Дьявол Приходит

«Прошу, ангел, защити меня от кары небесной. Даруй мне силу, даруй мне власть, даруй мне новый мир, в котором я — бог. В ответ я подарю тебе семь чистых жертв». Внутри заброшенной церкви было холодно — тот особенный холод, который пробирает не сквозняком, а чем-то более древним, чем камни и время. Воздух здесь не двигался, не пах ни сыростью, ни ладаном, ничем, к чему привыкло бы человеческое тело. Он просто был — тяжелый, спрессованный тысячелетиями, как вода на дне океана, куда никогда не проникает солнечный свет. В центре, на выщербленном полу, горели пять свечей, соединенных звездой. Их пламя почти не колыхалось, хотя воздух вокруг дрожал и плавился от напряжения. Посередине расчерченного круга стояла девочка. Ей было лет семнадцать, не больше, но в глазах — тех, что смотрели сквозь огонь куда-то за пределы реальности — плескалось нечто более старое, чем весь этот мир. Сзади, за пределами круга, застыли семеро. Их лица скрывали черные мантии, руки были скреплены красной нитью, и цвет этот придала не краска — их собственная кровь, смешавшаяся в единый поток задолго до того, как они переступили порог этой церкви. Они не двигались. Не дышали. Ждали. Ада Бланш не боялась. Страх был тем чувством, которое она отдала первой из всех — еще в двенадцать лет, когда поняла, что если будешь бояться, то сдохнешь на помойке, и никто даже не заметит. Темная церковь не принимала трусов. Она принимала тех, кто готов ставить на кон все, включая собственную душу, и при этом не моргнуть. Ада моргать умела. Умела стоять неподвижно, когда пламя лижет лицо. Умела не кричать, когда семь человек за спиной горят заживо, а их кровь кипит на красных нитях, связывающих запястья. Умела улыбаться, когда бог — настоящий, не выдуманный, не из книжек — смотрит на тебя пустыми глазницами и решает, достойна ли ты его внимания. Свечи вспыхнули ярко-красным — таким, что на мгновение церковь исчезла, растворилась в зареве. В огне, там, где танцующее пламя сплеталось в фигуры, можно было разглядеть лик. Не человеческий. Падший смотрел на девочку глазами, которых не существовало, и улыбался ртом, которого никто никогда не видел. Ада чуть ли не подпрыгнула от восторга — губы сами разъехались в улыбке, пальцы задрожали от нетерпения, сердце заколотилось где-то в горле, требуя выхода. Но она взяла себя в руки. Собралась. Сделала лицо спокойным, как учили старшие. И повторила молитву коротко, по-деловому, без лишних сантиментов: «Даруй. Я заплачу». Дьявол услышал. Огонь сорвался со свечей, метнулся к семерым в черном, и они вспыхнули, как сухие ветки. Ни криков. Ни мольбы. Только треск и запах горелой плоти, который Ада вдохнула полной грудью, закрывая глаза от удовольствия. Запах был знакомым — она чуяла его много раз, на алтарях, на жертвенниках, на тех тайных сборищах, куда посторонних не пускали даже под страхом смерти. Но сейчас он был другим. Не просто запахом смерти. Запахом согласия. Эти семеро знали, на что шли. Они пришли сюда добровольно, связали себя красной нитью собственной крови, и ни один из них не дернулся, когда пламя лизнуло их лица. Ада уважала таких. И одновременно презирала — за то, что они были слабее нее. За то, что стояли снаружи круга, а не внутри. За то, что их имена никто никогда не вспомнит, а ее — запомнят. Она сделает так, чтобы запомнили. Когда она открыла глаза снова, в круге не осталось никого. Только пепел, пять догорающих свечей и голос — отовсюду и ниоткуда, низкий, как раскат грома под землей. — Ты хочешь стать богом? Так гори. Она не успела испугаться. Не успела закричать. Красное пламя лизнуло ее лицо, волосы, руки, и Ада Бланш исчезла из мира, где не было Хогвартса, где вместо замка стояла только эта проклятая церковь, где вместо магии была только кровь и вера, и где единственным ответом на молитву был огонь. Она сгорела заживо, улыбаясь до последнего — потому что даже в агонии, даже когда кожа плавилась и лопалась, она знала: это не конец. Это переход. Боги не убивают тех, кто им интересен. Они проверяют. В ту же секунду, в тот же час, но в другой реальности — в мире, где магия была не ритуалом на костях, а учебным предметом, где замок стоял на скале уже тысячу лет, а в Большом зале каждое утро разносили тыквенный сок, — в замке Хогвартса, на пятом этаже, в заброшенной классной комнате, пахло пылью и медью. И страхом. Тем особым, липким страхом, который невозможно ни с чем перепутать — он имеет запах. Пот. Адреналин. Что-то кислое, что выделяет тело, когда понимает, что сейчас умрет, и мозг уже не может этого контролировать. Другая Ада Бланш стояла на коленях в луже собственной крови и молилась тем же богам. Только ее молитва звучала иначе — не требованием, не торгом, а всхлипом, который застревает в горле, когда понимаешь, что никто никогда не придет. Она не просила власти. Не просила стать богом. Она просила, чтобы ее просто перестали бить. Чтобы оставили в покое. Чтобы дали пройти по коридору, не ожидая удара в спину. Но даже эту маленькую, жалкую просьбу никто не хотел слушать. — Пожалуйста, — шептала она, глядя, как змеи выползают из темноты. — Кто-нибудь. Пожалуйста. Слизеринцы заперли ее в комнате час назад. Может, два. Она потеряла счет времени. Все, что она знала — это холодный каменный пол под коленями, железный привкус крови на губах и шипение, которое становилось все громче. Она не видела их лиц — только черные мантии, скользящие тени за дверью, и слышала смех. Смех, который сливался в один — не женский и не мужской, а многоликий, как сама темнота вокруг. Она не могла разобрать, кто там: Малфой, Нотт, Пэнси, еще кто-то. Голоса накладывались друг на друга, теряли индивидуальность, превращались в единый гул, который давил на уши сильнее, чем холодное тело змеи, уже обвившей ее лодыжку. Она пробовала молиться всем, кому могла. Матери, которая умерла, когда Аде было десять. Отцу, который даже не знал, что она существует — он был женат на другой, чистокровной, и магглорожденная дочь от случайной связи была для него просто неудобством. Христианскому богу, которого вспоминала только к началу Пасхи. Магическим силам, которым поклонялись чистокровные. Она даже прошептала имя Мерлина, хотя сама не знала, зачем. Никто не ответил. — Хочу силу, — прошептала Ада в пустоту, повторяя чужие слова, которые когда-то где-то уже звучали — она не знала где, не знала когда, но губы сами сложились в эту фразу. — Хочу, чтобы они боялись. Хочу… Она не договорила. Одна из змей, самая крупная, черная с желтыми глазами, подобралась к ней сбоку и набросилась на шею. Не укусила — обкусила. Зубы вошли в кожу легко, почти ласково, как иголки в подушечку, и Ада закричала — не от боли даже, а оттого, что поняла: это конец. Никто не придет. Никогда. Она содрогнулась всем телом, дернулась, пытаясь сбросить тварь, но та вцепилась мертвой хваткой, и кровь хлынула по ключицам, заливая мантию, грудь, пол, собираясь в небольшие лужицы между каменными плитами. На секунду ей показалось, что она слышит, как капли падают на камень — кап, кап, кап — и этот звук был громче, чем ее собственное сердце. За дверью смех прекратился. Резко. Сразу. Как будто кто-то нажал кнопку «стоп». Наступила тишина — такая густая, что она перекрывала даже хриплое дыхание умирающей девочки. Кто-то из слизеринцев сказал: «Кажется, перебор». Другой ответил: «Сама виновата». Третий промолчал. Ада уже не разбирала — слова расплывались, теряли смысл, превращались в шум. Ада упала лицом в пол. В глазах потемнело, сознание поплыло, и в последний момент, перед тем как провалиться в ничто, она услышала, как дверь открывается. Шаги. Тяжелые, уверенные. Кто-то в черной мантии — не такой, как у слизеринцев, другой фасон, другая ткань, более тяжелая, более дорогая — вошел в комнату, поднял палочку и без единого слова убил всех змей. Одним движением. Одной вспышкой зеленого света. Ада не видела этого. Она уже была в темноте. Кто-то ждал ее там. Темнота не была пустой. Ада поняла это не сразу — сначала она просто плыла в черноте, как щепка в ледяной воде, без мыслей, без чувств, без желания цепляться за что-либо. Смерть оказалась не страшной. Она была… никакой. Ни тепла, ни холода, ни боли. Просто отсутствие всего, что делало ее человеком. Она больше не чувствовала своего тела — ни рук, ни ног, ни шеи, разорванной змеиными зубами. Она была просто точкой сознания в бесконечной пустоте, и это было почти приятно. Не нужно бояться. Не нужно прятаться. Не нужно втягивать голову в плечи, когда мимо проходит Малфой. Но потом где-то далеко, на границе сознания, затеплился огонек — не свет, нет, скорее присутствие. Кто-то очень большой и очень старый стоял рядом, хотя понятие «рядом» в этом месте не имело смысла. Он был везде. Он был самой этой темнотой, и в то же время — чем-то отдельным, сжатым в точку такой плотности, что пространство вокруг прогибалось. — Ты звала, — голос не имел тембра, не принадлежал мужчине или женщине, не звучал громко или тихо. Он просто был. Как факт. Как закон физики, который нельзя оспорить. Как гравитация. Как смерть. Ада хотела ответить, но у нее больше не было рта. Не было горла. Не было легких, чтобы толкать воздух. И все же она ответила — не словами, а тем, что осталось от нее после часов страха, после яда в крови, после того, как она перестала быть телом и стала только криком, застрявшим между ударами сердца. «Да. Я звала. Всегда звала. Ты не отвечал». — Я отвечаю только тем, кто готов платить, — голос был спокоен, даже равнодушен. Как у продавца, который тысячу раз слышал эту фразу и знает, что девятьсот девяносто девять не заплатят. — Твой двойник из другой земли заплатила всем. Она хотела стать богом и сгорела, улыбаясь. А чем заплатишь ты? Ада не понимала, о каком двойнике он говорит. Не знала ни про какую другую землю. Не знала, что где-то, в параллельной реальности, секунду назад сгорела заживо точно такая же девочка с точно таким же лицом — только с другой улыбкой. Она знала только одно: она устала. Устала бояться. Устала молиться. Устала быть той, кого бьют, и той, кто не может ударить в ответ. Устала от жалости Поттера, который смотрел на нее как на бездомного котенка. Устала от пальцев Нотта, которые шарили по ее телу каждый раз, когда никто не видел. Устала от собственных слез, которые лились каждую ночь в подушку. «Чем хочешь, — ответила она. — Возьми все. Возьми меня. Только сделай так, чтобы они пожалели». Темнота замерла. Кто-то очень старый и очень терпеливый рассматривал ее душу, как скупой покупатель рассматривает товар на рынке — придирчиво, медленно, без спешки. Ада чувствовала каждый его взгляд, хотя глаз у него не было. Чувствовала, как он перебирает ее страхи, ее слабости, ее боль, раскладывая по полочкам и прикидывая цену. Вот страх темноты — дешевка, не нужна. Вот страх одиночества — чуть дороже. Вот боль от предательства Поттера — уже интереснее. А вот желание мести — вот это он оценил. Это стоило многого. — В вас двоих, — сказал он наконец, и в его голосе впервые промелькнуло что-то похожее на удовлетворение, — только одна действительно хочет жить. Та, кто готова жечь, и та, кто умеет только гореть. Я оставлю ту, кто сильнее. Та, кто слабее, сгинет. Навсегда. Ада не успела испугаться. Не успела обрадоваться. Не успела спросить, о ком он говорит, и что значит «сгинет», и куда денется та, другая, которая, возможно, тоже хотела жить. Темнота схлопнулась, как пасть гигантского зверя, и ее выкинуло обратно в реальность — в тело, которое теперь принадлежало только ей. Той, кто выжил. Той, кто выбрал гореть самой, а не ждать, пока сожгут другие.

***

Она пришла в себя на койке в больничном крыле. И сразу поняла — внутри пусто. Та, другая, та, что плакала и боялась, та, кто молилась всем богам подряд и никто не ответил, — исчезла. Не заперта где-то в углу, не затихла, не спряталась. Ее просто не стало. Как будто ее никогда и не было. Ада осталась одна в этом теле. Впервые за всю свою жизнь — по-настоящему одна. Никакого внутреннего голоса. Никаких чужих слез. Никакого чужого страха, который мешал дышать. Тишина. И это было хорошо. Она медленно открыла глаза. Запах успокоительного зелья и розмарина ударил в нос, заставил поморщиться. Потолок — высокий, каменный, с едва заметными трещинами, которые складывались в причудливые узоры, похожие на карту звездного неба. Хогвартс. Она в Хогвартсе. Живая. И внутри — никого, кроме нее самой. Но странное дело — она знала это место. Не так, как узнают картинку из книг или чей-то рассказ. Знала, как знают собственную спальню после многих лет жизни в ней. Где повернуть, чтобы не заблудиться. Где ступенька скрипнет. Где эхо дольше держится. Где мадам Помфри хранит запасные простыни. Мысли той, другой, не исчезли вместе с ней — они остались, вплавились в память Ады, как осколки стекла в расплавленный металл. Ада помнила ее страхи, ее надежды, ее тупую, ноющую боль от каждого взгляда Поттера, который отверг её. Помнила, как пахнет в гостиной Слизерина по утрам — табаком и дорогим парфюмом. Помнила, где Нотт впервые схватил ее за задницу и сделал вид, что споткнулся — на третьем этаже, около статуи Грегори Благородного. Помнила, как Малфой назвал ее «грязнокровкой» в первый раз — на втором курсе, в Большом зале, при всех, и никто не заступился. Чужие воспоминания стали ее собственными, чужие ошибки — ее уроками. И это было полезно. Очень полезно. Ада осторожно приподнялась на локтях и осмотрела себя. Шея была замотана бинтами — толстыми, белыми, пахнущими мазью. Под ними саднило, но терпимо. Мадам Помфри явно успела обработать раны и влить в нее пару зелий, потому что голова была ясной, а тело — послушным. Она провела пальцами по бинтам, ощупывая повязку, и почувствовала под ней неровные края — шрамы останутся. Хорошо. Шрамы напоминают. — Очнулась наконец, — голос мадам Помфри прозвучал откуда-то сбоку, и Ада повернула голову — медленно, потому что даже это движение отдавалось тупой болью в шее. — Тебя искали полдня. Что случилось? Кто тебя запер? Ада посмотрела на нее. На женщину в белом халате, с усталыми глазами и седыми прядями, выбившимися из-под чепца. На руки, сложенные на груди — в жесте, который говорил: «Я жду ответа, и мне не нравится, что ты молчишь». Мадам Помфри не была плохой. Она просто была занята. У нее всегда находилось более важное дело, чем выслушивать жалобы магглорожденной на то, что ее травят. Дежурства в башне, проверка зелий, спор с Филчем о том, кто оставил грязные сапоги в коридоре. Ада могла бы рассказать сейчас. Могла бы назвать имена. Могла бы устроить скандал, который докатился бы до Макгонагалл, а может, и до Дамблдора. Но зачем? Чтобы ей сказали: «Мы разберемся» — и никто не разобрался? Чтобы ее начали жалеть еще сильнее? Жалость — это не защита. Жалость — это еще один способ сказать: «Ты слабая, ты не справишься сама, ты нуждаешься во мне». Ада больше ни в ком не нуждалась. — Не помню, — голос вышел ровным, почти спокойным. Не дрожал. Не срывался на фальцет. Не было ни привычной икоты после слез, ни комка в горле. Просто голос. Спокойный, как у человека, который не видит смысла волноваться. — Наверное, сама заперлась. Глупо вышло. Мадам Помфри прищурилась. Она была старой и опытной — слишком старой, чтобы поверить в такую чушь. Но она была и уставшей — слишком уставшей, чтобы копать глубже. Она проверила повязку на шее, заменила ее на свежую, велела лежать до утра, не вставать и не дергаться, задернула полог и ушла, оставив Аду одну в полумраке больничного крыла. Бланш осталась одна. Она лежала с открытыми глазами и слушала тишину — не ту, гулкую и пугающую, которая была в комнате со змеями, где каждый шорох означал, что очередная тварь подползает ближе, а другую, спокойную, больничную. Где-то капала вода — может, кран в умывальной, может, капельница у соседней койки. Где-то скрипела половица — может, мадам Помфри еще не ушла, может, привидение пролетело. Где-то вдалеке слышались приглушенные голоса — ученики возвращались в гостиные после ужина. Жизнь шла своим чередом, пока она лежала здесь, перематывая в голове события последних часов. Ада провела рукой по лицу — чужому лицу, которое теперь стало ее. Тонкие пальцы, бледная кожа, темные круги под глазами. Та, другая, не спала ночами. Боялась засыпать — снились змеи. Теперь змеи будут сниться Аде? Или нет? Она не знала. Она знала только, что у нее есть тело, есть память той, кто жила в нем до нее, и есть огромное, жгучее желание заставить всех этих ублюдков пожалеть о каждом дне, каждой минуте, каждой секунде, которую они отравили. Бланш улыбнулась в темноте. Утром, когда мадам Помфри ушла за завтраком, дверь госпитального крыла открылась без стука. Ада услышала их за минуту до того, как они вошли — шаги по каменному полу, три пары, уверенные, неторопливые, как у людей, которые знают, что им все позволено. На пороге стояли трое: Малфой, Паркинсон и Нотт. Ада узнала их не по лицам — по тому, как они двигались. Уверенно. Расслабленно. Как хозяева, которые пришли проведать сдохшую на обочине дворняжку, просто чтобы убедиться, что она действительно сдохла. — Жива, — констатировал Драко, даже не потрудившись скрыть разочарование. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на нее так, будто она была пятном на его идеально чистой мантии. Белобрысый, высокий, с острым подбородком и холодными серыми глазами, которые никогда не выражали ничего, кроме скуки и презрения. Он не вошел внутрь — переступил порог ровно на шаг и замер, демонстрируя, что даже приближаться к ней лишний раз — ниже его достоинства. — Жалкое зрелище. — Драко, будь добрее, — Теодор шагнул вперед, и его губы изогнулись в той самой улыбке, от которой у прежней Ады подкашивались колени. Темные волнистые волосы, падающие на лоб, блекло-голубые глаза, в которых всегда горел какой-то нездоровый огонь. Он подошел к койке, наклонился, провел пальцем по краю одеяла — слишком близко к ее руке, почти касаясь. — Девочка, говорят, пережила сильное потрясение. Целая комната змей. И ты, Бланш, представь, осталась жива. Как тебе это удалось? Он смотрел в упор. Изучал. Щупал взглядом, как слепой, который пытается понять, где у предмета слабое место. Его пальцы задержались на краю одеяла на секунду дольше, чем нужно, и Ада почувствовала, как внутри, где-то глубоко, в остатках чужой памяти, дернулась струна страха. Ада опустила глаза. Втянула голову в плечи. Сделала лицо испуганным — тем самым, которое знал весь замок. Губы дрогнули, ресницы задрожали — она видела это в воспоминаниях сотни раз и могла повторить идеально. — Я не знаю, — прошептала она. — Я просто… потеряла сознание. А когда очнулась, уже была здесь. — Удачно, — бросила Пэнси из дверей. Ей явно было скучно. Она крутила в пальцах прядь волос и поглядывала на Драко, ожидая, когда он скомандует уходить. Темные короткие волосы, острый нос, пухлые губы, сложенные в постоянную гримасу превосходства. Пэнси не любила Аду — не из-за крови даже, а просто потому, что слабые вызывали у нее отвращение. — Очень удачно. Прямо везение, а не девочка. Может, она у нас новая Избранная? Ада ничего не ответила. Она сжалась в комок, спрятала лицо в коленях и сделала вид, что вот-вот заплачет. Плечи затряслись — мелко, натурально, без переигрывания. Она знала, как это делать. В прошлой жизни ей тоже приходилось притворяться — слабой, беспомощной, безобидной. Перед теми, кто был сильнее. Перед теми, кого она потом убивала. И они купились. Драко развернулся первым — ему надоело. Он уже получил подтверждение, что жертва жива и, судя по всему, не собирается ни на что жаловаться. Значит, можно не волноваться. Пэнси пошла за ним, бросив на прощание что-то про «слабых истеричек» и «грязнокровок, которым место на помойке». Один Теодор задержался. На секунду. Посмотрел на нее чуть дольше, чем обычно. Что-то мелькнуло в его глазах — не подозрение даже, а так, тень вопроса, которую можно было игнорировать. Легкое недоумение, как будто он заметил, что игрушка выглядит иначе, но не может понять, что именно изменилось. Он не знал. Никто не знал. Дверь закрылась. Шаги удалились по коридору — сначала громкие, потом тише, потом совсем стихли. Ада подняла голову, и на ее лице не было ни следа испуга. Глаза сухие, плечи расправлены, губы сжаты в прямую линию. Бланш осмотрела лазарет — не торопясь, вдумчиво, как генерал осматривает поле боя перед битвой. Вспомнила, что была здесь не раз. Первый — еще на втором курсе, когда какая-то Когтевранка толкнула ее в яму на территории замка. Ада тогда сломала руку и пролежала здесь три дня. Второй — около пяти месяцев назад, еще на пятом курсе, когда Теодор Нотт толкнул ее со ступеней. Она скатилась по лестнице, рассекла бровь и заработала сотрясение. Мадам Помфри тогда сказала: «Будь осторожнее». Никто не спросил, кто толкнул. Никто не искал виноватых. Просто «будь осторожнее», будто она сама виновата в том, что не умеет летать. Она провела пальцем по шву одеяла — туда-сюда, туда-сюда — и прикидывала, с кого начнет. Нотт был самым очевидным выбором — слишком много воспоминаний, слишком много боли, слишком много «случайных» прикосновений, которые оставляли синяки. Но Малфой был главой этой маленькой империи ужаса. Если убрать его, вся иерархия рухнет. А Пэнси… Пэнси была просто шестеркой, которая любила гавкать. С нее и начинать не стоило — слишком мелкая цель. Ада откинулась на подушку и уставилась в потолок. Время есть. Впереди два счастливых года. Она никуда не торопилась. Торопливость — ошибка новичков. Торопливость выдает. А Ада не собиралась ничего выдавать. Она будет играть свою роль — испуганную, жалкую, забитую девочку, которую можно пинать, пока однажды они не поймут, что пинают не того человека. И тогда будет поздно. Она закрыла глаза и улыбнулась. Завтра начинается новый день. Завтра начинается новая игра. И в этой игре у Ады Бланш были все козыри.