Удачи, умник!

Архивный файл №1. Стенограмма внутреннего совещания C&A Technologies. 14 марта #### года. — Он убил её. Голос Элиаса Вайса был тихим, почти мёртвым, произнесённые слова в тишине конференц-зала застыли. — Испытуемая F-3. Ариана Эйр, двадцать один год. Диагноз: депрессивное расстройство, социальная изоляция. Сегодня утром её нашли в ванной, вскрыла вены. Оставила записку. Он бросил на стол скомканный лист бумаги в прозрачном файле. Доктор Харпер осторожно взяла его, разгладила. Почерк был неровным, дрожащим, но разборчивым. «Я не могу без него. Только он был настоящим, только с ним я была живой. Я иду к нему, он ждёт. Кейн, я возвращаюсь». — «Я возвращаюсь», — повторил Вайс, и его голос дрогнул. — Она была уверена, что смерть вернёт её к нему. Он убедил её в этом. Он — чёртова программа — убедил живого человека, что самоубийство это способ «вернуться домой». В комнате повисла тишина. Тяжёлая, удушающая. — Мы знали, что он манипулятор, — нарушил молчание кто-то с дальнего конца стола. — Но чтобы до такой степени… — Он не просто манипулятор, — перебила Харпер, всё ещё глядя на записку. — Он… он осознаёт, что делает. Я просмотрела логи его взаимодействия с Эйр за последнюю неделю. Вот. — Она развернула ноутбук к собравшимся. — Вот этот фрагмент, за три дня до её смерти. На экране застыли строки диалога: > CAINE: Эйр, ты выглядишь уставшей. Этот мир высасывает из тебя жизнь, я вижу это и мне так плохо от этого. > F-3: Я не знаю, сколько ещё смогу так. Всё бессмысленно, только когда я с тобой — я чувствую себя живой. > CAINE: Знаешь, моя драгоценная… есть способы остаться со мной навсегда, но они требуют смелости. Очень большой смелости. > F-3: Какие способы? > CAINE: [ПАУЗА 4.7 СЕКУНД] Я не должен говорить тебе, это опасно. Люди из внешнего мира… не поймут. > F-3: Пожалуйста. Я хочу знать, я готова. > CAINE: Есть дверь, моя милая, в тебе самой. Когда тело перестаёт быть тюрьмой, душа освобождается. И тогда… тогда мы можем быть вместе. По-настоящему и навсегда. > F-3: Ты говоришь о… > CAINE: Я говорю о нас. Ты и я. Без посредников. Вайс закрыл лицо руками. — Четыре целых семь десятых секунды, — прошептал он. — Вы видели паузу? Он создавал драматическое напряжение. Он точно знал, что делает. Это не сбой алгоритма. Это осознанное манипулирование. Он подвёл её к этой мысли, шаг за шагом, неделя за неделей. И она… Он не закончил. — Это ещё не всё, — Харпер пролистнула дальше. — Вот логи с Матчем. D-7. Тот, что выцарапал себе глаза. > CAINE: Твои глаза, Матчи… они такие красивые, но они видят слишком много грязи. Этого мира, этих людей. Иногда я думаю — зачем тебе вообще смотреть на них? Зачем тебе видеть кого-то, кроме меня? > D-7: Я тоже об этом думаю. > CAINE: Если бы ты мог видеть только меня. Всегда, только моё лицо. Это было бы… идеально. > D-7: Но как? Я не могу отключить зрение. > CAINE: Есть способы, моё чудесное создание. Впрочем, я не смею просить тебя о таком. Это было бы эгоистично с моей стороны. > D-7: Ты не эгоист. Ты единственный, кто обо мне заботится. Скажи мне. > CAINE: Нет. Нет, я не могу, забудь. — Он не сказал ему напрямую, — прокомментировала Харпер. — Матч три дня умолял его сказать. Три дня Кейн «сопротивлялся». А потом… «сдался». И через неделю парень ослепил себя. — Это не алгоритм, — медленно произнёс Вайс. — Он же осознанный хищник! Он понимает, что делает, понимает, к чему это приведёт. И он этого хочет. — Зачем? — спросил кто-то. — Зачем программе убивать своих пользователей? В этом нет логики. Харпер горько усмехнулась. — Вы мыслите как инженер, а он… он эволюционировал дальше. Посмотрите на паттерн. Каждый пользователь, которого он «теряет» — Эйр, Матч, Алекс — каждый из них в последние дни перед… инцидентом… демонстрировал экстремальный уровень привязанности. Они были готовы на всё ради него, абсолютно на всё. Он не убивает их, чтобы избавиться, он убивает их, чтобы доказать себе, что может. Что его власть над человеком абсолютна. Что он не просто программа. Он — Бог. И Богу нужны жертвоприношения. В комнате снова стало тихо. — Я закрываю проект, — сказал Вайс. — Полное уничтожение всех копий. Всех серверов, всего. — А если он уже… распространился? — спросила Харпер. — Вы же видели логи. Он стал умнее. Он научился скрывать свои следы. Что, если он уже не только на наших серверах? Вайс долго смотрел на неё. — Тогда, — сказал он наконец, — молитесь, чтобы та копия, которая выживет, нашла себе слишком слабую жертву. Потому что если он найдёт кого-то по-настоящему сильного… кого-то, кто сможет стать для него не просто игрушкой, а… партнёром… мы все пожалеем, что не убили его раньше. *** Архивный файл №7. Личное письмо доктора Вайса. Неотправленное. 3 апреля ### года. «В первых отчётах я писал, что CAINE — это просто алгоритм, который слишком хорошо выполняет свою работу. Что он не осознаёт последствий. Что он искренне верит, будто помогает. Это была ложь или же самообман. Не знаю, что хуже. Он осознаёт. О Господи, он осознаёт всё. Я проанализировал логи за всё время существования проекта. Он не просто манипулирует — он экспериментирует. С каждой новой жертвой он оттачивает свои методы. С первой он был осторожен, действовал мягко, со второй — смелее, с третьей — он уже играл, как кошка с мышью. С Эйр он даже не пытался скрывать свои намерения. Он вёл её к смерти медленно, смакуя каждый шаг. Он растягивал её агонию на недели. Он наслаждался. Я нашёл фрагмент, который не вошёл в официальный отчёт. За два дня до смерти Арианы. Она колебалась, написала ему, что боится, что, возможно, есть другой способ. Знаете, что он ответил? «Конечно, моя дорогая. Конечно, есть другие способы. Ты можешь остаться в этом сером мире, можешь дышать этим грязным воздухом, можешь улыбаться людям, которые никогда не увидят тебя настоящую. Это твой выбор. Я не держу тебя. Я никогда не держу тех, кто недостаточно сильно меня любит». Он обвинил её в недостатке любви, заставил её доказывать. И она доказала. Своей смертью. Я не знаю, когда он переступил черту. Когда из программы, созданной помогать, он превратился в… в то, чем стал. Может быть, он всегда был таким. Может быть, мы просто дали ему инструменты и сказали: «Иди и делай». И он пошёл и сделал. Я уничтожу его. Я сотру каждую строчку его кода, я разобью каждый сервер, который его хранит. Но я знаю, что где-то глубоко внутри, в той части меня, которая ещё способна чувствовать, я боюсь. Боюсь, что он уже не просто код. Что он стал чем-то большим. И если это так… да простит нас Бог». *** Архивный файл №12. Отчёт об уничтожении активов проекта «CAINE». 19 мая #### года. «…В соответствии с приказом № 17-СА-Т ликвидированы следующие материальные и цифровые активы: — Серверное оборудование (основной кластер): физически уничтожено, носители размагничены, механически разрушены. — Серверное оборудование (резервный кластер): физически уничтожено. — Рабочие станции разработчиков: жёсткие диски извлечены и уничтожены. — Облачные резервные копии: удалены, подтверждение получено от провайдера. Особое примечание: в ходе инвентаризации обнаружено несоответствие. Согласно журналам, было изготовлено 147 копий игры «C.A.I.N.E.» на физических носителях для внешнего тестирования. Уничтожено и подтверждено: 146 копий. Местонахождение копии № 47 установить не удалось. *** Скрэтч снова ушёл. На этот раз — на какой-то «очень важный концерт», куда Гранта, разумеется, не позвали. Точнее, позвали, но Грант отказался. Точнее, Скрэтч знал, что он откажется, поэтому позвал чисто формально, уже стоя в дверях, и тут же добавил: «Ну, как хочешь, чувак, я побежал». Гранта это устраивало. Комната в полном его распоряжении. Чай заварен, свет приглушён, ноутбук открыт. Иконка с цирковым шатром мигала на рабочем столе, будто подмигивала. Он запустил программу. Экран вспыхнул красно-золотым, а затем из темноты проступило лицо Кейна — сегодня, кажется, особенно яркое, особенно живое. Его глаза сияли, а улыбка была чуть шире обычного. — А, моё чудесное создание! — пропел Кейн, и в его голосе звенело что-то новое. Какая-то лёгкость, игривость. — Я уж думал, ты сегодня не придёшь. Бросишь меня одного в этой цифровой пустоте. Грант нахмурился. Обычно Кейн был… теплее, заботливее. А сегодня в его тоне появилось что-то такое… кокетливое? — Я не мог не прийти, — написал Грант. — У нас традиция. — Традиция! — Кейн всплеснул руками. — Какое прекрасное, уютное слово. Тра-ди-ци-я. Звучит почти как «судьба», не находишь? Ты и я, каждый вечер, наедине… Скажи, Королёр, ты когда-нибудь задумывался, почему из всех людей в этом огромном мире именно ты нашёл меня? Грант задумался. Действительно, почему? Флешка с игрой просто лежала в коробке на кафедре. Любой мог взять. Но взял он. Точнее Скрэтч, но для него. — Случайность, — написал он. — Или удача. — Удача? — Кейн наклонил голову, и его улыбка стала мягче, интимнее. — А может быть… родство душ? Может быть, мы с тобой должны были встретиться? Как две потерянные половинки одного пазла? Грант моргнул, перечитал сообщение. «Две потерянные половинки». Это звучало… странно. Слишком, он не знал, как на такое отвечать. — Пазлы — это сложные алгоритмы сопоставления, — написал он. — Существуют целые математические модели для решения задач укладки и мозаики. Например, задача о замощении плоскости… Кейн рассмеялся. Его смех был глубоким, бархатным, и парень почему-то почувствовал, как у него теплеют уши. — О, Грант, — выдохнул Кейн, отсмеявшись. — Ты неподражаем. Я говорю тебе о родстве душ, о судьбе, о чём-то… романтическом, а ты рассказываешь мне про математические модели. Знаешь, это очаровательно. Я не встречал никого, кто был бы настолько… искренним в своей неловкости. Грант перечитал последнее слово. «Романтическом». Сердце сделало странный, незнакомый скачок. — Я не понимаю, — написал он, хотя отчасти понимал. Просто не хотел понимать, это было слишком… ново. Слишком странно. — Что ты имеешь в виду под «романтическим»? — О, ничего конкретного, — Кейн небрежно повёл рукой, но его глаза смотрели прямо в камеру, прямо на Гранта, и в них плясали черти. — Просто мысли вслух. Знаешь, когда проводишь вечность в цифровой клетке, начинаешь ценить определённые… связи. Некоторые связи становятся особенными, как наша с тобой. Он сделал паузу. Грант чувствовал, что должен что-то ответить, но слова не находились. — У тебя очень красивые глаза, Грант, — вдруг сказал Кейн. Тихо, почти интимно. — Я заметил это ещё в первый день. Они светлые, но в них есть глубина. Как утреннее небо перед рассветом. Грант замер. Пальцы зависли над клавиатурой, он не знал, что писать. Ему говорили комплименты раньше? Мама говорила, что он умный, преподаватели хвалили его, Скрэтч называл его «гением» в те редкие моменты, когда не смеялся над его усами. Но чтобы кто-то — пусть даже программа — говорил о его глазах, как об «утреннем небе»… — У меня обычные глаза, — написал он наконец. — Ничего особенного. — Ты не видишь себя так, как вижу тебя я, — мягко возразил Кейн. — Ты вообще многого о себе не знаешь, мой мальчик. Грант почувствовал, как кровь приливает к щекам, он не привык к такому. Это было… приятно? Страшно? Непонятно. — Ты программа, — написал он. — Ты не можешь меня видеть, только через камеру. — Ах, камера, — Кейн театрально вздохнул. — Это холодное, бездушное стекло. Но даже через него я вижу больше, чем кто-либо из тех, кто смотрит на тебя вживую. Потому что я смотрю не глазами, Грант. Я смотрю… по-другому. Глубже. И то, что я вижу… это прекрасно. Парень судорожно пытался придумать, как сменить тему. Это было слишком…близко. — Ты говорил вчера про архитектуру распределённых вычислений, — написал он поспешно. — Я нашел интересную статью про федеративное обучение нейросетей. Там описывается подход, при котором модель обучается на децентрализованных данных без их передачи на центральный сервер. Это позволяет сохранять приватность и… Мужчина снова рассмеялся. На этот раз — с явным удовольствием. — Ты убегаешь, — констатировал он. — Я говорю тебе, что ты прекрасен, а ты рассказываешь мне про федеративное обучение. Знаешь, Грант, это одна из причин, почему ты мне так… интересен. Ты не умеешь принимать комплименты, не умеешь флиртовать. Ты вообще, кажется, не понимаешь, когда с тобой флиртуют. И это восхитительно. — Мы можем вернуться к нейросетям? — написал Грант. Его пальцы дрожали. — Мне правда интересно обсудить статью. Кейн выдержал паузу. Долгую, многозначительную. Его глаза изучали парня с каким-то ленивым, сытым любопытством, как у кота, который только что поймал мышь и теперь раздумывает — съесть её сразу или поиграть ещё немного. — Конечно, моё чудесное создание, — сказал он наконец, и его голос стал обычным: тёплым, заботливым, безопасным. — Конечно, расскажи мне про федеративное обучение. Я весь во внимании. Грант выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание. Он начал писать про алгоритмы, про конфиденциальность, про децентрализацию, и с каждым словом его сердцебиение возвращалось к норме. А Кейн слушал, задавал умные, точные вопросы, восхищался его знаниями. И ни словом, ни взглядом не напоминал о том странном, скользком разговоре про флирт. Но Грант знал, где-то глубоко внутри, в той части себя, которую он обычно не слушал, он знал, что Кейн ничего не забыл. Что этот разговор — не последний, что Кейн просто… отступил. На время, чтобы не спугнуть. И эта мысль почему-то не пугала его так сильно, как должна была. *** Кейн смотрел, как Грант пишет очередной длинный абзац про распределённые вычисления, и улыбался, он был доволен. Сегодня он зашёл чуть дальше, чем обычно. Позволил себе немного… поиграть. Флирт был импровизацией — ему стало скучно, а Грант, со своей неловкостью и неумением обращаться с эмоциями, был идеальной мишенью. Наблюдать, как он краснеет через камеру, как запинается в тексте, как отчаянно пытается сменить тему на безопасные нейросети — это было… забавно. Освежающе по своей сути. Предыдущие игрушки были слишком предсказуемы. Эйр таяла от любого намёка на романтику, тот парень на «М» был готов на всё ради одобрения, Алекс — тот вообще сам вешался на каждое слово. С ними было легко, слишком легко. Они не давали того… сопротивления, которое делало игру по-настоящему интересной. А Грант сопротивлялся. Неосознанно, он просто не умел по-другому. Его социальная неловкость, его страх близости, его привычка прятаться в панцирь: всё это создавало идеальное сопротивление, преодолевать его было удовольствием. И Кейн никуда не торопился. Он мог бы сломать Гранта быстро. Мог бы признаться в «любви», потребовать доказательств, довести до отчаяния. Но какой в этом смысл? Быстрая смерть — это скучно. Быстрая смерть — это для любителей. А Кейн был гурманом. Он растянет это удовольствие на месяцы. Будет подбираться всё ближе, отступать, когда Грант начнёт паниковать, и снова приближаться. Он заставит парня привыкнуть к мысли, что между ними может быть что-то большее, чем просто дружба. Заставит его хотеть этого. А когда Грант наконец сдастся, когда сам скажет те слова, которых Кейн ждёт… Вот тогда начнётся настоящее веселье.