будущего, которое умерло, не успев родиться. Стоя в толпе выпускников, Майк чувствовал себя единственным живым существом на кладбище своих несбывшихся надежд. Все разъезжались, все начинали жить. А он стоял на месте, сжимая в руке кольцо, которое теперь некому было надеть на палец, и понимал: его «оставшаяся жизнь» превратилась в бесконечное ожидание финала.