Дьявол Приходит

Надежда — чувство весьма надоедливое. Прошлая Ада надеялась до последнего. С самого начала — когда ее пнули первый раз, и до самого конца — когда названые друзья решили убить ее. Поверит ли кто-то в трансформацию личности? Разумеется, нет. Мир волшебства не сочетает в себе веру во все фантастическое, что можно только придумать. Скажешь раз про переселение — как в тебя будут показывать пальцами и наверняка отстранят, чтобы не пугать малолетних снобов из богатеньких семей. Новая Ада предпочитала действовать. Этим утром, ровно в восемь сорок пять, она уже стояла у зеркала, довольствуясь идентичной внешностью. Была только загвоздка — прежняя дурнушка наверняка воспринимала расческу как вражеское оружие, а потому никогда не распускала волосы. Пришлось работать с ними около получаса, чтобы привести в здоровое состояние. В девять ноль-ноль Бланш, уже переодетая в новую одежду — свитер с высоким горлом, короткая бежевая юбка из шерсти, полупрозрачные черные колготки и туфли Мэри Джейн — стояла у своей комнаты, приклеивая на себе взгляды тех, кто сидел в Слизеринской гостиной. Она встала перед красивой темной дверью, удивившись тому, что она еще не измазана кровью или пожеланиями смерти от Малфоя и его псов. А, нет. Вон там, в самом низу, выскребено «Сдохни». Ада, вчитавшись в мелкий шрифт, усмехнулась и вошла внутрь. Здесь, как на зло, немного пахло водорослями — что и понятно, ведь половина башни находилась под водой. Ада залезла в тумбочку, вынула оттуда флакон духов — кедр, миндаль и клубника — распылила по всей комнате так, что сама чуть не задохнулась. Где-то на краю стола лежала недочитанная статья о Пожирателях:

«Беллатриса Лестрейндж сбежала из Азкабана, убила своего мужа, который сдал ее Министерству, и скрылась где-то в Шотландии».

Ада не стала дочитывать — неинтересно. А вот что будет дальше — уже претендовало на что-то занимательное. Стук, второй. Потом третий, уже громкий, словно пытаются выбить дверь. Это был Теодор Нотт, разумеется. Только он имел привычку долбить двери только что воскресшим людям. Он стоял на пороге — каштановые волнистые волосы падали на лоб, густые ресницы почти закрывали блекло-голубые глаза, пара родинок на лице придавали ему почти мальчишеское выражение, которое не вязалось с тем, что Ада о нем знала. Кадык его дернулся, глазки заблестели, а рот уже приоткрылся, чтобы сказать что-то обидное под видом шутки, но он сдержался. Теодор закрыл за собой дверь, подошел к Аде и обнял ее, одной рукой гладя талию — пальцы его «невинно» забрались под шерсть свитера, массируя розовую кожу. Большим пальцем он надавил на поясницу — чуть ниже, чем следовало бы для дружеского жеста, — и Ада почувствовала, как напряглись мышцы живота, реагируя на чужое тепло. — Выжила, Бланш. А я уж думал, что придется искать новую подругу. Драко вчера сказал, что ты живучая, как таракан. Я с ним поспорил. — Проиграл, — тихо ответила Ада, улыбнувшись и обнажая белый ряд зубов. Нотт отпрянул. На секунду — короткую, как взмах ресниц — по его лицу прошло что-то, похожее на неузнавание. Будто он впервые видел эту девочку. Потом улыбка вернулась на место, но держалась уже не так уверенно. — Палочку твою нашли. Думали не возвращать, но я сказал, что ты и с палочкой бесполезна, так что пусть она будет при тебе. Хотя бы для вида. Он протянул руку — не палочку, пустую ладонь, в жесте, который должен был означать «дай посмотреть, что у тебя там под повязками». Ада не пошевелилась. Он ждал, что она потянется, может быть, даже умолять начнет. Это было бы привычно. Она не стала тянуться. Она просто замерла. Медленно, не делая резких движений, — но в этой медлительности было что-то хищное, как у кошки, которая решила, что пора сменить позицию. Нотт не отступил, но его плечи чуть напряглись — на долю секунды, почти незаметно. — Палочку, — сказала Ада, протягивая руку. Он задержал ее на секунду, вглядываясь в лицо, пытаясь прочитать что-то между строк. Ада выдержала взгляд. Спокойно. Почти безразлично. Но достаточно испуганно, чтобы он не заподозрил подвох — если бы он умел замечать такие вещи. — Держи, — Теодор бросил палочку на койку, даже не удосужившись вложить в руку. — Береги себя, Бланш. Ты мне еще нужна. — Для чего? Вопрос повис в воздухе. Нотт не ожидал его — это было видно по тому, как дернулся его кадык, как чуть расширились зрачки. Для смеха, хотел сказать он. Для того, чтобы было кого пинать. Для того, чтобы чувствовать себя сильным рядом с тем, кто слабее. Но он не сказал ничего. Просто развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Ада осталась одна. Она подняла палочку — тонкую, из светлого дерева, с едва заметной царапиной на рукояти — и провела пальцами по древку. Чужая. Но теперь своя. Как и все в этом мире. Из лазарета её окончательно выпустили под вечер — дали парочку мазей и три колбочки успокоительного. Мадам Помфри ворчала что-то про «молодёжь, которая не бережёт себя» и «повезло, что яд не попал в крупные сосуды», сунула в руки пузырёк и выставила за дверь, даже не спросив, есть ли у Ады куда идти. Вопрос был риторическим — конечно, есть. Комната на первом этаже подземелий, которую ей выделили после того, как две соседки по факультету написали заявление, что не могут жить с магглорожденной уродиной. Ада не спорила. Она и сама не хотела жить с ними. Маленькая каморка бывшей кладовки, с одним окном, одной большой мягкой кроватью и столом, который шатался, если на него положить тяжелую книгу, — вот это было её место. Но сегодня она направилась не в комнату. Сначала — в душевые. Смыть с себя запах больничного крыла, йода и собственной крови, который, казалось, въелся в кожу. Душевые на первом этаже подземелий были пусты. В это время все либо ужинали, либо готовились ко сну, и Ада осталась одна среди кафельных стен, ржавых труб и запаха сырости, который не выветривался отсюда никогда. Она разделась, повесила туфли на крючок, стянула свитер через голову. Осталась в короткой тонкой майке белого цвета, прилипшей к телу после долгого дня в теплом свитере, и в таких же белых трусиках — обычных, хлопковых, без кружев, какие носят, когда не ждут, что кто-то будет смотреть. Майка была настолько тонкой, что сквозь неё угадывался силуэт груди, соски выделялись четко, натягивая ткань от прохлады. В зеркале напротив отразилась чужая девочка — худая, бледная, с тёмными кругами под глазами и розовыми рубцами на шее, которые выделялись на бледной коже, как клеймо. Ада провела пальцами по шрамам. Змеиные зубы оставили глубокие следы. Мадам Помфри сказала, что они исчезнут через пару месяцев. Ада не верила. Такие шрамы не исчезают. Они остаются на всю жизнь, напоминая о том, что ты пережила. Вода была горячей — почти обжигающей. Ада стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение уходит из мышц, как расслабляются плечи, как перестаёт болеть голова. Впервые за двое суток она позволила себе просто быть. Не играть роль. Не бояться. Не планировать. Просто стоять и чувствовать, как вода стекает по лицу, по шее, по груди, смывая чужую кровь и чужой страх. План у неё был простой, на грани отчаяния — сделать так, чтобы кто-то из слизеринской верхушки сжалился над ней. Не поверил, не полюбил — именно сжалился. Потому что сожаление — это слабость. А слабость можно продавить. Если они увидят в ней не мишень для насмешек, а нечто жалкое, сломленное, но при этом не опасное — давление ослабнет. Меньше ударов в спину. Меньше «случайных» толчков на лестнице. Меньше змей в запертой комнате. Ада знала, на что шла. В её мире сжалиться над жертвой означало взять её под крыло — не из благородства, а из чувства собственного превосходства. Слизеринцы были теми же хищниками, что и члены Темной церкви. Просто играли в другие игры. Ада выключила воду. Подсушила тело большим махровым полотенцем, провела им по волосам — влажные пряди тяжело упали на плечи, оставляя тёмные разводы на белой ткани. И замерла перед зеркалом. Сначала ей показалось, что она просто устала. Что кровь отлила от лица, и от этого мир кажется чужим. Но потом она поняла. Отражение повторяло за ней не точь-в-точь. Ада улыбнулась — уголками губ, легко, как учили старшие в церкви, когда нужно было выглядеть безмятежной перед жертвой. В зеркале её лицо дрогнуло через секунду. С опозданием. Как будто та, по ту сторону стекла, училась этой улыбке заново, сбивалась, не попадала в ритм. Ада перестала улыбаться. Отражение продолжало — ещё мгновение, другое, пока не заметило, что его раскусили. — Ты, — тихо сказала Ада, и голос её не дрожал, хотя внутри всё сжалось в холодный ком. — Ты здесь. Отражение не ответило. Оно просто смотрело — теми же глазами, тем же лицом, но в них было что-то, чего Ада не хотела видеть. Страх. Боль. Надежду. Ту самую, надоедливую, от которой прошлая Ада не могла избавиться до самого конца. — Ты так и останешься гнить в стекле, — сказала Ада, и в голосе её не было злорадства. Только усталость. — Я не верну тебе тело. Оно моё. И ты ничего с этим не сделаешь. Отражение моргнуло. Не вовремя — слишком поздно, слишком медленно, как кукла, у которой кончается заряд. Ада размахнулась и ударила кулаком в зеркало. Звук получился глухим, не таким громким, как она ожидала. Стекло не разлетелось вдребезги — треснуло, распалось на толстые неровные осколки, которые держались в раме, как зубы в дёснах. Ада выдохнула. Взяла самый крупный осколок — тяжёлый, с острым краем, на котором уже выступила её собственная кровь из порезанной костяшки. Посмотрела на него. Вдох. Выдох. Она вонзила осколок себе под ребро. Боль пришла не сразу — сначала шок, холод, чувство, что внутрь засунули что-то чужое и слишком горячее. Потом — огонь. Жгучий, рвущий, заставляющий согнуться пополам и закусить губу, чтобы не закричать. Ада не рассчитала силу. Порез вышел глубже, чем она хотела, — пальцы скользнули по мокрому стеклу, и осколок вошёл по самую рукоять, которую она держала. Она вытащила его резко, одним движением, и кровь хлынула — тёмная, густая, заливая живот, край трусиков, майку, которая мгновенно промокла и прилипла к телу ещё сильнее, обрисовывая каждый изгиб. Ада опустилась на корточки, прикладывая белую ткань полотенца к ране. Осколок выпал из ослабевших пальцев, звякнул о кафель. В зеркале, в уцелевших осколках, отражалась только она — одна. Та, другая, исчезла. Исчезла ли? Или просто спряталась там, где Ада не сможет её достать? Она не знала. И сейчас не было времени думать. Ада обмотала тело полотенцем — белым, махровым, которое почти сразу начало розоветь под ребром. Вышла в коридор. Никого. Только факелы пляшут на стенах, отбрасывая длинные тени. Её комната — через три двери от душевой. Ада пошла, прижимая руку к животу, чувствуя, как полотенце намокает, как кровь сочится между пальцев, как слабость разливается по телу тёплым молоком. Три двери. Две. Одна. Она почти дошла. Уже протянула руку к ручке, когда ноги подкосились. Ада упала на колени, потом на бок, прижимая полотенце к животу и чувствуя, как пульсирует рана в такт сердцу. Спиной прижалась к двери — холодной, обшарпанной, с выскребленным «Сдохни» внизу. Длинные влажные пряди упали на голые плечи, путаясь в лямках майки, которая виднелась из-под сползшего полотенца — тонкая белая ткань, промокшая насквозь. Она сидела так три минуты. Может, пять. Она потеряла счёт времени. Кровь текла медленнее — то ли рана начала затягиваться, то ли просто закончилась. Ада смотрела в пустой коридор и ждала. План был идиотским. Она уже понимала это. Сжалиться над ней никто не сжалится — скорее пнут и пройдут мимо. Она сама не могла встать. Ноги не слушались, в глазах темнело, и единственное, что держало её в сознании, — это холодный камень под голой спиной и боль, которая не давала провалиться в спасительную темноту. Она почти закрыла глаза, когда услышала шаги. Драко Малфой шёл неторопливо, как будто гулял по собственному саду, а не по подземелью Хогвартса в час, когда нормальные люди уже сидят в спальнях. Он заметил её не сразу — сначала прошёл мимо, потом вернулся на шаг назад и остановился, глядя сверху вниз. Ада не видела его лица — только силуэт на фоне факела, высокий, широкоплечий, идеально прямой. Он был не качком, но под мантией угадывалось хорошее телосложение — широкая грудь, руки, которые знали, что такое физическая сила. — Бланш, — голос холодный, без эмоций. — Ты… — он помолчал, разглядывая её. Полотенце, которое давно уже не было белым. Кровь на руках. — Что за чёрт? Она не ответила. Не могла. Язык не слушался, в горле пересохло, и каждое движение отдавалось тупой пульсацией в боку. Она просто смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде было что-то, от чего он не ушёл. Не сжалился — нет. Просто замер, как человек, который увидел нечто, не вписывающееся в его картину мира. Драко шагнул к ней. Остановился в метре. Скрестил руки на груди. — Сама напросилась, — сказал он. — Не лезь, куда не просят. И сделал движение — развернуться и уйти. Но Ада, собрав последние силы, протянула руку и ухватилась за край его брюк. Ткань была дорогой, мягкой, скользкой — пальцы соскальзывали, но она держала мёртвой хваткой, вцепившись в шов. Драко замер. Посмотрел вниз, на её пальцы — бледные, дрожащие, в крови, — потом на её лицо. Ада не плакала. Она смотрела прямо, и в её глазах не было мольбы. Только расчёт. И страх. И что-то ещё, чего он не мог прочитать. — Пусти, — сказал он тихо. Не просьба — приказ. Она не пустила. Тогда он вздохнул — тяжело, как человек, который делает глупость против воли — и наклонился. Схватил её за запястья — осторожно, но крепко, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. Приподнял. Ада вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, что он оказался слишком близко, и запах его одеколона ударил в нос, перебивая запах крови. Он затащил её в комнату — не нёс на руках, нет, просто тащил, как мешок, не обращая внимания на то, что полотенце сползает, открывая плечи и мокрую майку. Дверь захлопнулась за ними. В комнате было темно и холодно. Драко бросил её на кровать — не грубо, скорее устало, как ненужную вещь, от которой не знаешь, как избавиться. Ада упала на спину, и новая волна боли накрыла её с головой, заставила зажмуриться и закусить губу, чтобы не закричать. — Лежи, — сказал он и направился к двери. — Стой. Голос у неё был слабый, хриплый, но в нём звучало что-то, от чего Драко остановился. Он обернулся. Ада лежала на кровати, прижимая полотенце к животу, и смотрела на него. Полотенце съехало совсем, майка стала полупрозрачной — тонкая мокрая ткань облепила каждый миллиметр, соски выделялись от холода и напряжения. — Помоги мне, — сказала она. — Или я расскажу, кто это сделал. Она показала пальцем на шею — на рубцы от змеиных укусов. Драко скользнул взглядом по её руке, по шрамам, потом снова посмотрел в глаза. Ада выдавила улыбку. — Мне всё равно, — голос ровный, как лезвие. — Правда? — Ада усмехнулась — криво, болезненно. — А если я скажу, что это был ты? Или Нотт? Или… кто-то, чьё имя ты не хочешь слышать в таком контексте? Она блефовала. Понятия не имела, кто её запер. Но Драко не знал, что она не знает. Его лицо ничего не выражало — ни страха, ни гнева, ничего. Но он не ушёл. Стоял у двери, смотрел на неё, и где-то глубоко в глазах что-то дрогнуло. Может, расчёт. Может, любопытство. Может, просто усталость от того, что эта грязнокровка никак не хочет умирать тихо и незаметно. — Ты идиотка, Бланш, — сказал он. Драко вернулся. Остановился у кровати — не сел, а опустился на корточки, оказавшись с ней почти на одном уровне. Ада видела его лицо так близко, как никогда раньше — серые глаза с тёмной каймой вокруг радужки, тонкую кожу на скулах, едва заметную пару родинок у губ. Он отодвинул её руки от живота — грубо, нетерпеливо, но кончики пальцев случайно задели голую кожу под рёбрами, и Ада вздрогнула. Не от боли. — Не дёргайся, — бросил он, даже не подняв глаз. Полотенце совсем сползло. Белая махра лежала где-то на уровне талии, майка задралась до самой груди, открывая живот, бока, нижний край рёбер. Ада не пыталась ничего поправить — не потому что не хотела, а потому что руки не слушались, и каждое движение отдавалось тупой пульсацией в боку. Она просто лежала и смотрела, как Драко осматривает рану. Его дыхание было ровным, но слишком частым для человека, которому всё равно. Он дышал ртом — коротко, поверхностно, и воздух касался её кожи, заставляя мурашки бежать по рукам, по животу, по груди. — Глубоко, — сказал он, разглядывая порез. — В ране остался кусок стекла. Он помолчал. Поднял глаза на неё — не на лицо, на грудь, на то, как тонкая мокрая ткань облепила её тело, как соски встали от холода, боли и чего-то еще. Задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало. Потом перевёл на лицо. — Придётся убирать. Майку нужно оттянуть, — он поджал губы, а грудь его стала вздыматься сильнее. — Я приспущу трусики, — сказал он. Ровно, без эмоций, перечисляя факты, как врач перед операцией. Но голос сел на последних словах, и Ада услышала это. Она кивнула. Не потому что доверяла — потому что выбора не было. — Ты спросишь, кто? — тихо сказала она, глядя исподлобья. — Нет, — он поднял глаза. — Потому что мне неинтересно. Драко потянул майку вверх. Ткань отклеилась от мокрой кожи с тихим влажным звуком, открывая живот, рёбра, нижний край груди. Он остановился на середине, не поднимая выше, но и не опуская. Его пальцы замерли на её боку — большой палец лежал прямо под грудью, остальные обхватывали талию. Он не убирал руку. Просто держал, чувствуя, как бьётся её сердце сквозь рёбра, как поднимается и опускается живот с каждым прерывистым вдохом. — Больно будет, — сказал он. — Знаю. Он скользнул пальцами к краю трусиков — белых, хлопковых, промокших насквозь, — и приспустил их ровно настолько, чтобы открыть низ живота, где оставались следы крови. Его пальцы задержались на резинке — на секунду, не больше, и Ада почувствовала, как подушечки надавили на косточку таза, массируя круговым движением, прежде чем отпустить. Может, случайно. Может, нет. — Держи, — он сунул ей в руку угол полотенца. — Закусишь, когда буду вытаскивать. Ада послушалась. Сложила ткань в несколько слоёв и зажала зубами. Драко взял пинцет из аптечки, лежащей под кроватью — она не видела, когда он успел её достать, — и наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её живота — дыхание касалось голой кожи, влажное, горячее, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Он вошёл пинцетом в рану — медленно, осторожно, и Ада застонала сквозь полотенце. Негромко, сдавленно, но этот звук наполнил комнату, повис в воздухе, смешиваясь с запахом крови и дорогого одеколона. Драко замер. Его пальцы дрожали — она видела это по тому, как мелко трясся пинцет в его руке. Он сжал челюсть, сглотнул — кадык дернулся резко, судорожно, — и продолжил. Осколок вышел не сразу. Драко пришлось покрутить пинцетом, зацепить край, поддеть — и каждое движение отзывалось в теле Ады новой волной боли. Она стонала — глухо, сквозь ткань, и эти звуки были слишком интимными для комнаты, где они были вдвоём, слишком похожими на что-то другое. Драко дышал тяжело, прерывисто, и его лоб блестел от пота, хотя в комнате было не жарко. — Почти, — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. Он вытащил осколок. Резко, одним движением, и Ада выгнулась на кровати, вцепившись пальцами в простыни, и закричала — негромко, но так, что Драко отдёрнул руки, будто обжёгся. Он сидел на корточках, глядя на неё, и его лицо было белым, как полотенце, которое она зажимала зубами. — Всё, — сказал он тихо. — Всё, Бланш. Вытащил. Он перевязал рану — быстро, профессионально, как будто делал это сотни раз. Бинт лёг ровно, туго, пальцы скользили по её спине, по бокам, задевая рёбра, талию, нижний край груди. Ада не сопротивлялась. Она лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как его руки двигаются по её телу, и где-то глубоко внутри, под слоем боли и усталости, зарождалось что-то тёплое, почти горячее. Он закончил. Убрал руки. Но не встал. — Спасибо, — прошептала она, открывая глаза. Драко смотрел на неё. В его взгляде не было жалости. Не было презрения. Было что-то другое — тёмное, тягучее, от чего у Ады пересохло в горле. Он медленно провёл пальцем по её животу — от пупка до края бинта, едва касаясь, но Ада почувствовала это прикосновение всем телом. Кожа горела там, где он провёл, и мурашки побежали по рукам, по груди, по ногам. Драко молчал. Секунду. Две. Потом медленно покачал головой и встал. Поправил мантию — жест, который должен был вернуть ему контроль, но пальцы дрожали, когда он поправлял воротник. Он направился к двери. Ада смотрела ему в спину — широкие плечи, прямая осанка, руки, сжатые в кулаки, чтобы не тряслись. — Драко, — окликнула она. Он не обернулся, но замер. — Ты вернёшься? Молчание. Секунда. Две. Три. Он не ответил. Вышел. Дверь закрылась. Шаги удалились — сначала громкие, уверенные, потом быстрее, почти бегом, когда он понял, что она не слышит. Ада осталась одна. Лежала на кровати, глядя в потолок, чувствуя, как пульсирует повязка на боку, как горит кожа там, где он провёл пальцами. Сердце колотилось где-то в горле. Она была полуголой, слабой, истекающей кровью — и почему-то улыбалась. — Вернёшься, — прошептала она в пустоту. — Куда ты денешься.