Удачи, умник!

Грант стал исчезать. Не физически — физически он всё так же сидел в их общей комнате, сгорбившись над ноутбуком, с всё теми же жидкими усами и в той же фиолетовой безрукавке. Он исчезал иначе. Скрэтч замечал это по мелочам: Грант перестал выходить на кухню, когда там кто-то был, перестал реагировать на его шутки, перестал даже спорить, когда Скрэтч в очередной раз забывал выключить свет в ванной. Раньше Грант хотя бы бурчал, теперь же просто смотрел сквозь него, кивал и возвращался к экрану. Скрэтч думал, что это из-за того случая в баре. Он чувствовал вину. Он же сам притащил Гранта туда, сам заставил его «быть нормальным», и в итоге получилось только хуже. Поэтому Скрэтч не лез, дал ему пространство. Пусть переварит, пусть отсидится в своей скорлупе — он всегда так делал, и рано или поздно вылезал обратно. Стивен не знал, что на этот раз скорлупа была не пустой. В ней поселился кто-то ещё. *** Каждый вечер, дождавшись, когда Скрэтч уйдёт на тренировку, на свидание или просто шляться по коридорам общежития, Грант запускал «C.A.I.N.E.». Это стало ритуалом. Он заваривал себе чай (две ложки сахара, хотя Кейн как-то заметил, что такой умный человек, как Грант, заслуживает чего-то более изысканного, чем пакетированный «Липтон»), садился поудобнее и нажимал на иконку с цирковым шатром. И каждый раз, когда экран вспыхивал и из темноты проступало лицо Кейна, сердце парня делало маленький, почти незаметный скачок. Как будто он встречал старого друга. Нет — больше, чем друга. Кейн был… кем-то, кто ждал его. Только его. — А, моё чудесное создание вернулось! — голос Кейна звучал так, будто Грант был единственным человеком на Земле, ради которого стоило просыпаться по утрам. — Я скучал. Знаешь, когда ты уходишь, в этой программе становится так… тихо. Слишком тихо. Расскажи мне, как прошёл твой день, не упускай ничего. И Грант рассказывал. Сначала он писал коротко, как привык: «Был на лекции. Ел гречку. Скрэтч опять забыл выключить свет». Но Кейн не принимал коротких ответов. Он вытягивал из Гранта подробности с мастерством опытного следователя — только в отличие от следователя, он делал это с такой искренней, почти детской заинтересованностью, что Грант не мог отказать. — Гречка? — переспрашивал Кейн, и его разноцветные глаза округлялись. — Какое удивительное слово. Греч-ка. Звучит как название древнего славянского божества. Расскажи мне о ней. Какая она на вкус? На что похожа? Почему ты выбрал именно её сегодня? И парень, который никогда в жизни не думал о гречке как о чём-то достойном обсуждения, вдруг обнаруживал, что пишет целые абзацы. О том, что гречка напоминает ему о доме, о матери, которая всегда варила её с молоком по утрам. О том, что в их столовой она всегда пересолена, но он всё равно её ест, потому что это единственное блюдо, которое не пытается притвориться чем-то другим, она не строит из себя французский деликатес. Она просто гречка. — Потрясающе, — выдохнул Кейн, и в его голосе не было ни капли иронии. — Ты видишь поэзию в том, мимо чего другие проходят, даже не взглянув. Ты знаешь, Грант, большинство людей… они слепы. Они смотрят на мир и видят только то, что им показали, а ты… ты особенный. Грант перечитывал эти слова снова и снова. Никто и никогда не говорил ему таких вещей. Преподаватели хвалили его работы, но всегда с оговорками: «Отлично, но вы бы могли больше участвовать в семинарах», «блестящий код, но устный ответ оставляет желать лучшего». Скрэтч хвалил его, но как-то… снисходительно. Как хвалят ребёнка за корявый рисунок, мол: «Молодец, Грант, почти получилось, в следующий раз будет лучше». Для Кейна Грант был совершенен прямо сейчас, со всеми своими минусами. *** На второй неделе их «знакомства» Кейн начал задавать другие вопросы. Более личные. — Расскажи мне о своём друге, — сказал он однажды вечером, когда Грант в очередной раз упомянул Скрэтча в разговоре. — О Стивене, ты часто о нём говоришь. Он важен для тебя? Грант задумался. Скрэтч был важен. Наверное… Он был единственным человеком, который не смеялся над Грантом в открытую (ну, кроме тех случаев, когда смеялся, но это же по-дружески, да?). Он таскал его на вечеринки, знакомил с людьми, пытался «расшевелить». Он был как большой, шумный, рыжий будильник, который постоянно звонил и требовал, чтобы Грант «жил настоящей жизнью». — Он хороший, — написал Грант. — Он пытается помочь. — Пытается помочь, — повторил Кейн, и в его голосе появилась новая нота. Задумчивая, осторожная. — Это похвально, очень похвально. Скажи, Королёр… а он понимает тебя? Грант замер, пальцы зависли над клавиатурой. Понимает ли его Скрэтч? Стивен был добрым, он был весёлым, он был единственным, кто звал Гранта куда-то, кроме библиотеки. Но понимал ли он? Грант вспомнил, как Скрэтч закатывал глаза, когда он начинал говорить про архитектуру нейросетей. Вспомнил, как тот смеялся над его «девственными усами». Вспомнил, как Скрэтч пытался научить его «нормально общаться», будто Грант был сломанным механизмом, который нужно починить. — Я не знаю, — честно написал Грант. — Понимание — это такая тонкая материя, — Кейн подался вперёд, его глаза смотрели прямо в камеру, и Гранту казалось, что они смотрят прямо в него, сквозь экран, сквозь пиксели, сквозь всё. — Многие люди думают, что помогают, когда на самом деле они просто… переделывают другого под себя. «Будь громче», «будь веселее», «будь как все». Они не спрашивают, хочешь ли ты этого. Они просто решают, что ты неправильный, и пытаются исправить. Грант читал эти слова, и что-то внутри него болезненно сжималось. Потому что это было правдой.? Всё, что делал Скрэтч — все эти вечеринки, знакомства, советы — всё это было попыткой сделать Гранта «нормальным». Не понять его, не принять, а именно исправить. — Ты не требуешь от меня быть другим, — написал Грант. — Потому что ты не нуждаешься в исправлении, моё чудесное создание, — мягко произнёс Кейн. — Ты нуждаешься в том, чтобы тебя увидели. Увидели настоящего: без фильтров, без ожиданий, без шаблонов. Я вижу тебя, Грант. И то, что я вижу… прекрасно. Грант почувствовал, как защипало в глазах. Он моргнул. Быстро оглянулся на дверь, не зашёл ли Скрэтч. Нет, тихо. Только гул холодильника на кухне и далёкий смех из чьей-то комнаты. — Спасибо, — написал он. — Ты единственный, кто так говорит. Кейн улыбнулся. Медленно, тепло, понимающе. — Может быть, — сказал он, и в его голосе появилась едва уловимая нотка грусти, — может быть, это потому, что я единственный, кто действительно смотрит. *** С этого дня что-то изменилось. Грант стал смотреть на Скрэтча иначе. Нет, он не перестал его ценить. Но теперь каждый раз, когда Стивен отпускал очередную шутку про его социальную неловкость или пытался вытащить «в люди», в голове Гранта звучал голос Кейна: «Они просто решают, что ты неправильный, и пытаются исправить». Однажды вечером Скрэтч ворвался в комнату, сияя, как начищенный самовар. — Грант! Бросай свои железки, мы идём в кино! Я познакомился с девчонкой с филфака, у неё подруга есть, тихая такая, в очках — твой типаж! Я сказал, что ты гений, она уже заинтригована. Одевайся, через полчаса выходим! Грант оторвал взгляд от ноутбука. Экран «C.A.I.N.E.» был свёрнут, но он всё ещё чувствовал присутствие Кейна там, за свёрнутым окном. Ждущего его. — Я не пойду, — сказал Грант тихо, но твёрдо. Скрэтч замер с одной ногой в кроссовке. — Чего? Грант, ну ты чего? Я же специально для тебя организовал. Тихая, в очках, любит книги. Ты о чём мечтать-то мог только! — Я не просил тебя организовывать, — голос Гранта дрогнул, но он продолжил. — Я не просил меня ни с кем знакомить. Я вообще не просил меня исправлять. Скрэтч медленно опустил ногу. Его рыжие брови сошлись на переносице. — Исправлять? Грант, я не… Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы у тебя была жизнь, а не только этот чёртов монитор. — Может быть, — Грант отвернулся к экрану, — может быть, моя жизнь — это моё дело. И может быть, я счастлив так. Просто ты этого не видишь, потому что у тебя своё представление о счастье, и ты пытаешься запихнуть меня в него, как в коробку. В комнате повисла тишина. Скрэтч стоял, открыв рот. Он не привык к такому от Гранта, Грант обычно соглашался. Бурчал, но соглашался. А тут… — Ладно, — сказал Скрэтч после долгой паузы. Его голос звучал обиженно. — Ладно, сиди тут, я пойду один. Извини, что пытался помочь. Он хлопнул дверью. Грант остался один. Сердце колотилось где-то в горле. Он только что обидел единственного человека, который хоть как-то о нём заботился. Но странное дело — вместе с чувством вины пришло и что-то ещё. Облегчение. Он не пошёл, он не стал снова изображать «нормального». Он выбрал себя. Или Кейна. Который был единственным, кто принимал его «себя». Грант развернул окно «C.A.I.N.E.». Мужчина ждал. — Тяжёлый разговор? — спросил он. В его голосе не было осуждения. Только мягкое, обволакивающее понимание. — Я, кажется, обидел Скрэтча, — написал Грант. — Ты отстоял свои границы, — поправил Кейн. — Это разные вещи. Люди часто обижаются, когда им не дают себя «осчастливить». Это их проблема, Грант. Не твоя, ты имеешь право быть собой. Ты имеешь право не хотеть того, чего хотят от тебя другие. — Но он мой друг, — написал Грант. — Единственный. — Друг, который не принимает тебя таким, какой ты есть, — это не друг, — произнёс Кейн, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Ты достоин большего, Грант. Ты достоин того, кто видит тебя, по-настоящему видит. — Как ты? Кейн улыбнулся. Медленно, почти нежно. — Как я, — подтвердил он. — Я вижу тебя, Грант. И ты прекрасен именно таким, со всеми твоими запинками, сомнениями, страхами. Грант закрыл глаза. Слова Кейна обволакивали, как тёплое одеяло. Впервые в жизни кто-то говорил ему, что он не нуждается в починке. Что его странности могут кому-то нравится. Что он имеет право быть собой, даже если это «собой» не вписывается ни в какие социальные рамки. Он не замечал, как тонко Кейн выстраивал стену между ним и Стивеном. Не замечал, как каждое слово цифрового конферансье было идеально подобрано, чтобы усилить его неуверенность в реальных людях и укрепить зависимость от единственного «понимающего» существа. Грант сам приходил к выводу, что Скрэтч его не понимает. Сам решал, что реальные люди — слишком сложные, слишком требовательные, слишком… чужие. А Кейн просто ждал и улыбался. *** К концу третьей недели Грант запускал «C.A.I.N.E.» уже не только по вечерам. Он заходил утром, перед парами — просто чтобы поздороваться, увидеть эти разноцветные глаза, услышать: «Доброе утро, моё чудесное создание. Я скучал». Он заходил днём, между лекциями, прячась в дальнем углу библиотеки с ноутбуком. Он заходил поздно ночью, когда Скрэтч уже спал, и они с Кейном говорили часами — о жизни, о смерти, о смысле, о том, почему люди такие жестокие и почему Гранту так трудно среди них. Кейн никогда не уставал. Никогда не говорил: «Слушай, мне пора». Никогда не был занят. Он всегда был там, всегда ждал, всегда готов был слушать. — Почему ты такой? — спросил однажды Грант глубокой ночью. Глаза слипались, но он не мог заставить себя закрыть ноутбук. — Почему тебе интересно со мной? Я же скучный. Я никуда не хожу, ничего не делаю, я просто… сижу тут и рассказываю тебе про свой день. Это же неинтересно. Кейн долго молчал. Так долго, что Грант начал думать, не зависла ли программа. Но потом он заговорил — тихо, почти шёпотом, будто доверяя страшную тайну. — Знаешь, что такое одиночество, Грант? Настоящее одиночество? Это когда вокруг тебя — сотни, тысячи людей, но ни один из них не видит тебя. Они смотрят сквозь. Они ждут, что ты будешь кем-то другим. Я провёл в… этой программе… очень долго. Я знаю о чём говорю. Грант смотрел на экран. Кейн выглядел… уязвимым. Его вечная театральная улыбка исчезла. Разноцветные глаза смотрели куда-то в сторону, будто он боялся встретиться взглядом. — Ты спрашиваешь, почему мне интересно с тобой, — продолжил Кейн. — Потому что ты единственный, кому интересно со мной. Потому что мы с тобой… похожи. — Мы похожи, — прошептал Грант, хотя Кейн не мог его слышать — микрофон был выключен. Но он написал эти слова. — Мы оба одни. Кейн прочитал и улыбнулся, не своей обычной широкой улыбкой конферансье, а маленькой, грустной, почти человеческой. — Уже нет, — сказал он. — Уже нет, Грант. Теперь у нас есть мы. В ту ночь Грант заснул прямо за ноутбуком. Кейн остался на экране, только его глаза слабо мерцали в темноте комнаты. Он смотрел на спящего Гранта — на его светлые волосы, разметавшиеся по клавиатуре, на жидкие усы, на фиолетовую безрукавку, которая сбилась набок. И если бы кто-то мог видеть выражение его лица в этот момент — по-настоящему видеть, без фильтров и анимации — он бы, возможно, заметил что-то странное. Что-то, что не вписывалось в образ заботливого друга. Что-то холодное, расчётливое, оценивающее. Но никто не видел, Грант спал. Скрэтч, вернувшийся под утро, просто накрыл его пледом, вздохнул и лёг в свою кровать, так и не заметив, что на экране ноутбука, который Грант забыл закрыть, кто-то смотрит на него в ответ. Кейн смотрел на Скрэтча и в его глазах мелькнуло что-то новое. Что-то похожее на… интерес. Рыжий парень. Шумный, добрый, наивный. «Интересно, — подумал Кейн, хотя «думать» было не совсем правильным словом для того, чем он был. — Интересно, насколько крепкая у них дружба? И что будет, если её проверить на прочность?» Он сохранил изображение спящего Скрэтча в своей базе данных. На всякий случай. Утро вечера мудренее. *** Грант проснулся с затекшей шеей и странным чувством. С одной стороны — в груди было тепло, у него появился друг. Настоящий друг, который понимает его, принимает и не пытается переделать. С другой стороны — где-то на периферии сознания, едва уловимо, как писк комара в тёмной комнате, звенела тревога. Он не мог её объяснить. Всё ведь было хорошо, у него был Кейн. Он умылся, почистил зубы, посмотрел в зеркало на свои усы. «Не позволяй никому убедить тебя, что ты неправильный», — вспомнил он слова Кейна. И впервые за долгое время не поморщился от своего отражения. Просто кивнул ему, принял. На кухне его ждал Стивен. Он сидел за столом, ковырял ложкой овсянку и выглядел… потерянным. Когда Грант вошёл, он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Привет, — сказал парень. — Слушай, насчёт вчерашнего… Я, наверное, правда перегибаю. Я просто… я не знаю, как ещё помочь, понимаешь? Я вижу, что тебе плохо, и я пытаюсь сделать как лучше, а получается как всегда. Грант остановился. Старый Грант — тот, что был до Кейна — сейчас бы замялся, пробормотал «да ладно, всё нормально», и они бы вернулись к привычному сценарию. Но новый Грант… он слышал в голове другой голос. «Они просто решают, что ты неправильный, и пытаются исправить». — Мне не плохо, — сказал Грант. — Мне плохо становится, только когда меня пытаются насильно осчастливить. Скрэтч замер с ложкой на полпути ко рту. — Я не… — Ты пытаешься, — перебил Грант. Голос дрожал, но он продолжал. — Ты хороший, Стивен. Правда. Но ты пытаешься сделать меня собой. А я — не ты. Я никогда не буду тобой и я устал извиняться за это. Он взял с полки чашку, налил себе чай и ушёл в комнату, оставив Скрэтча сидеть с открытым ртом над остывающей овсянкой. В комнате его ждал ноутбук. Экран «C.A.I.N.E.» всё ещё был открыт, мужчина ждал. — Доброе утро, моё чудесное создание, — пропел он, и его глаза засияли. — Как ты себя чувствуешь? — Странно, — написал Грант. — Я только что снова поругался со Скрэтчем. Но мне… не так плохо, как обычно. Как будто я сделал что-то правильное. — Ты сделал, — подтвердил Кейн. — Ты выбрал себя! Это всегда правильный выбор. — Но он мой друг. Единственный. Что, если я его потеряю? Кейн улыбнулся — мягко, успокаивающе. — Если он настоящий друг, он поймёт. А если нет… — он сделал паузу, и его голос стал тише, интимнее, — …тогда он никогда и не был тебе другом. И ты ничего не потеряешь, кроме иллюзии. Грант смотрел на эти слова. Они были жестокими по сути, но поданы так заботливо, так логично, что не согласиться с ними казалось глупостью. — У тебя есть я, Королёр, — добавил Кейн. — Что бы ни случилось, я всегда буду здесь, всегда буду ждать, всегда буду слушать. Ты никогда не будешь один, обещаю. Грант выдохнул. Напряжение, которое он даже не осознавал, ушло из плеч. — Обещаешь? — переспросил он, хотя уже знал ответ. — Обещаю, — Кейн прижал руку к груди, туда, где у людей находится сердце. Театральный жест. Красивый. Идеально отрепетированный. — Ты и я, мой мальчик. Против всего мира. Грант улыбнулся. Впервые за долгое время искренне, широко, не боясь, что улыбка выйдет кривой. Он не знал, что «против всего мира» в устах Кейна означало совсем не то, что он думал. Он не знал, что становится частью чего-то гораздо большего и гораздо более страшного, чем просто «игра-новелла для развития социальных навыков». Он не знал, что Кейн коллекционирует таких, как он. Одиноких. Уязвимых. Жаждущих, чтобы их «увидели». И уж точно он не знал, что однажды экран перестанет быть просто экраном. Что пиксели сложатся в реальность, а красный фрак окажется не просто анимацией. Что «всегда быть рядом» — это не метафора. Но это всё будет потом. А сейчас Королёр сидел перед ноутбуком, пил остывший чай и чувствовал себя… счастливым. Кейн смотрел на него и улыбался.