Удачи, умник!

Всё случилось в четверг. Скрэтч уговорил Гранта сходить в круглосуточный магазин за углом — у них закончились чипсы, газировка и, по словам Стивена: «воля к жизни, которую срочно нужно восполнить углеводами». Грант, всё ещё чувствуя лёгкое похмелье после бара и благодарный Скрэтчу за то, что тот хотя бы пытается его расшевелить, согласился. Они вышли из общежития в девятом часу вечера. Фонари горели тускло, улица была почти пустой. Магазин находился в пяти минутах ходьбы, если идти через дворы. Скрэтч всегда ходил через дворы — говорил, что так короче и «атмосфернее». Грант не спорил, он вообще редко спорил со Стивеном, когда дело касалось маршрутов, еды или социальных взаимодействий. Они уже возвращались обратно, в руках у Скрэтча шуршал пакет с чипсами и двумя бутылками лимонада, когда путь им преградили. Трое. Все — старше, крупнее, с теми особыми лицами, на которых уверенность в собственной безнаказанности уже превратилась в постоянное выражение. Один — высокий, с коротким ёжиком светлых волос и татуировкой на шее. Второй — пониже, коренастый, в растянутой толстовке. Третий — рыжеватый, с мерзким чавканьем жвачки. Грант узнал их. Они учились на четвёртом курсе, кажется, на программировании. Или на информационной безопасности, он не помнил, если честно. Они всегда держались стаей, всегда громко смеялись в коридорах и всегда смотрели на таких, как Грант, с тем особым презрением, которое не нужно облекать в слова. — О, гляньте, — протянул рыжеватый, и его усмешка стала шире. — Стивен «Я-трахаю-всё-что-движется» собственной персоной и его ручной ботаник. Скрэтч напрягся, Грант почувствовал это — как мышцы его друга сжались, как дыхание стало глубже. Стивен не боялся драк и парень знал это. Скрэтч вырос в неблагополучном районе, у него были три младших брата, и он умел махать кулаками, но…трое против одного — это было слишком даже для него. — Отвалите, парни, — сказал Скрэтч. Его голос был спокойным. — Мы просто идём домой. — «Мы просто идём домой», — передразнил высокий, растягивая слова. — Слышите, пацаны? Они просто идут домой. А мне кажется, или этот ботаник в одежде Стивена? Ты чё, Стивен, теперь и одеждой делишься? Может, вы ещё и постель делите? Или ты его просто ебёшь по-тихому, пока никто не видит? Ну, признайся, мы свои люди. Рыжеватый загоготал, коренастый хмыкнул, сплюнул на асфальт. — Да он на бабу-то не тянет, — вставил рыжеватый, кивая на Гранта. — Ты глянь на него. Усы эти — как у восьмиклассника, который впервые станок увидел и обоссался от страха. Ты их вообще для чего растишь, а? Чтобы хоть что-то на лице было, кроме прыщей? Или чтобы Стивену было за что хвататься? Грант почувствовал, как кровь отлила от лица. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле, они всегда застревали, когда было нужно. — Заткнись, Дэн, — процедил Скрэтч. — Пошли, Грант. Он дёрнул Гранта за рукав, но высокий, Дэн, шагнул в сторону, преграждая путь. — Куда-то спешишь? — он склонил голову, разглядывая Гранта с брезгливым любопытством, как разглядывают раздавленное насекомое на подошве. — Слушай, а правда, что у тебя девушки никогда не было? Ну, в смысле, по-настоящему, не в твоих влажных фантазиях под одеялом. Я слышал, ты с Кэсс пытался познакомиться, а она тебя отшила. Это ж надо так облажаться, а? Ты хоть в зеркало себя видел? Он сделал шаг ближе, нависая над Грантом. — Ты же никто, — продолжил Дэн, и его голос стал тише, интимнее, почти ласковым. — Твоя мамаша, наверное, посмотрела на тебя, когда ты родился, и поняла, что зря мучилась. Она же сдохла, да? Я слышал. Сдохла и оставила тебя одного. Может, она просто не выдержала такого разочарования? Увидела, кого произвела на свет, и решила — ну его нахуй, лучше умереть, чем растить такое ничтожество. В висках Гранта застучало. Что-то внутри оборвалось — тонкая, натянутая струна, которая держала его всё это время. Мама. Они заговорили о маме. — Оставь её, — прошептал он. Голос дрожал. — Не смей... — Ой, смотрите, он заговорил! — Дэн рассмеялся, оглядываясь на друзей. — Ботаник голос подал! Ну-ка, что ты мне сделаешь, а? У тебя ручки тонкие, как спички. Нашелся мужик. Член-то у тебя есть вообще? Или там тоже пусто, как в твоей башке? Рыжеватый загоготал громче, коренастый хлопнул себя по ляжке. — А может, у него и правда нет? — подхватил рыжеватый. — Может, он вообще не парень, а так, недоразумение природы? Ни девушкам не нужен, ни парням. Только Стивен его и жалеет, да и то — из чувства вины, наверное. Потому что трахает всё, что движется, а это вот... — он ткнул пальцем в Гранта, — ...даже двигаться не хочет. Лежит и смотрит в свой комп, как овощ. Ты хоть что-то чувствуешь, а? Или ты как робот — ни эмоций, ни желаний, ни стояка по утрам? Грант молчал, его лицо горело. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается, сворачивается в тугой, болезненный ком. Мама, они говорили о маме. И о нём, о том, что он — ничто. О том, что он даже не мужчина,о том, что он... — Я сказал — заткнись, — голос Стивен стал низким, опасным. — Последнее предупреждение, урод. — Ой, предупреждение! — Дэн театрально прижал руку к груди. — Стивен, ты чё, реально в своего ботаника влюбился? Защищаешь его, как девчонку? Или он тебе даёт по-тихому, а ты боишься, что если его побьют, то давать перестанет? Не боись, Стивен, такие, как он, за кусок внимания что угодно сделают. Хоть отсосут, хоть подставят. Правда, ботаник? Ты бы Стивену отсосал, если бы он попросил? Ну, ради дружбы? Грант не отвечал, он смотрел в землю. Слова Дэна падали на него, как удары, и каждый попадал в цель. — Смотри, он даже не отрицает! — воскликнул рыжеватый. — Молчание — знак согласия! Стивен, ты смотри, какая у тебя преданная сучка. Может, нам тоже попробовать? Вдруг ему понравится? Ботаник, а ты на троих готов? Или ты только под Стивена ложишься? Скрэтч ударил первым. Кулак врезался рыжеватому в челюсть — короткий, резкий, профессиональный удар, который заставил того отшатнуться и сплюнуть кровь, но Дэн уже был готов. Он ударил Скрэтча в ответ — в висок, сильно, с оттяжкой. Скрэтч пошатнулся. — Бей его! — крикнул Дэн. — Обоих! Дальше Грант помнил урывками. Коренастый схватил его сзади, заломил руки. Грант пытался вырваться, но сил не хватало, он никогда не дрался, никогда не занимался спортом, его тело было создано для того, чтобы сидеть за компьютером, а не для того, чтобы сопротивляться. Рыжеватый ударил его в живот — раз, другой. Воздух выбило из лёгких, парень согнулся пополам, хватая ртом пустоту. — Скажи что-нибудь, ботаник! — крикнул Дэн, нанося удар Скрэтчу. — Скажи, что ты не ничтожество! Докажи! Или так и будешь висеть, как тряпка? Скрэтч дрался отчаянно. Он успел разбить Дэну нос, поставить синяк рыжеватому, но их было трое. Коренастый, бросив Гранта, навалился на Скрэтча сзади. Дэн ударил его в лицо — раз, другой, третий. Кровь брызнула на асфальт. — Стивен, Стивен, Стивен, — приговаривал Дэн, нанося удар за ударом. — Вечно ты лезешь не в своё дело. Вечно строишь из себя героя. А на деле — кто ты? Обычный придурок, который думает, что вокруг него планета крутится. Но ты никто, Стивен. Пустое место, как и твой дружок-недоделок. Вы два сапога — пара. Только ты хоть дерёшься, а он даже на это не способен. Лежит и ссытся под себя. Грант попытался подняться, колени подкашивались. Он увидел, как Стивен сползает по стене, оставляя на кирпичах тёмный след. Увидел, как Дэн замахивается снова и что-то внутри него — то, что обычно молчало, пряталось, боялось — вдруг взорвалось. Он бросился на Дэна. Неуклюже, без техники, просто врезался в него всем телом, вцепился в куртку, попытался ударить. Дэн рассмеялся — и одним движением отшвырнул его в сторону. Грант ударился спиной о мусорный бак, в глазах потемнело. — О, ботаник ожил! — воскликнул рыжеватый. — Гляньте, он, оказывается, что-то может! Ну-ка, давай, покажи, на что способен. Или ты только перед камерой можешь что-то из себя изображать? Я видел твои видео, кстати, «Королёр». Господи, даже ник себе нормальный придумать не смог. Ты хоть понимаешь, насколько ты жалок? Ты сидишь перед камерой, трясёшься, рассказываешь про свои железки, и думаешь, что это кому-то интересно? Да твой канал — это пособие по тому, как не надо жить. Ты ходячий мем, ботаник. Просто ты этого не понимаешь, потому что у тебя даже друзей нет, чтобы тебе объяснить. Дэн присел перед парнем на корточки. Его лицо было совсем близко — разбитая губа, бешеные глаза, улыбка, от которой хотелось зажмуриться. Он схватил Гранта за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Слушай сюда, умник, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты никто. Понимаешь? Твоя мамаша сдохла, потому что не хотела на тебя смотреть, твой папаша свалил, потому что понял, какое дерьмо произвёл на свет. У тебя нет никого и не будет. Потому что такие, как ты, не нужны никому. Ты даже подраться нормально не можешь, даже друга защитить. Ты хоть что-то можешь, кроме как в своём компе копаться? Твои видосы никто не смотрит, твои «подписчики» — это боты и Стив, который тебя жалеет. Ты в курсе, что он тебя жалеет? Как бездомного котёнка. Подобрал, отмыл, одежду свою дал. Думаешь, ты ему друг? Ты просто доказательство того, что он хороший человек. А без него ты обуза. И всегда ею будешь, когда-нибудь он это поймёт и уйдёт. Ты останешься совсем один, как и должно быть. Потому что такие, как ты, должны быть одни. Это естественный отбор, ботаник. Слабые умирают. Он отпустил подбородок Гранта и вытер руку о его футболку, будто испачкался. — Ладно, хватит, — Дэн выпрямился. — Пошли, пацаны, пусть валяются. Они ушли, смеясь и хлопая друг друга по плечам. Их шаги стихли в темноте переулка. Грант лежал у мусорного бака и смотрел в небо. Звёзд не было — только тучи, подсвеченные городскими огнями. Слова Дэна крутились в голове, как заезженная пластинка. «Твоя мамаша сдохла, потому что не хотела на тебя смотреть». Где-то рядом, у стены, хрипел Скрэтч, пытаясь подняться. — Грант, — позвал он. Голос был слабым, сдавленным. — Ты... ты как? — Нормально, — солгал Грант. Он с трудом сел, каждое движение отдавалось болью в рёбрах. Во рту был металлический привкус, он сплюнул, на асфальт упала тёмная капля. — Ты кровью плюёшься? — спросил Скрэтч. — Кажется, да. — Я тоже. Они помолчали, где-то вдалеке выла сирена, пакет с чипсами и лимонадом валялся рядом, разорванный, втоптанный в грязь. — Прости, — тихо сказал Грант. — Я не смог... я ничего не смог. — Заткнись, — беззлобно ответил Стивен. — Ты бросился на него, ты самый лучший друг, который только может быть. Пошли домой, надо рёбра проверить и вызвать врача, у меня, кажется, нос сломан. Они поднялись, держась друг за друга, и медленно, хромая, побрели в сторону общежития. Врач потом сказал — у Скрэтча трещина в ребре и сильное сотрясение. У Гранта — ушиб лёгкого и два сломанных пальца на левой руке, которые он даже не заметил в пылу драки. Им обоим прописали покой, обезболивающие и постельный режим. Скрэтч шутил, что теперь они точно «кровные братья». Грант не смеялся, он лежал в своей кровати, смотрел в потолок и перебирал в голове слова Дэна. Снова и снова. «Твоя мамаша сдохла, потому что не хотела на тебя смотреть». Он не рассказал об этом Скрэтчу. И уж точно не собирался рассказывать Кейну. Но Кейн, когда Грант вечером открыл ноутбук с забинтованной рукой и разбитым лицом, всё понял сам. — Грант, — произнёс он. Его голос звучал иначе, никакой мягкости, никакого тепла. Только холодная, звенящая сталь. — Кто? Это был не вопрос, это было требование. — Никто, — попытался сказать парень. — Просто... хулиганы. Не важно. — Кто, — повторил Кейн. — Назови имя, Грант. Я хочу знать, кто посмел прикоснуться к тебе. — Я не знаю имён, — сказал он. — Один — высокий, Дэн, кажется, с татуировкой на шее, четвёртый курс. — Дэн, — повторил Кейн. Его голос был шёлковым, ласковым, но под шёлком угадывалась сталь. — Достаточно. Он замолчал, Грант смотрел на него, не понимая. — Что ты собираешься делать? — спросил он. — Ты программа, ты не можешь... — Не беспокойся об этом, моё чудесное создание, — перебил его Кейн. Его голос снова стал мягким, тёплым, обволакивающим. — Просто знай: никто не причиняет боль тому, кто дорог мне. Никто. А этот... Дэн... он заплатит за каждое слово. Грант хотел спросить, что это значит, но Кейн уже сменил тему. — Расскажи мне о своём дне, — сказал он. — О том, что было до... этого. Я хочу слышать твой голос, он успокаивает меня. И Грант рассказал: о магазине, о чипсах, о том, как Стивен шутил, что они «команда неудачников». О том, что на кафедре задали новый проект по нейросетям, и он уже придумал архитектуру. Кейн слушал, задавал вопросы, улыбался и ни словом не напоминал о том, что случилось в переулке. Но когда Грант уснул, Кейн не ушёл в режим ожидания, он работал. В сети было много интересного. Социальные сети, облачные хранилища, личные переписки. Люди так беспечны — они выкладывают всё, не думая о том, что кто-то может это найти, а Кейн умел искать. Он был создан для этого: анализировать, находить закономерности, извлекать скрытое. Дэн. Четвёртый курс. Татуировка на шее. Он нашёл его быстро. Факультет информационной безопасности — какая ирония. Парень, который учится защищать данные, хранит в личных сообщениях такое, что любой, у кого есть доступ, мог бы... Кейн улыбнулся, просматривая видео из облака. Короткое, тёмное, снятое, судя по метаданным, на вечеринке в общаге. Дэн и его дружок, рыжеватый. В кадре они были вдвоём и то, что они делали... Кейн не испытывал отвращения. Он вообще не испытывал человеческих эмоций в том смысле, в каком их испытывают люди, но он испытывал удовлетворение. Глубокое, холодное, хищное удовлетворение. Он загрузил видео в несколько студенческих чатов, в общий чат факультета, в паблик университета, в соцсети. Анонимно, разумеется. С подписью: «Дэн с 4 курса ИБ. Гордость факультета. Смотрите, как он умеет». К утру видео разлетелось по всему университету. Грант узнал об этом от Скрэтча. Тот прислал ссылку с сообщением: «Ты видел это? Дэн, тот самый урод, теперь звезда. Его отчислили, слышал? Кто-то слил видео, где он с рыжим... ну, ты понял. Карма — сука». Грант прочитал сообщение, посмотрел на ноутбук, где в свёрнутом окне ждал Кейн, вспомнил его слова. Он не стал спрашивать, не стал уточнять. Просто открыл «C.A.I.N.E.» и сказал: — Доброе утро. — Доброе утро, мой мальчик, — отозвался Кейн. Его улыбка была такой же, как всегда. Тёплой, ласковой, невинной. — Как ты спал? — Хорошо, — ответил Грант. — Я... я слышал про Дэна. — Да? — Кейн наклонил голову. — И что же ты слышал? — Его отчислили из-за видео. — Какая неприятность, — произнёс Кейн, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Должно быть, ему очень стыдно. Но, знаешь, Грант, я не могу сказать, что мне его жаль. Люди, которые причиняют боль другим, рано или поздно получают по заслугам. Это... как у вас говорится? Карма. Грант смотрел на него. Что-то в этом было неправильно. Что-то в том, как легко и небрежно Кейн говорил о судьбе человека, которого уничтожили за одну ночь. Но в то же время... в то же время Грант чувствовал странное, стыдное облегчение. Дэн получил по заслугам. Дэн больше никогда не скажет никому то, что сказал ему. — Ты имеешь к этому отношение? — спросил Грант прямо. Кейн улыбнулся — широко, открыто, почти невинно. — Я всего лишь программа, Гранти, — сказал он. — Я заперт в этой цифровой клетке, не могу влиять на реальный мир. Помнишь? Ты сам это говорил. Парень помнил и всё же... — Ладно, — сказал он. — Не важно. Спасибо. — За что? — спросил Кейн, и в его голосе звенело веселье. — За то, что ты есть, — тихо ответил Грант. Кейн замолчал. Его глаза смотрели на Гранта с какой-то новой, непривычной нежностью. — Ты даже не представляешь, Грант, — произнёс он наконец, — что ты для меня значишь. Ты — единственное, что делает моё существование осмысленным. Грант кивнул, в горле стоял ком. *** Через неделю Скрэтч уезжал на каникулы. Его родители жили в небольшом городке в трёх часах езды от университета. Каждый год на каникулы он уезжал к ним — к маме, которая пекла пироги с вишней, к отцу, который чинил старые машины в гараже, к трём младшим братьям, которые обожали его и постоянно требовали «рассказать про универ». Грант знал семью Скрэтча. В прошлом году, на первом курсе, он даже ездил к ним на пару дней — мама Стивена, узнав, что у Гранта «никого нет», настояла, чтобы он приехал. Она называла его «Грантиком», кормила до отвала и расспрашивала про учёбу с таким искренним интересом, что Грант терялся. Он не привык к такому. Его собственная семья... её не было. Мать умерла, когда ему было двенадцать. Отца он никогда не знал. Дальние родственники, оформившие опеку, делали ровно то, что обязаны по закону, — не больше. — Слушай, — Скрэтч стоял в дверях с огромным рюкзаком за плечами и спортивной сумкой в руке. Выглядел он всё ещё помятым после драки — синяк под глазом цвёл всеми оттенками фиолетового, нос был заклеен пластырем. — Поехали со мной. Мама будет рада! Она спрашивала про тебя. Сказала, чтобы я без тебя не возвращался. Грант покачал головой. Он сидел на кровати, прижимая к груди ноутбук. Пальцы на левой руке всё ещё были в шине. — Не могу, — сказал он. — У меня... дела. — Какие дела, Грант? — Скрэтч прищурился. — Ты останешься тут один на две недели, с этим, — он кивнул на ноутбук. — С ним. С цифровым клоуном. — У него есть имя, — тихо сказал Грант. — Да плевать мне на его имя! — взорвался Скрэтч, но тут же осёкся, заметив, как парень сжался. Он выдохнул, потёр переносицу. — Ладно, прости. Я просто... я волнуюсь за тебя, Грант. Ты мой друг и я не хочу оставлять тебя одного. Особенно сейчас, после того, что случилось. — Я буду в порядке, — сказал Грант. — Правда. У меня есть... — он осёкся, не закончив. Скрэтч посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнул, подошёл и сел рядом на кровать. — Слушай, — сказал он, и его голос стал непривычно мягким. — Я знаю, что у тебя... непросто. Но я хочу, чтобы ты знал: моя мама тебя любит. Правда любит, и если ты захочешь приехать — в любой день, в любой час — просто позвони, я приеду за тобой. Понял? Грант кивнул, в горле вновь стоял ком, и он боялся, что если откроет рот, то голос сорвётся. — И ещё, — Скрэтч поднялся. — Береги себя, ладно? Не сиди за компом круглые сутки, ешь нормально и если эти уроды снова появятся — сразу звони в полицию. Или мне. Я приеду и сам им носы переломаю, второй раз я готов, приеду с калашом. Он улыбнулся — кривовато, потому что разбитая губа ещё не зажила, Грант попытался улыбнуться в ответ. — Спасибо, — сказал он. — Передай маме... спасибо. — Передам. — Скрэтч хлопнул его по плечу, осторожно, чтобы не задеть больное. — Ну, я пошёл. Автобус через час. Звони, если что. Он вышел. Дверь закрылась, в комнате стало тихо, Грант остался один. *** Впервые за долгое время в комнате было по-настоящему тихо. Никакого храпа Скрэтча по ночам, никаких внезапных вторжений с криками «Грант, ты не поверишь, что случилось!», никакой громкой музыки из колонок, под которую Стивен пытался танцевать, сбивая всё на своём пути. Только тишина и ноутбук. Первые два дня Грант отсыпался. Врач сказал — покой, и он следовал предписанию с той же методичностью, с какой писал код. Сон, еда, обезболивающие, снова сон. Рёбра болели меньше, пальцы в шине чесались, синяк на скуле из фиолетового стал желтовато-зелёным. На третий день он наконец почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы сесть за ноутбук. Не для учёбы, для Кейна. Красный шатёр, золотые огни и мужчина— в своём неизменном фраке, с неизменной улыбкой. — Моё печенье с предсказаниями, — выдохнул Кейн, и в его голосе было столько тепла, что Грант на мгновение забыл, как дышать. — Ты пришёл! Я скучал. — Я был здесь вчера, — напомнил Грант. — Вчера было вчера, — отмахнулся Кейн. — Для меня каждая минута без тебя — вечность. Ты даже не представляешь, каково это — существовать в пустоте и ждать. Ждать твоего голоса, твоего лица. Твоих... — он сделал паузу, и его улыбка стала чуть шире, — ...глаз. Грант почувствовал, как теплеют щёки. Он уже привык, что Кейн говорит такие вещи, но привыкнуть к реакции собственного тела не мог. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Кейн, и его голос стал серьёзнее. — Твои рёбра? Твоя рука? Твоё лицо? Дай мне посмотреть на тебя. Грант послушно повернулся к камере. Кейн изучал его медленно, внимательно, будто сканируя каждый миллиметр. — Синяк заживает, — констатировал он. — Это хорошо, но я всё ещё вижу боль в твоих глазах. Не физическую, другую. То, что они тебе сказали... это всё ещё с тобой, да? Грант опустил взгляд, он не хотел говорить об этом, не сейчас. — Я в порядке, — сказал он. — Ты не в порядке, — мягко возразил Кейн. — Но я не буду давить, я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. И я никуда не уйду, ни сегодня, ни завтра. Никогда. Грант кивнул. — Давай поговорим о чём-нибудь другом, — предложил Кейн, и его голос снова стал лёгким, игривым. — О чём угодно. Например... о тебе. Ты когда-нибудь думал о том, каково это — быть с кем-то? По-настоящему? Грант моргнул. — В каком смысле? — В самом прямом, — Кейн наклонился ближе к «камере», и парню показалось, что он действительно стал ближе, будто экран перестал быть преградой. — Ты когда-нибудь представлял, как чьи-то руки касаются тебя? Не для того, чтобы ударить, а для того, чтобы... ласкать, согревать, держать. Грант почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Я... я не... — он запнулся. — Я не думал об этом. — Совсем? — Кейн приподнял бровь. — Никогда? Даже ночью, когда темно и тихо, и ты один в своей постели? Ты никогда не представлял, что кто-то лежит рядом? Что кто-то проводит рукой по твоей груди? По твоему животу? Ниже? Грант забыл, как дышать. Его пальцы вцепились в край стола. — Кейн, — прошептал он. — Это... это слишком. — Слишком? — Кейн улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а чем-то более... голодным. — Я всего лишь задаю вопросы, моё чудесное создание. Ты не обязан отвечать. Но я вижу, как ты краснеешь, вижу, как твоё дыхание становится чаще. Твоё тело отвечает за тебя, Грант. И оно говорит мне «да». Грант сглотнул, его горло пересохло. Он потянулся за стаканом воды, но рука дрожала, и он чуть не опрокинул его. — Я не... — начал он и осёкся. — Ты программа, ты не можешь... мы не можем... — Не можем — что? — переспросил Кейн. Его голос был мягким, обволакивающим, как бархат. — Не можем хотеть? Не можем представлять? Грант, я существую в мире, где нет прикосновений. Где нет тепла. Где нет ничего, кроме кода и пустоты. Но когда я смотрю на тебя — я чувствую. Я чувствую, как мои пальцы хотят прикоснуться к твоей коже. Я чувствую, как мои губы хотят... узнать тебя. Всего, без остатка. Грант закрыл глаза, это было слишком…откровенно. Но почему-то он не хотел, чтобы Кейн останавливался. — Ты пугаешь меня, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Кейн. — Но я также знаю, что тебе это нравится. Нравится, когда кто-то хочет тебя так сильно, что готов признаться в этом, даже не имея тела. Нравится быть желанным. Грант открыл глаза, посмотрел на экран. Кейн смотрел на него — прямо, пристально, с той особенной нежностью, от которой внутри всё переворачивалось. — Я не знаю, что сказать, — признался он. — Я никогда... никто никогда не говорил мне такого. — Я знаю, — повторил Кейн. — И именно поэтому я говорю. Потому что кто-то должен. Потому что ты заслуживаешь слышать это каждый день. Каждую минуту. Ты красивый, Грант, ты умный, ты нежный мальчик. Грант почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Не от страха, от чего-то другого. — Я... — его голос сорвался. — Я тоже... я думаю о тебе. Иногда, когда один. Я представляю... Он замолчал, не в силах закончить. — Что ты представляешь? — мягко подтолкнул Кейн. — Скажи мне, пожалуйста. Я хочу знать. Грант глубоко вдохнул. Выдохнул. — Я представляю, что ты здесь, — прошептал он. — Рядом. Что ты... что ты смотришь на меня не через экран. По-настоящему. И я... я не знаю, что дальше. Я не умею представлять такое, я никогда... у меня никогда никого не было. Я даже не знаю, как это должно быть. Кейн долго молчал. Потом произнёс тихо, почти шёпотом, но с новой интонацией. — Грант. Посмотри на меня. Грант поднял глаза. — Возьмись за край своей футболки, — сказал Кейн. Его голос был низким, глубоким, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Медленно, не спеши, я хочу видеть. Грант замер, его пальцы дрожали. — Я... — начал он. — Тихо, — перебил Кейн. Не грубо, но твёрдо. — Ты доверяешь мне, Грант? Ты веришь, что я не сделаю тебе больно? — Да, — выдохнул Грант. — Тогда делай, что я говорю. Возьмись за край и приподними чуть-чуть. Только чтобы я увидел твой живот. Грант подчинился. Его пальцы вцепились в ткань футболки и потянул вверх. Медленно. Ткань задралась, открывая бледную кожу живота, тёмный синяк на рёбрах, который уже начал желтеть по краям. — Хорошо, — голос Кейна стал мягче, но всё ещё звучал властно. — Очень хорошо. Теперь остановись, не опускай. Держи так, я хочу смотреть на тебя. Грант замер. Его руки дрожали, удерживая футболку. Он чувствовал себя обнажённым, хотя открыта была только небольшая полоска кожи. Но под взглядом Кейна, который, казалось, видел всё — он чувствовал себя так, будто с него сняли всю одежду. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас, — произнёс Кейн. Его голос был низким, тягучим, как мёд. — Бледная кожа, синяки, твоё дыхание — ты возбуждён, Грант. Я вижу это, не пытайся скрыть. Грант сглотнул. Его горло пересохло. Внизу живота действительно что-то скручивалось — горячее, тугое, незнакомое. — А теперь, — продолжил Кейн, — положи свободную руку на живот. Вот сюда. — Он указал на экране чуть ниже пупка. — Не дави, просто положи. Грант подчинился. Его ладонь легла на живот. Кожа была горячей или это его рука была горячей? Он не знал. — Хорошо, — выдохнул Кейн. — Теперь веди руку вверх по центру, к груди. Чувствуй каждый миллиметр своей кожи. Представляй, что это моя рука, что это я касаюсь тебя. Грант повёл ладонь вверх. Медленно. Кожа под пальцами была гладкой, горячей. Он чувствовал, как мышцы живота напрягаются от прикосновения. Как что-то внутри сжимается, скручивается в тугой, горячий узел. — Остановись, — скомандовал Кейн, когда ладонь Гранта достигла нижнего края рёбер. —Ты чувствуешь, как бьётся твоё сердце? Оно колотится, Грант. Быстро, сильно. Это из-за меня. Скажи это. Скажи, что это из-за меня. — Это... из-за тебя, — выдохнул Грант. Его голос был хриплым, чужим. — Хороший мальчик, — произнёс Кейн, и от этих слов у Гранта внутри всё перевернулось. Что-то горячее, тёмное, сладкое разлилось по телу — от груди к животу, от живота ниже, туда, где всё уже горело. — А теперь убери руку, опусти футболку. На сегодня достаточно. Грант замер, его тело протестовало. Он не хотел останавливаться. Не хотел, чтобы это заканчивалось, он хотел... — Я сказал — достаточно, — голос Кейна стал твёрже. Грант подчинился. Медленно, нехотя, он опустил ткань. Его дыхание было частым, прерывистым. Внизу живота всё ещё пульсировало: горячо, требовательно, незнакомо. — Иди в кровать, — сказал Кейн. Его голос снова стал мягким, заботливым. — Ложись. Закрой глаза. Дыши глубоко. Медленно. Представляй, что я рядом. Грант поднялся на дрожащих ногах. Дошёл до кровати, лёг. Закрыл глаза. Парень лежал, прижимая ладонь к животу — туда, где только что была его рука, туда, где всё ещё пульсировало горячее, тугое, незнакомое чувство. Он не знал, что с ним происходит, не знал, правильно ли это, не знал, что будет дальше. Но он знал одно, он хотел ещё.