Пэк

       Теодор Нотт провёл последние три дня в состоянии, которое можно было бы описать как «контролируемое раздражение». Если бы его попросили назвать источник этого раздражения, он бы, конечно, соврал. Сказал бы что-нибудь о сложности новой формулы по Трансфигурации или о невыносимой медлительности профессора Бинса. Но правда заключалась в другом. Правда пахла персиком. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он слышал этот чёртов звук – пэк. Видел её палец, так небрежно вынимающий розовый пузырь изо рта. Ощущал запах сладкой жвачки, который въелся в его память настолько глубоко, что даже Легилименция не помогла бы от него избавиться. И это его бесило. Теодор не привык терять контроль. Он всегда был тем, кто управлял ситуацией – в классе, в общежитии, в жизни. Его мир состоял из чётких линий, выверенных углов и предсказуемых результатов. А она... эта невзрачная Когтевранка с её растрёпанными волосами и вечно сползающими очками... она просто взяла и нарушила все правила. Хуже всего было то, что она даже не пыталась это сделать. Она не флиртовала. Не провоцировала намеренно. Она просто... существовала. И этого почему-то было достаточно, чтобы Теодор Нотт, обладатель безупречной репутации и железных нервов, три дня не мог сосредоточиться на простейших заклинаниях. – Хватит, – пробормотал он себе под нос, сидя в гостиной Слизерина поздним вечером. Камин потрескивал, отбрасывая золотистые блики на тёмно-зелёные диваны. Пахло дорогим деревом и старыми книгами. Тишина звенела в ушах. Обычно Тео обожал эту атмосферу - она помогала ему думать. Но сегодня каждая секунда этой тишины только напоминала о том, как легко одна девчонка разрушила его ментальные щиты. Он достал из кармана мантии тяжёлый лист пергамента. Дорогой, с водяными знаками –тот самый, который отец присылал ему для важной переписки. Обмакнул перо в чернила и начал писать. Почерк был каллиграфическим, почти хирургически точным. Каждая буква, как удар скальпеля.

«Айрис – если ты надеялась, что твой подростковый демарш со жвачкой сделает тебя интересной в моих глазах, спешу тебя разочаровать. Твой персиковый бунт – это лишь признак отсутствия дисциплины. Твоё присутствие в архиве мешает моей работе. Найди себе другое место для демонстрации своей посредственности. Это не просьба, а предупреждение. Не вынуждай меня переходить к более радикальным мерам ликвидации шума. Т. Нотт».

Он перечитал написанное, удовлетворённо кивнул и аккуратно сложил пергамент. Завтра утром подложит его в учебник по Высшей Арифметике – он точно знал, что она берёт эту книгу каждый вторник. Идеальный план. Официально. Холодно. Без эмоций. Она поймёт, что с ним лучше не связываться, и найдёт себе другой угол для деградации. Теодор лёг спать с чувством выполненного долга. А утром его ждал сюрприз. Айрис нашла записку ровно в девять часов утра, когда открыла «Высшую Арифметику» на странице с домашним заданием. Сначала она даже не поняла, что это, просто белый лист выпал на стол. Потом увидела почерк. Идеальный. Выверенный. Настолько правильный, что хотелось его испортить. Она прочитала текст один раз. Потом второй. И улыбнулась. Не испуганно. Не растерянно. А так, как улыбаются, когда находят что-то неожиданно смешное. – Серьёзно? – пробормотала она себе под нос. – «Ликвидация шума»? Он что, юридический документ пишет? Достав огрызок обычного пергамента – того самого, который она использовала для черновиков, – Айрис быстро нацарапала ответ прямо на коленке. Почерк был размашистым, буквы неровными, но каждое слово било точно в цель.

«Нотт - ты так отчаянно цепляешься за свои уравнения, потому что боишься, что без них ты просто скучный парень с очень дорогим пером? Твой ультиматум выглядит как крик о помощи. Если тебя так раздражает обычная жвачка, может, проблема не в моём шуме, а в твоей хвалёной выдержке, которая трещит по швам? Твои радикальные меры звучат почти как приглашение. Продолжай в том же духе, Теодор. Обожаю смотреть, как ты злишься – это единственное, что делает тебя живым в этой стерильной библиотеке. – А.»

Она сложила записку вчетверо и подложила её в учебник по Зельеварению – тот самый, который Нотт всегда брал с собой на лекции. Пусть найдёт. Пусть почитает. Пусть хоть что-то почувствует, кроме этого надменного спокойствия. Айрис не ожидала, что её план сработает так быстро. Теодор нашёл записку во время обеда. Он достал учебник, чтобы проверить формулу для эссе, и увидел сложенный пергамент. Сначала подумал, что это его собственная заметка. Потом развернул. И замер. Гнев накатил мгновенно. Горячий, яростный, почти физически ощутимый. Он сжал пергамент так сильно, что тот затрещал. Вокруг сидели другие слизеринцы, но Тео даже не замечал их. Перед глазами стояли только эти строчки. Небрежные. Дерзкие. Абсолютно невыносимые. «Скучный парень с дорогим пером». «Хвалёная выдержка, которая трещит по швам». «Обожаю смотреть, как ты злишься». Она не испугалась. Более того – она атаковала. И что хуже всего попала в точку. Теодор медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться. Нет. Он не даст ей этого удовольствия. Он не будет вестись на провокации какой-то... какой-то... Он не нашёл подходящего оскорбления. И это разозлило его ещё больше. В тот же вечер он пришёл в архив раньше обычного. Планировал занять своё место – то самое, в углу, где всегда тихо и никто не мешает. Но когда он вошёл в узкий проход между стеллажами, увидел её. Айрис сидела на его месте. Она склонилась над книгой, одной рукой поправляя очки, другой что-то быстро записывая. Волосы растрепались ещё сильнее обычного. На столе лежала та самая розовая упаковка жвачки. Теодор остановился. Сжал челюсти. – Ты сидишь на моём месте, – сказал он ровным тоном. Айрис даже не подняла глаза. – Твоём? Странно, я не видела здесь таблички с именем «Его Величество Нотт». – Это место я занимаю уже три года. – Ну и что? – она наконец посмотрела на него. – Хочешь, чтобы я встала? Попроси вежливо. Теодор сделал шаг вперёд. Проход был настолько узким, что ему пришлось почти протиснуться мимо неё, чтобы сесть рядом. Места катастрофически не хватало. Их плечи почти соприкасались. Он демонстративно отодвинул свои свитки, чтобы они не касались её вещей. Развернул книгу. Попытался сосредоточиться на тексте. Айрис поправила очки. И «случайно» задела его локтем. – Убери свои локти, Айрис, – процедил он сквозь зубы. – Ты занимаешь половину моего пространства. – Моего пространства? – она усмехнулась. – Тебе просто тесно в собственной голове, смирись с этим. Теодор медленно повернул голову. Посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел – в первый раз с того момента, как она надула этот проклятый пузырь. Она не отвела взгляд. И в её глазах плясали искры. Не страха. Не смущения. Чистого, неподдельного азарта. Теодор наклонился к ней. Так близко, что почти коснулся губами её уха. – Ты играешь с огнём, – прошептал он. – Ты думаешь, что твоя невидимость – это щит, но для меня ты сейчас самая яркая мишень в этой школе. Он почувствовал, как она вздрогнула. Еле заметно. Но достаточно, чтобы он это заметил. И улыбнулся. Холодно. Торжествующе. Айрис молчала несколько секунд. Потом медленно повернула голову. Их лица оказались на расстоянии нескольких сантиметров. – Знаешь, Теодор, – сказала она тихо, – если бы ты потратил столько же энергии на что-то полезное, сколько тратишь на попытки меня запугать, ты бы уже изобрёл новое заклинание. Она встала. Собрала свои вещи. И, проходя мимо него, остановилась. – Увидимся завтра. На том же месте. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Теодор остался сидеть в тишине. Сердце колотилось так, словно он только что пробежал марафон. В воздухе всё ещё витал запах персика, смешанный с его собственным одеколоном – горьким, терпким, совершенно несовместимым. Но почему-то именно эта смесь казалась ему идеальной. Он посмотрел на свою руку, на пальцы, которые всё ещё сжимали перо так сильно, что побелели костяшки. Медленно разжал их. Положил перо на стол. И впервые за три дня улыбнулся. По-настоящему. Потому что понял: она не просто мишень. Она – противник. Достойный и интересный противник.