Часть IV. Нотт и Лестрейндж.
23 апреля 2026 г., 22:42
* * *
Дверь распахнулась без стука, впуская в гостиную Нотт-мэнора приглушённый гул голосов из соседних комнат. Корвус Лестрейндж вошёл первым, едва заметно пошатываясь на пороге, но с той неприступной прямой осанкой, которую годы квиддичных тренировок выжгли в нём как клеймо. Следом, чуть тяжелее ступая, плёлся Оден Мальсибер; его взгляд уже расфокусировался, а улыбка растеклась по лицу слишком широкой, почти неестественной полосой. Оба были пьяны, но того строго отмеренного сорта, который чистокровные семьи считали единственно допустимым: язык ещё не заплетался, рефлексы ещё работали, а достоинство – по крайней мере, внешне – оставалось нетронутым. Лестрейндж, делая вид, что поправляет манжет, будто бы случайно коснулся плеча Эйвери и тут же перенёс на него вес, словно ища опору. Фелим принял этот вес без слова, лишь чуть напряг предплечье. Он чувствовал разницу с почти тактильной точностью: Лестрейндж держался твёрдо. Его пальцы лишь слегка дрожали от алкоголя, но взгляд оставался холодным и ясным, как отполированное серебро. А вот Мальсибер уже сдавал. Его шаги стали шире, корпус заваливался вперёд, и Эйвери с тихим, почти профессиональным удовлетворением отметил, что следующим, кого он почти задел плечом, был Эгилл Розье. Мальсибер, видимо, даже не заметил этого; его внимание уже рассеялось по хрусталю и разговорам гостей, но Розье ловко шагнул в сторону, позволяя тому пройти, не нарушая этикет и не создавая неловкого касания. Теодор Нотт стоял у камина, сжимая в руке недопитый бокал огненного виски. Он видел всё. И когда Лестрейндж коснулся Эйвери, внутри Нотта шевельнулось что-то острое, почти незнакомое – зависть. Не к положению, не к богатству, а к тому, как легко, почти небрежно, Лестрейндж позволил себе эту опору. Будто Эйвери был тем, на ком можно остановиться, передохнуть, сбросить тяжесть выпускного года и первых шагов во взрослый мир. А Нотт… Нотт был просто именинником. Тем, кого пришли почтить. И всё же, когда взгляд Корвуса Лестрейнджа скользнул по комнате и на мгновение задержался на нём, Нотт почувствовал тихое, почти стыдное счастье. Он пришёл. Несмотря на всё. Несмотря на то, что Хогвартс остался позади, а мир уже требовал от них выбора. — С днём рождения, — произнёс Лестрейндж, наконец отстраняясь от Эйвери. Его голос звучал ровно, только чуть глубже, чем обычно. Он протянул небольшую шкатулку из тёмного дерева, обтянутую бархатом цвета ночного неба. Внутри лежал пергаментный свиток, перевязанный серебряной нитью, и тонкий стилус из чёрного обсидиана. — Генеалогические записи линии Ноттов за последние три века. Некоторые… пропущенные в официальных архивах. Стиус зачарован: он не оставляет следов на коже, но записанное им нельзя стереть. Ни временем, ни магией. Мальсибер хмыкнул, доставая из-за пазухи увесистый кожаный футляр. — А от меня, — он поставил его на журнальный столик с глухим, уверенным стуком. — Набор зелий для усиления. Четыре флакона. Один – для ясности ума, когда виски начинает мешать. Второй – для выносливости, когда придётся стоять долго. Третий… — он усмехнулся, — для случаев, когда вежливость уже не работает. Четвёртый – на твой выбор. Не взрывайся раньше времени, Нотт. Ты мне ещё понадобишься целым. Лестрейндж лишь скосил на него взгляд, но не стал комментировать. Вместо этого кивнул Нотту, и в этом кивке было больше, чем в словах. В гостиной затихли разговоры, уступив место тихому звону льда в бокалах и потрескиванию поленьев. Лестрейндж отошёл к окну, наблюдая, как над поместьем сгущаются сумерки; Мальсибер уже влился в группу, где кто-то обсуждал новые назначения в Отделе магического правопорядка, жестикулируя слишком широко для человека, который только что едва не потерял равновесие. Эйвери и Розье обменялись короткими взглядами – те, что говорили всё без слов. Нотт же медленно провёл пальцем по краю обсидианового стилуса. Он не знал, что принесёт им завтрашний день. Не знал, какие двери откроются, какие закроются навсегда, чьи имена будут на языках, а чьи – выжигать из памяти. Но в этот вечер, под тяжестью подарков и алкоголя, под незримым давлением родовых имён и будущих выборов, он был рад. Просто рад, что они здесь. И что Лестрейндж, пусть и пьяный, пусть и опирающийся на другого, всё же выбрал прийти к нему. Момент хрупкого равновесия длился недолго, ведь к Лестрейнджу подошла Вальбурга — пока ещё — Блэк. Её чёрные волосы были собраны в тугую и замысловатую косу, а глаза, казалось блестели. Нотт уважал Вальбургу Блэк, которая была старше их компании, именуемой, как Вальпургиева Рыцари, ведь, в те школьные времена, Блэк была их старостой и справлялась со своей должностью на "превосходно". Её взгляд прилип к Лестрейнджу. — Корвус, — единственное, что смог уловить Теодор. В голосе Блэк звучала почти хищная претензия. Лестрейндж, который до этого момента казался статуей, отлитой из холода и достоинства, дрогнул. Это было едва уловимое движение: плечи расправились ещё больше, подбородок поднялся выше, но в глазах вспыхнуло что-то живое, опасное и тёплое. Он отвернулся от окна и сделал шаг навстречу Вальбурге. — Мисс Блэк. Она протянула руку и поправила воротник его мантии, проводя пальцами по ткани у самого горла. Лестрейндж не отстранился. Наоборот, он слегка наклонил голову, позволяя ей это касание, и его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка — та самая, которой он не удостоил ни Нотта, ни Мальсибера, ни даже Эйвери. Но, Теодор, даже и не думал, что Корвус и Вальбурга испытывают друг к другу почти родственные чувства, как младший кузен со старшей кузиной. Наоборот, Нотт почувствовал, как кровь приливает к лицу. Жар поднялся от шеи к щекам, обжигая кожу. Он сжал бокал так сильно, что костяшки пальцев побелели. Минуту назад он чувствовал себя центром этого маленького мира. Лестрейндж пришёл к нему. Лестрейндж подарил ему дар, достойный главы древнего рода. Лестрейндж смотрел на него. А теперь… теперь Нотт стал мебелью. Декорацией. Мальсибер, заметив перемену настроения, хмыкнул и подтолкнул локтем Розье, шепча что-то едкое про «собак, которые нашли друг друга», но Нотт этого не слышал. Он видел только то, как Блэк что-то тихо сказала Лестрейнджу, и тот кивнул, его взгляд стал сосредоточенным и яростным, направленным исключительно на неё. Эйвери, стоявший рядом, медленно опустил руку, которую всё ещё держал наготове, словно ожидая, что Лестрейндж снова потеряет равновесие. Но Лестрейндж больше не нуждался в опоре. Его опорой стала мисс Блэк, стоящая перед ним. Нотт отвёл взгляд, чувствуя, как внутри разливается горечь, смешанная с унижением. Подарки лежали на столе — бесценные, тяжёлые, значимые. Но они вдруг показались ему жалкой платой за внимание, которое можно было купить, но нельзя было удержать. Лестрейндж был здесь физически, но его душа, его истинная, тёмная суть, уже принадлежала чему-то другому. — Твой подарок… — начал Нотт, обращаясь к пустоте, потому что Лестрейндж уже не слушал. Его голос прозвучал глухо, потерянно. Вальбурга рассмеялась — короткий, звонкий звук, похожий на удар хлыста. Лестрейндж улыбнулся в ответ, и эта улыбка походила на волчий оскал. Нотт резко отвернулся к камину, делая вид, что заинтересовался игрой пламени. Он ненавидел этот жар в лице. Ненавидел дрожь в руках. Но больше всего он ненавидел осознание того, что для Лестрей нджа он был лишь остановкой на пути.
