Принц пламени

      Правитель Драконьей империи получил письмо от Чон Хосока ранним утром. Норевия в беде — но не от нечисти, не от внешнего врага, а от рук собственной расы. Королевство не справлялось.       Советник вошёл в кабинет без стука. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах стояло то самое выражение, которое говорило лишь о плохих новостях.       — Гражданская война, — произнёс, кладя на стол свиток с печатью. — Бунт перерос в открытые столкновения. Несколько провинций уже горят. Люди убивают друг друга на улицах. Драконье посольство не справляется.       Чонгук развернул свиток. Пробежал глазами по строчкам. На лице заиграли желваки.       — Я еду сам, — сказал он, откладывая письмо. — Если люди не хотят жить под драконами — пусть посмотрят мне в глаза и скажут это лично. Они визжали как резаные свиньи в прошлый раз из-за нечисти, а теперь поднимают бунт против тех, кто спас их шкуры.       Юнги кивнул. Он ожидал этого решения.       — Я соберу сопровождение. Отправляемся завтра на рассвете.       — Я еду с вами.       Голос Тэхёна прозвучал от двери. Он стоял на пороге кабинета с тем самым упрямым выражением лица, которое уже научился узнавать. Он не подслушивал — просто пришёл к мужу и услышал последние фразы.       Дракон поднял голову.       — Тэ, это не рядовая поездка. Там опасно.       — Я знаю, — переступил порог и подошёл ближе. — Но ведь я не прошусь на поле битвы. Я хочу увидеть отца. И ещё... — он помедлил, подбирая слова. — Я хочу, чтобы меня увидели. Не как бастарда, которого отослали прочь. Не как человечка на поводке у дракона. А как твоего супруга. Второго правителя. Пусть знают, что я не прячусь.       Чонгук молчал. Он смотрел на мужа — на его прямой взгляд, на гордо поднятый подбородок, на пальцы, которые чуть сжимали край рубашки, выдавая волнение, но не страх. Его лисёнок действительно вырос. Из испуганного, загнанного в угол омеги — в того, кто сам делает выбор и не отступает.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Ты едешь со мной. Но от меня ни на шаг. Понял?       Ему улыбнулись — уголками губ, тепло.       Сборы прошли быстро. Тэхён взял с собой Чимина — тот, услышав о поездке был готов раньше всех. Омега был искренне благодарен своему другу и считал, что до конца жизни перед ним в долгу. Они знали друг друга вдоль и поперёк. Видели друг друга в самых разных состояниях — и в слезах, и в отчаянии, и в редкие моменты тихого счастья. А самое главное — они всегда были рядом друг с другом в молчаливой поддержке. Без лишних слов, без громких обещаний. Просто рядом.        И Тэхён искренне хотел, чтобы его друг был так же счастлив, как он сам сейчас. Он был почти уверен, что такого жемчужного омегу, как Чимин, будет любить и оберегать советник Мин Юнги. Достаточно было увидеть, как он смотрит на Чимина — коротко, украдкой, но с той самой теплотой, которую он никогда не проявлял ни к кому другому.       На рассвете следующего дня они выехали из замка. Император — в дорожном костюме, молчаливый и сосредоточенный. Его супруг — рядом с ним, в плаще с капюшоном, но с гордо поднятой головой. Мин — чуть позади, как всегда невозмутимый. А фрейлин — в карете, потому что лететь на драконе отказался наотрез.       Перед тем как подняться в воздух, советник подошёл к Тэхёну, пока его альфа в этот момент отдавал последние распоряжения, и они на минуту остались вдвоём.       — Услышь меня пожалуйста, — сказал негромко. — Ты — второй правитель Эстериона. Не просто супруг Императора. Не просто омега. Ты равен ему. Когда мы прибудем в Норевию, на тебя будут смотреть. Тебе нельзя бояться. Нельзя показывать, что тебя можно сломать.       Он помолчал и добавил уже мягче:       — Ты уже не тот испуганный принц, которого мы привезли полгода назад. Ты — пара дракона. Ты сильнее, чем думаешь. И я искренне горжусь тобой, как младшим братом, что ты не потерял себя.       Тэхён смотрел на него. В груди разливалось странное чувство — благодарность, смешанная с решимостью. Он впервые за долгое время посмотрел на советника не как на правую руку мужа — а как на человека, которому действительно не всё равно.       — Спасибо, Юнги, — сказал он тихо, впервые обратившись по имени.       Мин кивнул и вернулся к своему обычному, невозмутимому выражению лица.       Чонгук подошёл, когда они уже заканчивали разговор. Он взял мужа за руку, переплёл их пальцы и посмотрел на советника.       — Всё готово. Вылетаем.       Через несколько минут огромный чёрный дракон поднялся в воздух, унося на спине омегу. За ним следовали драконы поменьше — сопровождение. В карете, запряжённой двумя гнедыми драконами, летел Чимин.        Впереди была Норевия. Опасность. Война. Но Тэхён, прижимаясь к тёплой чешуе мужа, чувствовал странное спокойствие. Он возвращался домой — и в то же время ехал в совершенно новый мир. Мир, в котором он больше не был жертвой. И он был готов.

***

      Норевия встретила их не так, как в прошлый раз. Тогда небо было затянуто серыми облаками, ветер тянул сырость и холод, а город жил своей жизнью — шумной, ярмарочной, не подозревающей о том, что за его стенами вот-вот разразится война с нечистью. Теперь всё было иначе.       Драконы снизились над предместьями, и Тэхён увидел дым. Чёрные столбы поднимались над несколькими кварталами — где-то горели леса, где-то — жилые дома. Улицы, которые он помнил полными людей, теперь были пустынными. Только редкие фигуры в плащах жались к стенам, да вооружённые патрули — люди и драконы в человеческой ипостаси — проходили по мостовым, проверяя каждый переулок.       Чонгук, всё ещё в драконьей форме, издал низкий, рокочущий звук. Они пошли на снижение.       Замок Хосока возвышался над городом — всё такой же величественный, с высокими башнями и каменными стенами, но теперь вокруг него был разбит военный лагерь. Палатки, костры, часовые. Драконы, люди из гвардии — все смешались, объединённые одной угрозой.       Чон приземлился во внутреннем дворе. Тэхён соскользнул с его спины, и в тот же миг дракон начал меняться — чешуя бледнела, втягивалась, тело обретало человеческие очертания. Через несколько мгновений перед ним стоял муж.        — Ты в порядке?        — Да. В полном.       Карета с Чимином прибудет позже — гнедые драконы не могли развить такую же скорость из-за безопасности, и их ожидали к вечеру. А пока Тэхён шагнул вперёд, к дверям замка, из которых уже выходили люди.       Первым он увидел отца. Чон Хосок изменился. Постарел? Нет — скорее, осунулся. Под глазами залегли тени, в волосах прибавилось седины, плечи, всегда расправленные по-королевски, теперь казались тяжелее, словно он нёс на себе не только корону, но и весь груз войны. Но когда он увидел своего ребёнка, его лицо осветилось той самой мягкостью, которую омега помнил с детства.       — Тэтэ, — выдохнул и шагнул вперёд, заключая сына в тёплые, родные объятия.       Сын замер на мгновение, а потом обнял в ответ — крепко, как никогда раньше. Он вдруг понял, что скучал. По-настоящему. Несмотря ни на что.       — Ты вернулся, — прошептал Хосок, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в его лицо. — И ты... ты выглядишь иначе. Счастливым.       — Так и есть, отец, — ответил Тэхён. — Правда.       Хосок перевёл взгляд на Чонгука. Поклонился — не как король Императору, а как отец мужу своего сына.       — Спасибо, что привёз его.       Кивок.       К ним уже спешила няня — та самая, что знала голубоглазого омегу с пелёнок. Глаза её блестели от слёз, а руки дрожали, когда она сжимала его ладони.       — Мой мальчик, — повторяла снова и снова. — Мой хороший мальчик. Ты вернулся. Ты живой. Ты такой красивый.       И Тэхён, который давно уже не был мальчиком, вдруг почувствовал себя ребёнком — тем самым, которого она утешала после ночных кошмаров, которому приносила тёплое молоко и рассказывала сказки.       — Я в порядке, милая. Самое честное слово.       Он обнял её и позволил себе несколько мгновений просто быть. Просто чувствовать. Просто помнить.       Позже, когда все формальности были соблюдены и гости размещены, Тэхён поднялся на одну из смотровых башен замка. Император остался внизу — обсуждать с Хосоком и Юнги расстановку сил, планы обороны и дальнейшие действия. Омега же хотел увидеть город.       То, что он увидел, заставило его замереть. За стенами замка творился ужас. Огонь пожирал целые улицы. Крики доносились даже сюда — не боевые, не воинственные, а полные боли и отчаяния. Люди бежали, волоча за собой детей и скудный скарб. Где-то горел рынок — тот самый, где когда-то Чонгук впервые услышал сплетни о принце. Где-то военные пытались разнять толпу. Где-то выносили раненых из-под завалов.       Это была не война. Это была вакханалия. Гражданская бойня, в которой свои убивали своих. Тэхён стоял на башне, вцепившись в каменное ограждение, и смотрел. Холодный ветер трепал его волосы, но он не чувствовал холода. Только пустоту. Только вопросы, которые бились в висках и на которые он не знал ответа.       Чон нашёл его там. Подошёл неслышно, встал позади и обнял со спины, положив подбородок на макушку.       — Ты зачем сюда поднялся?       — Хотела увидеть, — в ответ. — Чтобы понять.       — И как?       — Безуспешно, — омега помялся, повернувшись насколько это возможно в кольце рук, и поднял глаза на супруга. Но через мгновение мягко выбрался из объятий, чтобы встать лицом к лицу. Ему нужно было видеть его глаза.        — Допустим, что Драконья империя согласилась бы на союз с условием, что вы, драконы, оккупируете человеческие земли, власть — и только так помогли бы отцу. Но ты же так не сделал. Ты предложил наиболее выгодный вариант для немагических существ. И за это время экономика стала расти на глазах, появилось много нового, что людям даже и не снилось. Никто никого не прессует, не обязывает, не заставляет. Но почему тогда началась вся эта бойня? Гибнут дети, пожилые...       Он осёкся, не в силах продолжать. А потом тихо добавил, глядя куда-то в сторону горящего рынка:       — Мне больно видеть эти места такими. Разрушенными. Раньше я обожал гулять. Сбегал из замка, когда удавалось, и просто бродил по улицам. Рассматривал детали — резные ставни на окнах, старые вывески, цветы в горшках. Чувствовал запахи — свежего хлеба, трав, дождя на камнях. А теперь... теперь здесь только дым и гарь. Страх.       Чонгук помолчал. В глазах мелькнуло то самое выражение — когда дракон внутри него вспоминал что-то очень важное. Он усмехнулся — хитро, по-мальчишески.       — Погоди, — протянул, склонив голову к плечу. — Ты сбегал из дворца? Из королевского замка, где стража на каждом углу? И как же тебе это удавалось?       Тэхён моргнул и чуть покраснел.       — Ну... были способы.       — Какие, например? — прищурился, явно наслаждаясь. — Удиви меня.       Щёки омеги залились румянцем.       — Это был сложный механизм. И вообще, не смейся!       — Сложный механизм! — над ним уже откровенно хохотали. — О, Боги, лисёнок...       — Не стесняйся, любовь моя. Я собственными ушами слышал твоё неудачное приземление. Был глухой грохот. «Ой мамочка!» — кажется, так ты сказал.       Тэхён замер. Краска залила его щёки до самых ушей.       — Ты... ты это видел?!       — А Юнги, помнится, заметил, что омега-то не из робкого десятка — простынку к простынке привязал и сиганул, — продолжил Чонгук, откровенно наслаждаясь его смущением.       — Я ударился попой, — простонал он, спрятав лицо в ладонях. — Очень сильно. И ты всё это время знал?!       — Знал, — сиял дракон. — И ни разу не пожалел, что увидел. Это было самое очаровательное падение в истории драконьей разведки.       — Я тебя ненавижу, — пробормотали в ответ.       — Нет, не ненавидишь, — Чонгук мягко отвёл его руки от лица и поцеловал в лоб. — Ты меня любишь. И я тебя люблю. Даже твою многострадальную попу.       Тэхён фыркнул, но уголки его губ уже дрожали от смеха. А потом он всё-таки рассмеялся — тихо, но искренне. И старший смеялся вместе с ним.       А потом Император притянул его к себе — крепко, но бережно — и поцеловал в висок.       — Мы остановим это, лисёнок. Обещаю тебе.       Тэхён уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза. Ему было страшно. Но рядом с этим мужчиной, в его руках, страх отступал. Не исчезал — но становился терпимым. Таким, с которым можно жить и бороться дальше.       — Я люблю тебя, — прошептал он, всё ещё пряча лицо.       — Я тоже тебя люблю. И мы всё восстановим. Вместе.       И впервые за этот долгий, страшный день улыбнулся — по-настоящему.

***

      На следующее утро Чон Чонгук собрал народ. Глашатаи прошли по всем уцелевшим кварталам, по лагерям беженцев, по временным убежищам. Император Драконьей империи и король Норевии будут говорить. Явка обязательна.       Главная площадь перед замком Хосока была забита до отказа. Тысячи лиц. Грязных, уставших, злых, испуганных. Кто-то пришёл с детьми на руках. Кто-то — с перевязанными ранами. Кто-то — с пустыми глазами, в которых уже не было ни страха, ни надежды. Но были и другие. В задних рядах, в тени переулков, стояли те, чьи лица не были испуганы. Они были злы. Их глаза горели тем самым огнём, который пожирал улицы Норевии.       Дракон вышел вперёд. Без императорских регалий — в простом тёмном костюме, но с той самой осанкой, которая не нуждалась в украшениях. Толпа затихла. Не из уважения — из инстинкта. Так затихает лес, когда в нём появляется хищник.       — Вы боитесь, — произнёс он.        Голос его разнёсся над площадью — негромкий, но достигающий каждого уха. — Вы боитесь войны.        — Боитесь огня. Боитесь друг друга. Вы боитесь нас — драконов. Это нормально. Страх — это инстинкт. Но страх не оправдывает того, что вы сделали.       Он обвёл толпу взглядом.       — Вы умоляли нас о помощи. Вы стояли на коленях, когда нечисть рвала ваши границы, когда ваши солдаты гибли, когда ваши города горели. Мы пришли. Мы защитили вас. Мы заключили союз — не как захватчики, а как союзники. Мы дали вам торговлю, магию, защиту. Мы дали вам мир. И что вы сделали с этим миром?       Тишина. Тяжёлая, звенящая.       — Вы подняли бунт. Вы убивали друг друга на улицах. Вы жгли свои же дома. Вы обезумели.       И в этот момент из толпы раздался выкрик.       — Ты нам не король!       Чонгук замер. Медленно, очень медленно повернул голову в сторону голоса. Толпа расступилась, обнажая кричавшего — мужчину средних лет, в грязной одежде, с безумными глазами. Рядом с ним стояли ещё несколько — с таким же выражением лиц.       — Ты дракон! Ты пришёл поработить нас! Ты думаешь, мы не видим?! Твои солдаты ходят по нашим улицам, твои маги творят что хотят, а ты говоришь о защите?! Ложь! Всё ложь!       — Мы не будем жить под драконами! Лучше смерть, чем рабство!       — Пусть убираются обратно в свои горы!       Чонгук слушал. Его лицо оставалось спокойным, но глаза начали меняться. Золото — не человеческое, драконье — медленно заливало радужку. Воздух вокруг него задрожал. Тэхён, стоявший на возвышении, почувствовал, как волосы на руках встают дыбом. Он знал это ощущение. Так бывало, когда Чонгук был в ярости — не человеческой, а той, древней, драконьей.       — Вы хотите правды? — голос прозвучал низко, с рычащими нотками, и площадь замерла. — Вы её получите.       Он шагнул вперёд — прямо в толпу. Люди шарахнулись в стороны, освобождая проход. Подошёл к кричавшему мужчине. Тот попытался отступить, но ноги не слушались — драконья аура давила, пригвождала к месту.       — Ты говоришь о рабстве? — Чонгук смотрел на него сверху вниз. — Ты, который жёг дома своих соседей? Ты, который мародёрствовал, пока твои сограждане истекали кровью? Ты смеешь говорить мне о порабощении?       Мужчина открыл рот, но не смог издать ни звука.       — Я спас ваше королевство, — продолжил, и голос его становился всё ниже, всё опаснее. — Я дал вам защиту, которой у вас никогда не было. Я дал вам магию, которая исцеляет ваши болезни. Я дал вам торговлю, которая подняла вашу экономику из руин. И что вы сделали в ответ? Вы подняли бунт. Вы убивали друг друга. Вы жгли свои дома и кричали, что это мы — захватчики.       Он повысил голос:       — Вы хотите свободы от драконов?! Вы её получите! Все, кто участвовал в поджогах, убийствах и мародёрстве, будут найдены и заключены под стражу! Все, кто поднял оружие на своих сограждан, ответят перед законом! Все, кто посмел ударить в спину тем, кто спас их жизни, пожалеют о том дне, когда родились!       Его глаза вспыхнули — не золотом, а пламенем. Воздух вокруг него нагрелся так, что толпа отшатнулась. Несколько человек в задних рядах — те самые, с горящими злыми глазами — вдруг закричали. Не от страха — от боли. Их одежда начала дымиться, а кожа — краснеть, словно от невидимого огня.       — Вы думаете, что драконы — это крылья и когти? — Чонгук обвёл толпу взглядом, и те, на ком загоралась одежда, рухнули на колени. — Вы думаете, что мы — просто большие ящерицы, которых можно перехитрить? Вы ошибаетесь. Мы — сила, которую вы не способны понять. Но я даю вам шанс. Последний шанс.       Он указал на горящих — не пламенем, а магией, которая не убивала, но причиняла невыносимую боль.       — Смотрите на них. Это они подбили вас на бунт. Это они обещали вам свободу, пока сами прятались за вашими спинами.       Пламя вокруг зачинщиков вспыхнуло ярче, и они закричали громче — но не сгорели. Магия Императора не убивала без нужды. Она метила. Клеймила. Чтобы каждый знал: вот те, кто принёс войну в Норевию.       Чонгук повернулся к толпе. Его глаза всё ещё горели, но голос стал тише — и от этого ещё страшнее.       — Те, кто невиновен, получат защиту. Еду. Кров. Мы эвакуируем омег, детей, стариков в безопасные районы. Драконьи маги будут работать вместе с вашими лекарями. Мы восстановим то, что вы разрушили. Но запомните этот день. Запомните, что бывает с теми, кто поднимает руку на своих защитников. Запомните — и никогда не повторяйте этой ошибки.       Он замолчал. Тишина над площадью была абсолютной. Даже дети перестали плакать.       — Всё, — произнёс Чонгук. — Идите. И помните.       Толпа начала расходиться — медленно, молча, словно оглушённая. Зачинщиков, всё ещё стонущих от боли, уводили стражники. Тэхён смотрел на всё это, и его сердце колотилось где-то в горле.       Он видел своего мужа разным. Нежным, смешливым, яростным, испуганным, страстным. Но таким — беспощадным, древним, по-настоящему драконьим — он не видел его никогда. И это пугало. Но в то же время — вызывало что-то ещё. Гордость? Да. Потому что этот дракон был его мужем. Его парой. И он был справедлив.       В тот же день началась работа. Драконьи отряды совместно с королевской гвардией прочёсывали улицы. Виновных задерживали, невиновных эвакуировали. Маги разворачивали полевые лазареты. Юнги координировал всё с точностью, от которой даже Хосок, казалось, был впечатлён.       Норевия ещё дымилась. Но впервые за долгое время появилась надежда — не на чудо, а на порядок. Жёсткий, драконий, но справедливый.

***

      Первый совместный ужин в королевском дворце Норевии был назначен на вечер того же дня.       Тэхён готовился к нему тщательнее, чем обычно. Раньше ему было абсолютно плевать, в чём он сядет за один стол с королевской четой. Порой он даже отказывался и не спускался на совместный приём пищи — сказывалось прохладное, а иногда и вовсе наплевательское отношение к нему. Его присутствие никогда не было обязательным, и он пользовался этим, прячась в своей комнате. Ему больше нравилось ужинать на балконе с Чимином, расположившись на холодном кафеле балкона в тёплые летние дни и перед камином на паркете в холодные зимние. Они ужинали с удовольствием в компании друг друга, рассказывая об увиденном и услышанном за целый день. Бывало даже, когда совместные трапезы превращались в не прекращаемый хохот.       Сейчас всё было иначе.       Он должен был выглядеть с иголочки, и ему хотелось выглядеть безупречно. Он — супруг правителя той расы, которая оберегает, ценит и возводит на пьедестал своих любимых. Не потому что хотел произвести впечатление — потому что знал: этот ужин будет испытанием. За столом соберутся все. Отец. Его супруг. Чонгук. Юнги. И он сам. И это будет не просто трапеза — это будет поле битвы. Вежливое, чинное, с салфетками и серебряными приборами, но поле битвы.       Если бы в самом-самом начале ему сказали бы, что после замужества, вернувшись в отчий дворец, ему захочется вернуться обратно — в Драконью империю, в место, которое сейчас он с теплом в груди называет домом, — то ещё незамужний Тэхён никогда не поверил бы данным словам.       — Ты волнуешься, — Чонгук стоял у зеркала, застёгивая манжеты, и смотрел на отражение мужа.       — Немного, — признался, поправляя воротник.       Он выбрал одеяние глубокого изумрудного цвета — сдержанное, но элегантное, с тонкой вышивкой по краям.       Дракон был в восторге от своей пары. Ему бы хотелось наплевать на все рамки приличия, остаться в гостевых покоях и любить, любить, любить своего омегу. Чтобы все знали, кому принадлежит омега. Чтобы все понимали, знали и убедились в его одержимости своим маленьким супругом.       Метка Тэхёна на шее завибрировала — и он почувствовал, как феромоны старшего сгущаются.       Тяжёлые, обволакивающие, полные желания. Он почувствовал желание старшего. Любовь старшего. Это настигло его врасплох. Но ему дико нравилось, что дракон никогда не скрывает своего желания, своей любви, своих чувств от него. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Тэхён молча подошёл к мужу, обвил руками его шею и поцеловал. Они ласкали губы друг друга, дышали друг другом, трогали друг друга, стонали в унисон. И на мгновение весь мир — война, ужин, тревога — исчез. Остались только они.       Но ужин не ждал.       Столовая королевского дворца почти не изменилась с тех пор, как голубоглазый принц покинул её. Те же высокие своды, те же гобелены на стенах, те же канделябры с восковыми свечами. Но теперь во главе стола сидел не только Хосок. Рядом с ним, на равных, расположился Чонгук. И это было знаком — для всех присутствующих. Империя здесь. И она не уйдёт.       Тэхён сел рядом с мужем. По правую руку от него — Юнги, невозмутимый, как статуя. Напротив — супруг Хосока.       Он почти не изменился. Та же холодная вежливость, тот же оценивающий взгляд, те же тонкие губы, поджатые в вечной полуулыбке, которая никогда не достигала глаз. Когда-то, в детстве,  боялся этого взгляда. Он научился прятаться от него, уходить в тень, не попадаться на глаза. Но сейчас — сейчас он сидел напротив, смотрел прямо и не отводил глаз.       Супруг Хосока смотрел на него — и не мог понять.       Он не привык к тому, что Тэхён больше не молчит. Раньше бастард прятался. Уходил в тень. Терпел. А теперь — сидит напротив, смотрит прямо, и его губы трогает лёгкая, уверенная улыбка. Это бесило.       Он не привык к тому, что за младшим ухаживает сам Император-дракон. Чонгук — не просто муж, не просто политический союзник. Он смотрел на Тэхёна с обожанием. Наливал ему вино, касался его руки, наклонялся к уху что-то шепнуть. И Тэхён — этот проклятый бастард! — улыбался, отвечал ему тем же. Это было невыносимо.       Он надеялся, что Тэхён зачахнет. Думал, что драконий мир сломает его. Что он не выдержит, угаснет, исчезнет, сгинет. Но нет. Он вернулся. Ещё красивее. Ещё увереннее. Ещё сильнее. И он посмел явиться сюда, в королевский дворец, как ни в чём не бывало. Посмел сидеть за этим столом. Посмел быть счастливым.       Первые блюда подали в тишине. Разговор за столом был натянутым, как струна: Хосок говорил о восстановлении города, Чонгук — о размещении драконьих патрулей, Юнги — о логистике. Голубоглазый молчал. Его Высочество тоже.       А потом началось.       — Ты изменился, Тэхён, — произнёс он, не поднимая глаз от тарелки. Голос был ровным, почти ласковым, но в нём звенел тот самый лёд, который омега помнил слишком хорошо. — Раньше ты был тише. Скромнее. А теперь...       На него подняли глаза.        — Вы хотите сказать что-то конкретное? Или это просто наблюдение? — он не стал прятаться за непониманием происходящего. Наоборот, сразу включился в разговор, но сделал это так же мягко, в своём стиле.       За столом стало тихо. Король напрягся. Чонгук не шевелился, но Тэхён чувствовал, как его аура едва заметно завибрировала — дракон внутри был настороже.       — Наблюдение, — Его Высочество улыбнулся уголками губ. — Просто наблюдение. Хотя, признаться, я удивился, как быстро ты освоился в новом статусе. Ребёнок, который всегда прятался по углам, стал вторым правителем могущественной империи. Должно быть, ты очень старался.       Слово повисло в воздухе. «Старался». Не «работал», не «учился», не «заслужил». «Старался». С грязным, липким намёком, который не требовал расшифровки. Тэхён почувствовал, как внутри что-то закипает. Но он не взорвался. Не закричал. Не начал оправдываться. Он просто откинулся на спинку стула, взял свой бокал и посмотрел на мужа отца — прямо, спокойно, с той самой сталью, которой научился у Императора.       — Вы правы. Я действительно старался, но старался совершенно в другом направлении. Старался узнать, выучить, понять и принять устройство драконьего мира. Старался лучше учиться и правильно вести себя в статусе супруга Правителя драконов, будучи обычным человечком, чтобы Вы, папенька, — впервые за всю свою жизнь он специально, с нажимом, назвал отчима таким образом; раньше он обходился и без этого обращения, — жили вместе с моими братьями в спокойствии и мире Норевии и продолжали наслаждаться светской жизнью.       Старший омега побледнел. Его пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что стекло едва не треснуло. Но Тэхён не позволил проронить ни слова.       — А ещё позволю себе напомнить Вам, что так же, будучи здесь, в королевском дворце, совершенно никому не мешая своим присутствием, своим существованием, не пытаясь вставить кому-то палки в колёса, как это делали мне, я только старался выжить в этом дворце, когда каждый второй шептался за моей спиной. Старался не сломаться, когда меня называли грязью. Старался оберегать свою честь и достоинство, когда меня оскверняли совершенно без повода.       Вылил всё, о чём думал, своим мягким голосом, словно рассказывал о том, как прошёл его день. У него не дрогнул ни единый мускул на лице. Он оставался таким же по-своему прекрасным.       — Ты забываешься! Ты...       — Замолчи.       Это произнёс Хосок.       Он вдруг поднял голову. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь.       — Ты не будешь говорить с моим сыном в таком тоне. Никогда больше.       Его Высочество замер. Лицо исказилось — на мгновение, но достаточно, чтобы все за столом увидели: за этим лицом прячется что-то ещё. Что-то тёмное, что-то, что не имело права находиться в этом дворце. Но Тэхён этого не заметил. Он смотрел только на отца.       — Ты... ты защищаешь его? После всего, что он...       — Он мой сын, — перебил Хосок. — И я уже однажды не смог его защитить. Больше этого не повторится.       Повисла тишина. Тяжёлая, звенящая.       Тэхён смотрел на отца. В горле стоял ком. Он ждал этих слов всю жизнь. И вот они прозвучали. Не в уединённой беседе, не в письме — здесь, за столом, при свидетелях. Отец выбрал его. Впервые — по-настоящему выбрал.       Старший омега медленно поднялся. Его лицо было бледным, губы дрожали. Он обвёл взглядом сидящих за столом — Чонгука, чьи глаза уже отливали золотом, Юнги, который держал руку на рукояти невидимого оружия, Хосока, который смотрел на него с холодным, беспощадным осуждением, и Тэхёна — который больше не был жертвой. Развернулся и вышел — почти выбежал — из столовой.       Тишина.       Тэхён медленно выдохнул. Чонгук накрыл его руку своей — тёплой, надёжной.       — Всё хорошо? — спросил он тихо.       — Да, — Тэхён кивнул. — Кажется, да.       Хосок всё ещё стоял. Его плечи дрожали, но лицо было спокойным. Он посмотрел на сына — долго, внимательно, с той самой мягкостью, которую так долго прятал.       — Прости меня, — сказал он. — За всё. За то, что не защищал тебя раньше. За то, что молчал.       И впервые за долгие годы между ними не было ни стен, ни теней, ни недосказанности.       Позже, когда они вернулись в свои покои, Чонгук сел на край постели и притянул Тэхёна к себе.       — Знаешь, — сказал он задумчиво, — мне показалось, что твой отчим был... странным. Не просто злым. Что-то в его глазах было. Что-то тёмное.       Тэхён поднял голову.       — Ты что-то почувствовал?       — Не знаю, — Чонгук покачал головой. — Пока не знаю. Но я буду следить за ним. И ты держись от него подальше.       Тэхён кивнул и прижался к мужу. Ему было тревожно. Но рядом с этим мужчиной, в его руках, тревога отступала.

***

      Дни после рокового ужина проходили в затишье. Тэхён старался не думать о случившемся. Он избегал отчима по просьбе мужа. Если бы не Чонгук, он бы не стал ни от кого убегать. С него хватит. Ему хотелось возмездия. И, может быть, вступить ещё в пару перепалок. Ни с того ни с сего, внутренне, он стал чувствовать превосходство над Его Высочеством. Ему хотелось, чтобы все расплатились за ту боль, которую причинили невинному ребёнку.       Замок шептался очередной раз. Главная сплетня дворца теперь заключалась в том, что потерявший голову от власти под покровительством драконов бывший принц забыл о своих истоках и хамит самому Его Высочеству, который якобы заменил ему матушку.       Ложь. Ложь. Ложь.       — Какой стыд!       — Позор!       — Мы должны молчать, иначе драконы испепелят нас...       Тэхён старался не слушать. Он убеждал себя, что весь этот бред не стоит и грамма его переживаний. Он проводил время с няней. Они сидели в его старых покоях, пили чай, и няня расспрашивала о жизни в новом для него месте. Не обижают ли его? Всё ли с ним хорошо? Не тиранит ли его муж? Она искренне переживала за своего голубоглазого мальчика. Ей искренне хотелось хорошей жизни для него.       Тэхён рассказывал, иногда смеялся, стеснялся, краснел, когда няня, убедившись, что с принцем всё хорошо, стала раздавать советы для семейной жизни. Он слушал её с теплотой, которой сам от себя не ожидал. Раньше он бы отмахнулся, спрятался за вежливостью. Теперь — впитывал каждое слово. Потому что няня была единственным человеком в этом замке, который любил его просто так. Всегда. С самого начала.       Всё это время Император пропадал в кабинете Хосока с утра до ночи. Они с Юнги разрабатывали план подавления оставшихся очагов бунта, координировали эвакуацию, распределяли ресурсы. Тэхён понимал: муж занят. Королевство требовало его внимания. Он не обижался. Ему просто было немного одиноко.       Однажды вечером, когда Чонгук снова задержался на совещании, Тэхён решил прогуляться в библиотеку. Ту самую, где когда-то прятался в детстве.       Он улыбнулся своим мыслям и толкнул тяжёлую дверь. В библиотеке было тихо. Пахло старыми книгами, воском и деревом. Высокие стеллажи уходили в полумрак, и только несколько светильников горели над читальными столами. Тэхён прошёл вдоль знакомых полок, провёл пальцами по корешкам и вдруг замер.       В дальнем углу, у окна, стоял супруг Хосока.       Он не читал. Он не двигался. Он просто стоял и смотрел на Тэхёна с обезумевшей улыбкой.        —Тэхён, — произнёс он. Голос его был странным — не злым, не язвительным, а каким-то пустым. Словно кто-то другой говорил через него. — Как я рад тебя видеть. Без твоего дракона. Без охраны. Так удобно.       Тэхён отступил на шаг. Что-то было не так. Сильно не так. Он вспомнил тот запах. Тот самый — неуловимый, незнакомый, который почувствовал на пару секунд и тут же забыл. Запах, который шёл от чистого листа. Теперь этот запах исходил от отчима. Вернее, от того, кто прятался внутри него.       Он не успел даже открыть рот, чтобы позвать на помощь. Сзади кто-то схватил его — грубо, сильно — зажал рот ладонью. Он дёрнулся, попытался вырваться, но хватка была железной.       — Ты что возомнил себе, сын шлюхи? — прошипел отчим, приближаясь к нему. — Раз стал подстилкой драконов, значит, и рот свой свободно сможешь раскрывать? Ты-ы-ы, голубоглазая ведьма-а-а...       И в этот момент Тэхён понял: письмо было неким предупреждением...       Он почувствовал, как в нос ударил резкий, приторный запах — и мир поплыл. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, — глаза отчима. В них больше не было ничего человеческого. Только тьма. Только чужая, древняя, голодная тьма.         Чонгук почувствовал это через метку. Он был в кабинете Хосока, склонившись над картой, когда острая, как удар ножа, боль пронзила его грудь. Не его боль — Тэхёна. Его страх. Его ужас. А потом — тишина. Глухая, мёртвая тишина.       Он замер. Юнги что-то говорил, но Чонгук уже не слышал. Он прижал ладонь к метке на груди — туда, где только что пульсировала связь с его парой, — и не почувствовал ничего. Пустота. Словно омеги никогда не существовало.       — Чонгук? — голос Короля донёсся откуда-то издалека.       Дракон не ответил. Он развернулся и побежал.       Он пронёсся через коридоры, через залы, через галереи — туда, куда вела его интуиция. Библиотека. Дверь распахнута настежь. Никого.       Чонгук стоял посреди пустой библиотеки и тяжело дышал. Его глаза горели золотом. Пальцы дрожали. Метка молчала.       — Тэхён, — позвал он.       Никто не ответил.       Сзади уже были Юнги и Хосок. Советник быстро оценил обстановку, бросил несколько коротких приказов — замок оцепить, начать поиски, опросить слуг, — но Чонгук не слышал его. Он смотрел на то место, где последний раз чувствовал своего мужа, и внутри него разгорался ад.       Его дракон внутри взревел. Не рыком — воем. Яростным, отчаянным, полным боли. Стены библиотеки дрогнули. Книги посыпались с полок. Чонгук начал меняться — не контролируя, не сдерживаясь. Чешуя, когти, крылья — всё рвалось наружу, требуя найти, спасти, разорвать.       — Чонгук! — Юнги схватил его за плечо — единственный, кто не боялся подойти, когда Император терял контроль. — Остановись. Ты разнесёшь замок. Мы найдём его. Найдём. Но для этого мне нужен ты — собранный, а не обезумевший дракон.

***

      Тэхён очнулся от холода. Он лежал на каменном полу. Всё тело болело, голова кружилась, во рту было горько и сухо. Он попытался пошевелиться — и застонал. Запястья были содраны, на щеке саднила царапина, а в груди... в груди была пустота. Там, где всегда пульсировала метка, где он всегда чувствовал Чонгука, — теперь не было ничего.       — Чонгук? — прошептал он.       Безответно.       Он сел — медленно, превозмогая боль, — и огляделся. Пещера. Грубые каменные стены, низкий свод, влажный воздух, пропитанный солью. И звук. Давний, непрерывный, ритмичный — шум океана.       Он подполз к краю и замер. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась вода. Дикая, тёмная, бесконечная. Волны разбивались об острые скалы далеко внизу — так далеко, что брызги не долетали. А вокруг — только небо, скалы и пустота.       Он был в пещере, затерянной где-то посреди океана. Один. Без связи. Без надежды.       Тэхён прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза. Он не заплакал. Пока нет. Вместо этого он заставил себя думать.       Чонгук найдёт его. Обязательно. Он чувствует его через метку. Но метка молчала. И это было страшнее всего.

***

      Император не спал трое суток. Он не мог. Каждый раз, закрывая глаза, он видел лицо мужа — не испуганное, не страдающее, а такое, каким оно было в последний раз: спокойное, с лёгкой улыбкой. «Я люблю тебя», — сказал он тогда. Эта фраза теперь звенела в его голове как приговор.       Метка молчала. Не просто молчала — её не было. Совсем. Ни тепла, ни пульсации, ни привычного ощущения, что где-то на другом конце невидимой нити бьётся сердце его пары. Пустота. Глухая, мёртвая, абсолютная. Словно Тэхёна никогда не существовало. Словно его вырезали из мироздания.       Он прижимал ладонь к груди — туда, где под тканью белела метка, — и не чувствовал ничего. Иногда, в редкие моменты, ему казалось, что он ощущает отголосок — не тепло, скорее тень тепла. Но проходила секунда, и тень исчезала. Он говорил себе, что это надежда. Он боялся, что это безумие.       Дракон внутри него выл. Непрерывно. Глухо. На грани слышимости — но Чонгук слышал. Его вторая ипостась металась, царапала грудную клетку изнутри, требовала найти, спасти, разорвать. Она не умерла — и это было единственным, что удерживало Чонгука на краю.        Если бы Тэхён действительно погиб, дракон бы разорвал его изнутри. Так говорили древние. Так говорил Хранитель. Пока дракон жив — жива и его пара. Но легче от этого не становилось. Потому что метка молчала.       Юнги держался рядом. Он не говорил пустых утешений. Не обещал, что всё наладится. Он просто работал. Координировал поиски, допрашивал слуг, прочёсывал окрестности замка. И каждый раз, возвращаясь, повторял одно и то же:       — Он жив. Я уверен. Это похищение. Тот, кто это сделал, хочет, чтобы ты поверил в его смерть. Не дай им этого.       Чонгук слушал. Но верить становилось всё труднее.       Прошла неделя. Метка не отозвалась ни разу.       Чонгук начал меняться. Не как дракон — как человек. Он стал тише. Собраннее. Он перестал кричать, перестал крушить стены, перестал бросаться на слуг. Вся ярость ушла внутрь, свернулась там холодным, расчётливым огнём. Те, кто знал его давно, говорили: это страшнее любых вспышек. Когда дракон затихает — значит, он готовится к удару.       Он ел через силу. Спал урывками, в кресле, не раздеваясь. Карта Норевии и окрестных земель была разложена на столе, испещрённая пометками. Каждое ущелье, каждая пещера, каждая заброшенная шахта — всё было проверено. И всё было пусто.       Где-то к концу второй недели Хосок, бледный и постаревший ещё на десяток лет, спросил:       — Ты ещё веришь, что он жив?       Чонгук поднял на него глаза. В них не было ни гнева, ни боли. Только пустота — та самая, что поселилась в его груди вместо метки.       — Я знаю, что он жив, — ответил он. — Если бы он умер, я бы умер вместе с ним.       Хосок кивнул. Но в его глазах тоже была пустота.       А где-то далеко, в пещере над океаном, Тэхён прижимался к холодной стене и чувствовал то же самое. Метка молчала. Уже две недели. Уже целую вечность. Он больше не плакал — сил не было. Он просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел в темноту. Иногда ему казалось, что он слышит голос Чонгука — далёкий, неразборчивый, как эхо. Но это были лишь волны.       Не знал, ищут ли его. Не знал, сколько ещё продержится. И в этом неведении было самое страшное.

***

      Война началась поздно ночью.        Никто не ждал её. Ни дозорные на стенах замка, ни солдаты в лагерях, ни драконы, патрулировавшие небо. Люди уже начали верить, что худшее позади. Что бунт подавлен. Что зачинщики наказаны. Что нечисть, о которой шептались в тёмных углах, — всего лишь страшная сказка.       Они ошибались.       Первыми разорвались границы. Не те, что на картах — не линии между провинциями, не пограничные заставы. Разорвалась сама ткань реальности, отделявшая мир живых от мира мёртвых, мир людей от царства тьмы. Никто не знал, как это произошло. В ту ночь никто не думал о причинах. Все просто пытались выжить.       Границы рвались, как гнилая ткань. Небо над Норевией вспыхнуло багровым, а потом почернело — и из этой черноты хлынула нечисть. Тысячи, десятки тысяч тварей. Они не шли строем, не летели клиньями. Они лезли из разломов в земле, из стен домов, из воздуха. Сам мир кричал от боли, исторгая из себя тех, кого не должен был впускать.       Первые минуты были хаосом. Солдаты хватались за оружие, не понимая, куда бить. Драконы взмывали в небо, но твари атаковали отовсюду. Огонь смешивался с кровью, крики — с воем нечисти.       Император обратился в первые же мгновения. Его драконья форма — огромная, пылающая — взвилась над внутренним двором и обрушила на наступающих стену пламени. Он дрался, не щадя себя. Каждый удар, каждый выдох огня был криком: «Где он?! Где мой омега?!».       Но Тэхёна не было. Ни среди живых, ни среди мёртвых. Только пепел. Только пустота.       К утру замок устоял. Но город вокруг превратился в руины. Улицы были завалены телами. Всё горело. А нечисть всё прибывала.       Началась эвакуация. Всех, кого можно было спасти грузили на драконов и отправляли в Эстерион. Драконья империя открыла порталы и приняла человеческие караваны. Тысячи, десятки тысяч хлынули через переходы. Они плакали. Проклинали. Молились. И среди них летели драконы, которые больше не казались чужими.       Чонгук остался. Юнги — рядом. Чимин отказался эвакуироваться, он помогал в лазарете как мог. Хосок сражался плечом к плечу с драконами.       А супруг Короля стал тенью. Ходил бесшумно, прятался при первых звуках боя, ни на кого не смотрел. Слуги шептались: «Сломался». Но Чонгук видел другое — тьму, что сгущалась над этим человеком.       Прошёл месяц. Второй.       Надежда угасала. Сначала перестали говорить: «Когда Тэхён вернётся». Потом перестали спрашивать новости. Потом начали отводить глаза. К исходу второго месяца в лагерях зажгли поминальные свечи. Чонгук увидел их и замер. Ничего не сказал.       Метка молчала. Уже два месяца. Каждую ночь он прижимал ладонь к груди и не чувствовал ничего.       Но Тэхён был жив. Где-то далеко, в пещере над океаном, он тоже прижимал ладонь к метке. И тоже не чувствовал ничего.       Два месяца. Тысяча четыреста сорок часов. Они не знали, живы ли друг для друга. И надежда угасала.

***

      Тэхён не понимал, почему он ещё жив. За два месяца в пещере его тело должно было сломаться. Должно было исхудать до костей, ослабеть до невозможности двигаться, до последней грани, за которой — только смерть. Но этого не происходило. Да, он изменился. Одежда истлела и висела лохмотьями на острых плечах. Губы потрескались от соли и холода, и каждое движение рта отдавало болью. Под глазами залегли тёмные мешки — глубокие, почти чёрные. Кожа стала серой от каменной пыли и солёных брызг.       Но сильного голода он не чувствовал. Это было странно — неправильно, — и он сам не мог объяснить. Иногда волны выбрасывали на каменный уступ рыбу — мелкую, костлявую, полуоглушённую. Он ел её сырой, давясь и зажмуриваясь. Пил дождевую воду, что скапливалась в трещинах камня. И как будто этого было достаточно. Тело держалось. Но разум держался на волоске.       День не отличался от ночи — только серый полумрак сменялся кромешной тьмой, когда океан внизу становился чёрным. Тэхён потерял счёт дням ещё на второй неделе. Он перестал надеяться на спасение где-то между первым месяцем и вторым. Теперь он просто существовал. Просыпался, когда тело заставляло. Пил. Ел, если была рыба. Смотрел на волны. Снова засыпал.       И ждал. Сам не зная, чего.       В последнее время его постоянно тошнило. Рвота подступала внезапно, резко, без предупреждения — горячая волна подкатывала к горлу, и Тэхён едва успевал перевернуться на бок, прежде чем его выворачивало. Желудок был почти пуст — выходила только горькая, жёлтая желчь, обжигавшая горло. Он стоял на четвереньках на холодном камне, и тело сотрясали спазмы — одна за другой, без остановки. В глазах темнело. Голова кружилась так, что приходилось упираться лбом в пол, чтобы не упасть.       Когда очередной приступ наконец отступил, он остался лежать — обессиленный, дрожащий, с металлическим привкусом во рту. Перед глазами плыли круги. Каменный пол под щекой был мокрым и холодным. Он дышал ртом — часто, хрипло — и не мог понять, почему его тело продолжает бороться. Зачем? Ради чего? Чонгук не придёт. Никто не придёт. Он забыт. Он мёртв для всего мира.       И тогда он услышал звон.       Тонкий, высокий, на самой границе восприятия — как будто сотни крошечных колокольчиков звенели где-то глубоко в ушах. Тэхён замер. Приподнял голову. Звон становился громче, пронзительнее, и сквозь него начали проступать голоса.       Сначала — шёпот. Неразборчивый, множественный, словно десятки людей говорили одновременно, но так тихо, что нельзя было разобрать ни слова. Потом — громче. Отчётливее.       — ...сдох...       Тэхён вздрогнул. Голос прозвучал прямо над ухом, хотя в пещере никого не было.       — ...чёрный дракон... сдох...       Он резко обернулся. Пусто. Только тени на стенах — они двигались, жили своей жизнью, и в их изломах мерещились лица. Кривые, искажённые, скалящиеся.       А потом — крик. Не голос. Крик. Драконий. Тот самый, который Тэхён слышал столько раз — когда Чонгук обращался, когда сражался, когда звал его, — но теперь искажённый, полный такой боли, такой агонии, что у него кровь застыла в жилах.       И сразу за ним — рёв. Предсмертный. Оглушающий.       Тэхён зажал уши ладонями и зажмурился. Но это не помогло. Потому что перед закрытыми глазами — внутри, под веками — начало разворачиваться видение.       Чёрный дракон падал с неба. Крылья были разорваны в клочья — не просто пробиты, а именно разорваны, как старая ткань. Чешуя, всегда сиявшая, теперь была тусклой, серой, покрытой рваными ранами, из которых хлестала кровь — чёрная, густая, дымящаяся. Из пасти вырывался не огонь — только искры, жалкие, угасающие. Он падал, кувыркаясь в воздухе, и его тело сминалось, ломалось, теряло очертания.       А потом — пламя. Не его. Чужое. Тёмное, багровое, оно охватило дракона целиком, и Тэхён услышал — не драконий, нет, — истошный человеческий крик. Голос Чонгука. Его мужа. Его пары.       И дракон рухнул. Исчез в огне. Пропал.       Тэхён открыл глаза. Он стоял на коленях у края пещеры, вцепившись пальцами в камень так, что ногти сломались. Он не помнил, как подполз сюда. Не помнил, как закричал. Но горло уже саднило от собственного крика.       Голоса смеялись. Мерзко, торжествующе, захлёбываясь. Они повторяли:       — Он сдох! Он сдох! Чёрный дракон сдох! Он задыхался в собственной крови! Ты один! Ты всегда был один! Ты умрёшь здесь, и никто никогда не узнает!       И тогда заговорила метка.       Она не просто заболела. Она взорвалась изнутри. Так, словно кто-то вонзил раскалённый прут прямо в то место на шее, где белел древний символ, и провернул его. Тэхён закричал — на этот раз не от страха, а от чистой, непереносимой боли. Она текла не по коже — глубже, под кожу, в мышцы, в кости, в кровь. Пульсировала в такт сердцу — и с каждым ударом становилась всё сильнее. Горячее. Страшнее.       Он не мог вдохнуть. Лёгкие словно сжало невидимой рукой. Он хватал ртом воздух — и не мог. Тело выгнулось дугой, пальцы скребли камень, оставляя кровавые следы. Метка горела — так, словно хотела выжечь его изнутри, словно сама ткань магии, связывавшая его с Чонгуком, рвалась на части.       — Хватит... — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Пожалуйста... хватит...       Но голоса не умолкали. Они наслаивались друг на друга, превращаясь в какофонию.       «Сдох! Сдох! Один! Навсегда один!».       А метка горела.       И Тэхён, не выдержав, провалился в темноту. Он упал на бок, неестественно подвернув руку. Тело несколько раз дёрнулось в конвульсиях и замерло. В пещере снова стало тихо — только волны внизу бились о скалы, да ветер выл в расщелинах.       Голоса исчезли. Видение погасло. Но Тэхён уже не видел этого. Он лежал на холодном камне — неподвижный, серый, как сама скала. Грудь едва вздымалась. Дыхание было поверхностным, рваным.       Метка на плече всё ещё пульсировала — но теперь не болью. Теплом. Слабым, почти неощутимым. Так, словно где-то далеко, за тысячи километров, другая метка всё ещё билась в груди того, кто отказывался умирать.       Тэхён не знал этого. Он был в темноте, где не было ни голосов, ни боли, ни страха.         Он очнулся в кромешной тьме. В полной, абсолютной, давящей тьме. Она была такой густой, что ему показалось — он ослеп. Он заморгал, раз, другой, третий, но ничего не изменилось.       Ночь. И снова шторм, затянувший небо чёрными тучами. Непрекращающийся ливень.       Он лежал на том же месте, где упал. Тело затекло, рука, которую он подвернул, онемела и не слушалась. С трудом перевернувшись на спину, он уставился в невидимый потолок пещеры. Где-то внизу всё так же ревел океан, но звук его стал другим — он не успокаивал, а давил, словно сама стихия хотела раздавить его, покончить с ним, утянуть на дно.       И тогда он вспомнил.       Видение. Рёв падающего дракона, объятого пламенем.       Голоса сказали правду? Чонгук мёртв? Его мужа, его дракона, его пары не стало? Задыхался в собственной крови? Сгорел заживо?       Тэхён зажмурился. Он не хотел верить. Но метка молчала. Она не отвечала. Она была пустой уже два месяца — и теперь, после всего, что он видел и слышал, эта пустота казалась приговором.       Чонгука не стало.       Эта мысль не пришла — она врезалась. Вонзилась в грудь, в горло, в голову. Он не заплакал — сначала. Просто лежал, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Что-то, что держало его все эти два месяца. Надежда? Вера? Он не знал. Но теперь этого не было. Осталась только пустота. Такая же, как в метке.       А потом пришла истерика. Он закричал. Дико, истошно, нечеловечески. Этот крик шёл не из горла — откуда-то из самой глубины, из того места, где раньше жила любовь, а теперь поселилась смерть.        Он кричал и не мог остановиться. Тело сотрясалось. Он колотил кулаками по камню, разбивая костяшки в кровь, но не чувствовал боли — боль была внутри, такая огромная, что ничто внешнее не могло с ней сравниться. Он катался по полу пещеры, задыхался, выл. Слёзы текли рекой — рыдания, от которых ломило в груди.       Он не знал, сколько это длилось. Минуты? Часы? Но когда крик наконец стих, он остался лежать — опустошённый, обессиленный, раздавленный. В горле саднило. На губах была кровь — он разбил их о камень, но не помнил когда. Руки дрожали. В голове звенело.       И тогда он принял решение. Оно пришло не как мысль — как спокойствие. Холодное, ясное, почти ласковое. Он больше не мог. Он не хотел. Чонгука нет, а значит, и его нет. Это правильно. Это справедливо.       Он хотел к нему. Туда, где нет боли, нет голода, нет пещеры, нет голосов. Туда, где Чонгук.       Тэхён перевернулся на живот. Медленно, превозмогая слабость, пополз. Он не мог идти — тело не слушалось, ноги подкашивались, — но он мог ползти. Колени сдирались о камень, ладони скользили по мокрому полу. Он полз в темноте, ориентируясь только на звук. На шум океана. Туда, где был обрыв.       Край пещеры он узнал по ветру. Здесь он дул сильнее — холодный, солёный, яростный. Тэхён остановился у самого обрыва. Внизу ревели волны. Он не видел их — только слышал. Но он знал: там острые камни. Там ледяная вода. Там смерть — быстрая, беспощадная.       Он встал на колени. Потом — на ноги. Его шатало, ветер толкал в грудь, но он удержался. Выпрямился. Закрыл глаза. И сделал шаг.       В этот миг воздух перед ним вспыхнул. Не огнём — светом. Мягким, золотистым, искрящимся. Тонкая, как шёлк, пелена развернулась перед ним, закрывая обрыв. Она дрожала, переливалась, источала тепло — такое знакомое, такое родное, что Тэхён замер, не в силах пошевелиться.       И тогда он услышал голос.       Не громовой. Не страшный. Тихий, крошечный, как звон серебряного колокольчика. Он прозвучал не в ушах — внутри, прямо в сердце, в том самом месте, где раньше пульсировала метка, а теперь была пустота.       — Папочка, не убивай нас...       Тэхён застыл. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось — быстро, оглушительно, как никогда раньше.       Он медленно, не веря себе, опустил взгляд. Ладони дрожали. С кончиков пальцев срывались крошечные искры — золотистые, тёплые, живые. Он смотрел на них, не дыша. Он не понимал. Он боялся понять.       А потом он положил руку на низ живота. И почувствовал тепло. Не своё. Другое. Глубокое, пульсирующее, крошечное — как сердце, которое только начало биться. Он прижал ладонь сильнее — и тепло отозвалось, потянулось к нему, словно узнало.       И тогда Тэхён зарыдал. Не от боли. Не от отчаяния. От чуда. Он плакал, стоя на коленях у самого края обрыва, прижимал руку к животу и шептал сквозь слёзы:       — Малыш... наш малыш...       Он больше не хотел умирать. Он хотел жить. Ради этого крошечного тепла. Ради этого голоса. Ради того, кого он ещё даже не видел, но уже любил так, как не любил никого в своей жизни.       Тэхён отполз от обрыва и прижался спиной к холодной стене. Он всё ещё плакал, но теперь это были другие слёзы — горячие, живые, очищающие. Ладони, лежащие на животе, искрились. Он чувствовал тепло — не физическое, а то, что шло изнутри. Такое же, как от метки. Такое же, как от Чонгука.       Он не знал, как выживет. Не знал, придёт ли спасение. Но он знал главное: он больше не один. У него есть тот, ради кого стоит жить. Тот, кто спас его одной-единственной фразой.       Тэхён закрыл глаза и улыбнулся — впервые за два месяца.

***

      Это была очередная ночь без вестей. Очередной день без следа. Война истощила его до предела — не столько физически, сколько изнутри. Его непробиваемая драконья сила рушилась. По камушку. По песчинке. Медленно, неотвратимо.       Душа ослабевала. Она не понимала — умер Тэхён или нет? И эта неизвестность была страшнее любого приговора. Ни подтверждения. Ни опровержения. И душа, не находя ответа, таяла.       Он провалился в сон. И оказался в пустоте. Здесь была бесконечная темень, простиравшаяся во все стороны. Не было опоры под ногами — но Чонгук стоял. Не было воздуха в пространстве — но он дышал. И из этой пустоты вышел он.       Дьявол.       — Ты устал, Император, — произнёс он. Голос его звучал одновременно отовсюду и ниоткуда. — Твоя душа истончилась. Ты теряешь себя. Ещё немного — и ты уйдёшь вслед за ним. Хочешь?       Чонгук молчал. Его пальцы сжались в кулаки.       — Я могу помочь, — продолжал Дьявол, делая шаг ближе. — Продай свою душу мне в обмен на его никчёмную человеческую жизнь. Продай свою империю самому дьяволу, предай свой народ — и всё ради его жизни. Всё, что тебе нужно сделать, — сказать «да».       Тишина. Пустота давила на плечи.       — Нет, — произнёс Чонгук. Одно слово. Без дрожи.       Дьявол склонил голову к плечу. Его улыбка стала шире, но в ней больше не было сочувствия.       — Ты отказываешься? Ты готов потерять его навсегда? Хочешь жить с этим?       — Я уже живу с этим, — голос Чонгука был глухим, но твёрдым. — Каждый день. Каждую минуту и секундку. Убирайся.       Дьявол смотрел на него долго. Потом рассмеялся. Противно, как битое стекло. Пустота вокруг них задрожала, пошла рябью, и его фигура начала растворяться, распадаться на клочья тьмы.       — Гордый дракон, — прошелестело напоследок. — Ты будешь умолять меня о сделке, когда станет слишком поздно. Помни это.       И исчез. Пустота сомкнулась.       Мин Юнги словно почувствовал неладное. Зашёл в кабинет Хосока проверить Императора — тот снова не спал несколько суток, — и замер на пороге. Чонгук сидел в кресле, откинув голову, и его лицо было серым. Не бледным — серым, как пепел, как камень, как сама смерть.       — Чонгук!       Ответа не было. Он шагнул ближе и почувствовал это — чёрную, липкую магию, окутавшую Императора, как кокон. Она была холодной, скользкой, отвратительной. Такой магии не было ни у одного дракона. Такая магия приходила только из Ада.       Юнги больше не был советником. Он был другом. Другом, который видел, как его Император, его брат по оружию, уходит — не в смерть, а во что-то худшее.       Он схватил  за плечи и встряхнул.       — Чонгук! Проснись! Ты слышишь меня? Проснись!       Никакой реакции. Серость поползла дальше — на шею, на грудь. Юнги чувствовал, как чужая магия сопротивляется, не отпускает, затягивает глубже. И тогда он сделал единственное, что мог.       Он заговорил о Тэхёне.       Тэхён. Тэхён. Тэхён.       — Ты не можешь уйти. Слышишь? Тэхён жив. Я знаю это. Если ты сдашься — он не выживет. Ты — его надежда. Ты — его дракон. Вернись. Ради него. Ради Тэхёна.       Серость остановилась. Замерла на мгновение — а потом начала отступать. Медленно, нехотя, словно не желая отпускать добычу. Юнги продолжал говорить — он повторял имя Тэхёна снова и снова.       И Чонгук открыл глаза.       Они были тусклыми, почти чёрными — золото погасло. Но он был жив. Он вернулся.        — Юнги, — прохрипел он.       — Здесь, — ответил тот, не отпуская его плеч. — Я здесь. Всегда здесь. Чонгук медленно выпрямился. Дьявольская магия рассеялась, оставив после себя только холод.

***

      Он вернулся на поле боя другим. Не было больше серого, угасающего Императора, который ещё вчера сидел в кресле, прижимая ладонь к мёртвой метке. Не было тяжёлого молчания, пустого взгляда, опущенных плеч. Тот, кто вышел из кабинета Хосока после разговора с Юнги, был собран, решителен и опасен. Его глаза снова горели — не тусклым пеплом, а тем самым золотом, которое появлялось у него только в моменты наивысшей ярости.       Он больше не ждал. Он действовал.       Поле боя встретило его привычным хаосом. Крики. Огонь. Драконы в небе сходились с нечистью — твари лезли из разломов, но уже не так густо, как в первые дни. Армия Эстериона и остатки королевской гвардии держали строй. Но Чонгук не остался в тылу. Он вошёл в самую гущу.       Его драконья форма взвилась над руинами — огромная, чёрная с алыми всполохами, сотрясающая воздух каждым взмахом крыльев. Он выжигал нечисть десятками, и солдаты, видевшие это, на мгновение замирали — потому что такого Императора они ещё не видели. Он не просто сражался. Он мстил.       А потом он увидел его. Посреди дымящегося поля, на возвышении из обломков разрушенной стены, стоял человек. Вернее, то, что когда-то было человеком. Чонгук узнал его сразу — и в то же время не узнал. Тело принадлежало супругу Хосока: те же тонкие губы, те же холодные глаза, та же вечная полуулыбка. Но внутри этого тела больше не было отчима. Там был кто-то другой. Что-то другое. И оно смотрело на Чонгука — и улыбалось.       Дракон опустился на землю. Чешуя втянулась, тело обрело человеческие очертания, и через несколько мгновений перед нечистью стоял Чон Чонгук — Император. Воин. Муж. Его глаза горели золотом, но он не двигался. Ждал.       — Долго же ты шёл ко мне, старый друг, — произнёс нечисть-дракон голосом, в котором смешались интонации отчима и что-то иное — низкое, рокочущее, нечеловеческое. — Я уж думал, ты так и сдохнешь в том кресле, прижимая к груди свою пустую метку.       Чонгук молчал. Его пальцы сжались в кулаки.       — Что, даже не поздороваешься? — тварь склонила голову к плечу и улыбнулась шире. — А ведь мы столько лет были как братья. Ты и я. Помнишь академию? Помнишь, как ты прикрывал меня на тренировках? Как мы напивались в башне после посвящения? Как ты говорил, что доверяешь мне больше, чем себе?       — Ты не он, — произнёс Чонгук. Голос его был низким, рокочущим, и в нём уже слышался дракон. — Ты украл его душу. Ты украл это тело. Ты — ничто.       — О, нет, — нечисть-дракон рассмеялся. — Я — всё, что осталось от твоего друга. Он сам пришёл ко мне. Он хотел власти. Он устал быть вторым. И знаешь, что самое смешное? — он сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнуло мёртвое золото. — Этот, — он указал на своё тело, на лицо супруга Хосока, — этот был ещё более жалким. Иджун. Он завидовал твоему омеге. Завидовал его красоте. Называл её ведьменской. Годами копил злобу, пока я не пришёл и не показал ему путь. Слабые духом так легко поддаются искушению.       Он выдержал паузу и улыбнулся — мерзко, торжествующе.       — Твой омега был шлюхой, Чонгук. Такой хорошенькой, такой доступной. Жаль, что ты не видел, как он умирал. Как кричал. Как молил о пощаде. Как...       Он не договорил.       Воздух вокруг Чонгука взорвался. Не метафорически — в самом прямом смысле. Ударная волна жара разошлась во все стороны, сбивая с ног тех, кто стоял слишком близко. Драконья чешуя прорвала кожу не постепенно — мгновенно, словно тело больше не могло сдерживать то, что рвалось наружу. Чонгук трансформировался — но не так, как раньше. Не в того огромного чёрного дракона, которого знали все.       Он стал больше.       Чешуя, всегда отливавшая чёрным, теперь сияла — не отражая свет, а излучая его. Каждая пластина дрожала от переполнявшей её магии. Крылья распахнулись, заслоняя небо, и по их перепонкам бежали струи пламени — не обычного, а золотого, чистого, ослепительного. Когти, вонзившиеся в землю, оставляли оплавленные борозды. А глаза — глаза горели так ярко, что на них невозможно было смотреть.       И он заревел. Этот рёв не походил ни на что, слышанное прежде. Он был громким — оглушающе громким, — но в нём не было хаоса. В нём была сила. Древняя, первородная, абсолютная. Драконья сила, помноженная на боль, ярость и любовь. Земля задрожала. Нечисть, находившаяся поблизости, завыла и попятилась. А человек-дракон, стоявший перед Чонгуком, на мгновение замер — и в его мёртвых глазах мелькнул страх.       Он думал, что сломает Императора. Он думал, что весть о смерти омеги сделает его слабее. Но он забыл — или никогда не знал, — что дракон, потерявший пару, не становится слабым. Он становится неуправляемым.       Чонгук выпустил огонь. Это было не обычное драконье пламя. Не то, что выжигало врагов в предыдущих битвах. Этот огонь обладал собственным разумом — он не просто распространялся, он выбирал. Он обтекал драконов и людей, сражавшихся на стороне Императора, как вода обтекает камни. Он не трогал тех, кто был не причастен к его боли. Но всё остальное — вся нечисть, все твари, все искажённые порождения тьмы, — всё это горело.       Нечисть кричала. Их огонь — огонь Ада, которым они так гордились, — оказался ничем по сравнению с этим. Магическое пламя Чонгука было в разы сильнее. Оно не просто жгло — оно выжигало саму суть, саму ткань, из которой состояли эти существа. Они плавились. Рассыпались пеплом. Исчезали навсегда.       А тот, кто назвал Тэхёна шлюхой, — тот, кто посмел украсть тело и душу, — попятился. Он больше не улыбался. Его мёртвые золотые глаза расширились от ужаса. Чонгук шагнул к нему. Земля вздрагивала под каждым его шагом.       «Ты. Посмел. Назвать. Его. Шлюхой.»       Слова падали, как удары молота.        «Ты посмел тронуть мою пару. Ты посмел причинить ему боль. Ты посмел сказать, что он умер.»       Он наклонил голову, и его глаз — огромный, пылающий золотом — оказался прямо перед лицом нечисти-дракона, который уже не мог двинуться с места. Магия Императора держала его, как тисками.       И тогда пламя ударило снова. Не широким потоком — узким, сфокусированным, как луч. Оно вонзилось в грудь нечисть-дракона, и тот закричал — не человеческим голосом, а тем самым, драконьим, который когда-то принадлежал другу Чонгука. Он кричал и корчился, а его тело — тело Иджуна — начало дымиться, распадаться, и из него стало выходить нечто. Огромное, искажённое, с рваными крыльями и глазами, полными ужаса. Истинная форма бывшего друга. Душа, проданная дьяволу.       Она вырвалась из тела отчима — и тут же оказалась в эпицентре пламени. Драконья форма нечисти забилась в конвульсиях, чешуя потрескалась, крылья рассыпались пеплом, и через несколько мгновений от того, кто когда-то был другом Чонгука, не осталось ничего. Только горстка серого праха, которую ветер тут же развеял над руинами.       А тело супруга Хосока — пустое, выжженное изнутри чужой магией, — рухнуло на землю и больше не поднялось.        Всё вокруг замерло. Нечисть, потерявшая предводителя, заметалась в панике. Но Чонгук больше не смотрел на них. Он стоял посреди дымящегося поля — огромный, пылающий, сотрясающий небо одним своим присутствием. Его глаза всё ещё горели. Его магия всё ещё дрожала в воздухе. Он сделал то, что должен был. Он отомстил. Но месть не принесла облегчения. Потому что Тэхёна всё ещё не было.       Дракон расправил крылья. Огромные, переливающиеся золотым пламенем. Он оттолкнулся от земли — и взмыл в небо. Один мощный взмах — и он уже был над облаками. Солдаты внизу задирали головы, провожая его взглядами.       — Куда он? — спросил кто-то.       Юнги, стоявший у края руин, смотрел в небо и молчал. Он знал куда. Знал, что Император больше не может ждать. Что теперь он будет искать — не остатки нечисти, не поле боя, не политические решения. Он будет искать свою пару.       И никто — ни небеса, ни океан, ни сама смерть — не сможет его остановить.

***

      Заклинание спало в тот самый миг, когда нечисть-дракон рассыпался прахом.       Чонгук, взмывавший в небо после битвы, ещё не понимал, что произошло. Он просто летел — огромный, пылающий, сотрясающий воздух каждым взмахом крыльев, — и внутри него клокотала ярость. Дикая, неуправляемая, нечеловеческая. Та самая ярость, которая не утихает от мести, которая не гаснет от пролитой крови врага. Она требовала только одного — найти. Найти или умереть.       А потом метка ожила. Это случилось не постепенно — мгновенно. Как будто кто-то сорвал с неё чёрную, удушающую пелену, под которой она была погребена два месяца. Как будто солнце ворвалось в комнату, где годами были заколочены окна. Чонгук почувствовал Тэхёна — не отголоском, не тенью, а полно, остро, до боли, до крика. Его тепло. Его дыхание. Его сердце, бьющееся где-то далеко-далеко, но отныне — снова с ним.       Он был жив. Жив. Жив!       Дракон внутри взревел — но не от ярости. От облегчения. От счастья. От благодарности небесам, самой магии, которая всё ещё связывала их. А потом он почувствовал что-то ещё. Что-то новое. Что-то, чего никогда не было раньше. Оно пузырилось в груди, искрилось, переливалось — тёплое, родное, необъяснимое. Чонгук не понимал, что это. Он не мог понять. Но это ощущение тянуло его вперёд — не просто к Тэхёну, а к чему-то за гранью его понимания.       Он развернулся. Огромные крылья рассекли облака, глаза вспыхнули золотом, и дракон, ведомый зовом метки, устремился через океан.       Он увидел скалы издалека. Острые, чёрные, торчащие из воды, как клыки мёртвого зверя. Волны разбивались об их подножия, взлетая белыми фонтанами брызг. Ветер выл в расщелинах, и всё это место казалось проклятым — краем земли, где не должно было существовать ничего живого.       Но Чонгук чувствовал его.       Тэхён был там.       Метка пульсировала так яростно, так отчаянно, что дракон не мог сдержаться. Ярость — та самая, что всё ещё бурлила в груди, ищущая выхода, — вырвалась наружу. Он открыл пасть и выпустил струю пламени. Не прицельно, не разумно — это был выплеск, крик, вопль драконьей души, которая слишком долго ждала и слишком много страдала.       Огонь ударил в скалы. Камень задрожал. В воздух взметнулись осколки, дым, пар от испарившейся воды. Дракон заревел — громко, оглушительно, и в этом рёве было всё: боль, надежда, страх, облегчение.         Тэхён услышал его.       Он сидел в глубине пещеры, прижимаясь спиной к холодной стене и обхватив живот руками, когда грохот расколол тишину. Сначала ему показалось, что это очередной шторм. Потом — что это продолжение кошмара, очередная галлюцинация, подкинутая его измученным разумом. Он уже видел столько лживых видений — падающего дракона в огне, предсмертный крик Чонгука, смеющиеся голоса. Почему это должно быть другим?       Но стены затряслись. По потолку побежали трещины — настоящие, не воображаемые. Каменная крошка посыпалась на плечи. И сквозь грохот разрушения Тэхён услышал звук, который не мог быть подделкой. Который не могла создать никакая галлюцинация.       Хлопанье крыльев. Огромных, драконьих.       А потом — рёв. Тот самый. Родной. Любимый.       — Чонгук? — прошептал он пересохшими губами, и его голос сорвался.       Он не верил. Не смел верить. Но его тело уже знало — метка, которая молчала два месяца, вдруг вспыхнула теплом на плече. Она пульсировала, пела, кричала: «Он здесь. Он здесь. Он здесь!».       Тэхён вскочил на ноги — и тут же пошатнулся. Ноги не держали, голова кружилась, перед глазами плыли круги. Но он не упал. Он упёрся ладонью в стену и сделал шаг. Ещё один. И ещё. Он шёл, спотыкаясь, хватаясь за камни, обдирая ладони в кровь, — шёл на звук, на зов, на тепло метки.       А потом стены рухнули. С грохотом, от которого заложило уши, часть пещеры обвалилась. Огромные глыбы камня полетели в океан. Сквозь пролом ворвался свет — ослепительный, режущий глаза после месяцев полумрака. Тэхён зажмурился и отшатнулся, прикрывая лицо рукой.        «Лишь бы с малышом ничего не случилось! Лишь бы с малышом ничего не произошло!» —эта мысль билась в голове, заглушая всё остальное. Он прижал ладони к животу и, уже падая на колени среди крошащегося камня, закричал — не от страха за себя, а от страха за него. За крошечную жизнь внутри.       И тогда вокруг него вспыхнул купол. Прозрачный, золотистый, искрящийся — точно такой же, как в тот раз, когда дракон впервые взял его в небо. Он окутал Тэхёна, защищая от падающих камней, от пыли, от осколков.        Дракон, метавшийся в небе, чувствовал свою пару, но не видел её. Он кружил над разрушающейся скалой, выпуская короткие, рваные струи пламени в сторону от пещеры — подальше, только бы не задеть. Только бы уберечь. Только бы защитить.        Скала разваливалась на глазах. Камни падали в океан, поднимая гигантские фонтаны воды. Пещера, которая была тюрьмой Тэхёна два месяца, исчезала, разбивалась, тонула. И когда последняя глыба рухнула вниз, дракон увидел его.       Маленькую фигурку на крошечном уступе, под золотым куполом. Босые ноги. Истлевшая одежда. Спутанные, давно не мытые волосы. Руки, прижатые к животу.       Он поднял голову, и их взгляды встретились. Глаза Тэхёна — голубые, те самые, в которые Чонгук влюбился когда-то, — смотрели на него. Расширенные, полные слёз, неверия и такого счастья, что дракон замер в воздухе, забыв о крыльях.       Они смотрели друг на друга. Прошла секунда. Вечность. А потом дракон ринулся вниз.       Тэхён не мог пошевелиться. Он стоял, прижимая ладони к животу, и смотрел, как огромный, пылающий золотом дракон опускается на уступ перед ним. Он был другим. Больше, чем раньше. Мощнее. Его чешуя сияла так ярко, что на неё было больно смотреть. От него исходил жар, и магия дрожала в воздухе вокруг. Чонгук изменился. Но это был он.       — Ты... — прошептал Тэхён, и слёзы хлынули по его щекам. — Ты пришёл. Ты правда пришёл.       Дракон склонил голову. Огромная морда оказалась прямо перед ним. Золотые глаза — те самые, родные, любимые — смотрели на него с такой нежностью, с такой болью, с такой любовью, что у Тэхёна подкосились ноги.       Он протянул руку. Пальцы коснулись чешуи — тёплой, живой, настоящей. И он зарыдал. Не от боли. Не от страха. От облегчения. От счастья, которое было слишком огромным, чтобы вместить его в себя.       Дракон не двигался. Он просто смотрел на свою пару и дышал — глубоко, рвано, словно сам не верил, что это происходит.       А потом он осторожно, почти невесомо, коснулся мордой шеи Тэхёна — туда, где находилась его метка, — и издал звук. Низкий, вибрирующий, полный такой тоски и такого счастья одновременно, что Тэхён засмеялся сквозь слёзы.       — Я тоже скучал, — прошептал он. — Я тоже.       Дракон бережно, словно самую хрупкую драгоценность, подхватил Тэхёна и посадил на спину. Омега вцепился в знакомые гребни шипов, чувствуя, как защитный купол снова окутывает его — на этот раз не только от ветра, но и от холода, от слабости, от самой смерти.       А потом произошла магия. Пространство вокруг них сжалось, свернулось, как свиток, и в следующий миг они уже были над Эстерионом.        Дракон опустился на траву. Тэхён соскользнул с его спины и встал на землю — в своём родном доме. Вокруг цвели цветы. Солнце клонилось к закату. Пахло хвоей, травами и чем-то ещё — покоем.       Он не стал обращаться. Он кружил вокруг Тэхёна, принюхивался, присматривался. Его морда то опускалась к животу омеги, то снова поднималась — и в золотых глазах мелькало что-то новое. Недоумение. Настороженность. Он чувствовал это — то самое, искрящееся, пузырящееся в груди, — но не мог понять, что это.       А Тэхён молчал. Он стоял посреди сада — живой, свободный, — и смотрел на своего дракона. Он не мог говорить. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но он улыбался. Улыбался так, как не улыбался никогда в жизни.       — Чонгук, — прошептал он наконец. — Я...       Его глаза закатились. Колени подогнулись. И прежде чем дракон успел что-либо сделать, Тэхён рухнул на траву.       Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, — оглушительный, отчаянный, полный ужаса рёв.       И последнее, что он увидел, — морда дракона, склонившаяся над ним. Золотые глаза, полные страха. Тёплое дыхание. Родной запах.       Дом. Он вернулся домой.

***

      Тэхён открыл глаза и увидел знакомый потолок.       — О, Боги, он очнулся! — голос Сокджина разрезал тишину. — Тэхён! Ты слышишь меня? Ты жив? Ты цел? Ты...       — Джин, — прохрипел Тэхён, и его губы растянулись в слабой, едва заметной улыбке. — Не кричи. Я и так едва жив.       Сокджин замер. Его глаза — те самые, которые всегда смеялись, — вдруг наполнились слезами. Он рухнул на колени рядом с кроватью и сжал ладонь Тэхёна в своих руках.       — Ты нас напугал, идиот, — прошептал он. — Мы думали, ты... мы думали, что...       — Я жив, — Тэхён сжал его пальцы в ответ. — Я жив. И я дома.       Вокруг уже суетились слуги. Лекарь склонился над ним, проверяя пульс, заглядывая в глаза. Хранитель обетов стоял чуть поодаль, у окна, и его древние золотистые глаза смотрели на Тэхёна.        — Сколько я... — начал, но осёкся. Горло саднило. Лекарь тут же подал ему чашу с травяным отваром.       — Почти сутки, — ответил Хранитель, не дожидаясь вопроса. — Ты был без сознания почти сутки. Твоё тело истощено. Ты удивительно силён, супруг Императора.       Он медленно приподнялся на подушках. Руки дрожали, голова кружилась, но он справился. Он оглядел комнату — и его сердце сжалось. Чего-то не хватало. Кого-то не хватало.       — Чонгук, — прошептал. — Где Чонгук?       Сокджин и лекарь переглянулись. Хранитель шагнул ближе и опустился в кресло у постели.       — Он здесь, — произнёс мягко. — Он не покидал тебя ни на минуту. Но он... не в той форме, которую ты привык видеть.       Тэхён нахмурился. Хранитель помолчал, подбирая слова.       — Дракон внутри него пережил слишком много. Разлука, неизвестность, твоя боль, которую он чувствовал, но не мог найти, — всё это накопилось. А потом, когда заклинание спало и он почувствовал тебя снова, его сила вырвалась наружу. Она стала больше, чем он может контролировать прямо сейчас. Его человеческое начало пока не способно взять верх. Вторая ипостась не уступает.       — Он во второй ипостаси, — тихо проговорил. — До сих пор.       — Да. И он очень волнуется за тебя.       Тэхён закрыл глаза. А потом решительно откинул одеяло.       — Я хочу его видеть. Сейчас.       Дракон ждал его в саду. Огромный, пылающий золотом, он лежал на траве, поджав под себя лапы, и смотрел на дверь, из которой должен был выйти его омега. Хвост подрагивал от нетерпения, крылья были плотно прижаты к бокам — он старался занимать как можно меньше места, хотя с его размерами это было невозможно.       Когда Тэхён появился на пороге, дракон вскочил. Глаза вспыхнули, из груди вырвался низкий, вибрирующий звук — не рык, не рёв, а что-то среднее между мурлыканьем и всхлипом. Он рванулся вперёд, но замер в нескольких шагах, словно боялся приближаться.       — Дракоша, — позвал он.       Дракон дышал — глубоко, рвано, — и его глаза, полные золотого огня, смотрели на омегу с такой любовью и счастьем, что у того перехватило дыхание.       Младший медленно, не сводя с него глаз, расстегнул пуговицы рубашки. Одна за другой. Не спеша. Ткань разошлась, обнажая бледную кожу и — совсем ещё незаметный для чужого глаза, но такой явный для него самого — маленький, округлившийся животик. Тот самый, который можно было почувствовать, только прикоснувшись.       — Дракоша, — прошептал, кладя ладонь на живот, — я беременный.       А тот замер. Абсолютно. Глаза расширились. Хвост перестал двигаться. Даже дыхание остановилось на несколько бесконечных мгновений. А потом взорвался радостью.       Это было похоже на извержение вулкана — только не лавы, а чистого, незамутнённого счастья. Он закружился на месте, едва не сметая кусты и деревья. Хвост ходил ходуном, крылья приподнялись и захлопали, поднимая ветер. Он издавал звуки — высокие, радостные, почти щенячьи, — и Тэхён, глядя на это, рассмеялся в голос. Впервые за долгое время по-настоящему, искренне, счастливо.       Он ринулся к нему. Огромная морда ткнулась в живот — он хотел поцеловать, прижаться, но не рассчитал силу. Тэхён охнул и, не удержавшись на ногах, мягко упал на траву. Тот замер в ужасе.       — Я в порядке, — быстро сказал омега, поднимая руку. — Я в порядке, всё хорошо.       Дракон, всё ещё испуганный, опустил морду к его животу — на этот раз невероятно осторожно, едва касаясь. А потом оттуда, из глубины его пасти, высунулся кончик языка — горячего, шершавого — и нежно, почти невесомо, скользнул по коже.       Тэхён вздрогнул. А потом засмеялся снова.       — Ты... ты невероятный. Такой огромный, такой сильный — и такой нежный.       Прижался мордой к его животу и замер. Дышал. Слушал. Чувствовал.       И Тэхён чувствовал его. Каждую эмоцию. Каждую искру счастья, которая пузырилась в груди дракона. Он запустил пальцы в тёплую чешую, погладил, прижался щекой.       — Дракоша, — прошептал. — Я очень, очень, очень люблю тебя. Но и Чонгук мне тоже очень нужен. Ты же знаешь, как омеге важно присутствие своего альфы. Особенно сейчас. Особенно... с этим, — погладил живот.       Дракон замер. Глаза сузились. Он понял. И обиделся. Морда отвернулась, хвост замер, крылья плотно прижались к бокам. Он хотел остаться. Он хотел быть с ними.       Тэхён приподнялся на локтях и поцеловал его в тёплую чешую. Раз. Другой. Третий.       — Дракоша, — между поцелуями. — Ты самый лучший дракон во всём Эстерионе. Самый сильный. Самый красивый. Самый любимый. Но я хочу, чтобы ты разделил это с Чонгуком. Разве ты не хочешь, чтобы он тоже почувствовал это? Разве он не заслужил?       Дракон вздохнул. Тяжело, протяжно, как будто сдаваясь. Он ещё мгновение помедлил, а потом чешуя начала бледнеть, втягиваться, тело — уменьшаться. Магия, дрожавшая в воздухе, стала угасать, сворачиваться, уступать место чему-то более хрупкому. Более человеческому.       Когда сияние рассеялось, перед Тэхёном стоял Император.       Его муж. Его альфа. Его пара.       Он был ослаблен. Под глазами залегли тени, плечи опущены, волосы растрёпаны. Но его глаза — тёмные, живые, настоящие — смотрели на омегу. И в них стояли слёзы.       Он рухнул на колени. Прямо на траву, прямо у ног младшего. Его дрожащие, горячие руки легли на живот омеги — туда, где зарождалась новая жизнь. Плод их любви. Их дитя. Их будущее.       — Тэтэ, — прошептал он, и его голос сорвался. — Тэ, я...       Он не мог говорить. Слёзы текли по щекам, и он не пытался их остановить. Он прижался лицом к животу, к теплу, к жизни, и заплакал — глухо, беззвучно, сотрясаясь всем телом.       Тэхён смотрел на него. Его собственные глаза были полны слёз, но он улыбался. Он запустил пальцы в волосы мужа — тёмные, спутанные, — и погладил.       — Я здесь, — прошептал он. — Я жив. Я с тобой. И у нас будет малыш.       Чонгук всхлипнул и поднял голову. Глаза были красными, лицо — мокрым, но он улыбался. Улыбался так, как не улыбался никогда в жизни.       — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя так сильно, что это невозможно вынести. Я думал, что потерял тебя. Я думал, что больше никогда тебя не увижу. Я...       Тэхён наклонился и поцеловал его. Мягко, нежно, солёно от слёз. Чонгук ответил — так же мягко, так же нежно, и в этом поцелуе было всё: разлука, боль, страх, облегчение, счастье и обещание. Обещание, что больше никогда. Никогда.       — Я люблю тебя, — прошептал Тэхён в его губы. — И я больше никогда тебя не оставлю. Никогда. Слышишь?       Чонгук кивнул. Он не мог говорить. Он просто прижался к животу, к своему омеге, к своей паре, и закрыл глаза.       Солнце клонилось к закату. Сад был тих. Где-то вдалеке пели птицы. В замке зажигались первые огни.       А на траве, в окружении цветов и старых камней, сидели двое — Император и его супруг. Дракон и его пара. И с ними была новая жизнь, которая только начиналась.