Ромео и Джульетта

Они почти не разговаривали после того дня в коридоре. Не потому, что поссорились — потому что не могли. Слова застревали в горле, а прикосновения обжигали. Каждая встреча наедине заканчивалась поцелуями, от которых кружилась голова, и обещаниями «это в последний раз», которые никто не держал. Но на людях они по-прежнему были врагами. Сегодняшняя репетиция затянулась до восьми. Борис Семёнович гонял их по сцене, заставляя повторять одни и те же мизансцены. Мария вымоталась так, что ныли ноги, а голова шла кругом. Она хотела только одного — упасть в постель и не думать. — Всем перерыв пятнадцать минут, — объявил мастер. Мария вышла в коридор, прислонилась к стене, закрыла глаза. Вокруг сновали люди — кто-то пил воду, кто-то курил, кто-то повторял текст. Она не смотрела. — Куликова, ты в порядке? — спросила Катя, подходя. — Устала, — ответила Мария. — Выпей воды. Катя протянула бутылку. Мария сделала глоток, поблагодарила. И тут краем глаза увидела — в конце коридора, у окна, стоял Максим. И Соболева. Она стояла слишком близко. Почти вплотную. Её рука лежала на его рукаве, она что-то говорила, заглядывая в глаза. Он слушал, не отстраняясь. Потом Соболева засмеялась — громко, наигранно — и положила голову ему на плечо. Максим не убрал плечо. Мария почувствовала, как земля уходит из-под ног. В груди — пустота, в висках — стук крови. Она смотрела на них и не могла отвести взгляд. — Маш? — позвала Катя. — Ты побледнела. — Ничего, — выдавила Мария. — Душно. Она развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом. Свернула за угол, в пустую гримёрку, закрыла дверь. Прислонилась к косяку, сползла на пол. Слёзы подступили к горлу, но она их проглотила. Она не имеет права плакать. Он не её. Они — никто. Просто коллеги, которые целуются в тёмных углах и делают вид, что ничего не значит. Но почему тогда так больно? Она сидела в темноте, обхватив колени, и слушала, как бьётся сердце. За стеной слышались голоса — кто-то смеялся, кто-то спорил. Обычная жизнь, которая шла мимо. Через десять минут дверь открылась. — Я знал, что ты здесь, — сказал Максим, входя. Она не подняла головы. — Уйди. — Нет. — Уйди, Аверин. Он закрыл дверь, сел на корточки перед ней. — Ты видела, — сказал он. Это не был вопрос. — Видела. — Это ничего не значит. — Твоя новая подружка так не думает. — Она не подружка. Она просто… — Не надо, — перебила Мария. — Мне всё равно. — Врёшь. Она подняла голову. Глаза — сухие, но горят. — Почему ты не убрал плечо? Почему позволил ей прижаться? Почему смотрел на неё так, как смотришь на меня? — Я смотрел на тебя, — сказал он. — Она стояла так, чтобы ты видела. Я знал, что ты смотришь. Мария замерла. — Что? — Она меня не интересует. Я хотел, чтобы ты увидела. Чтобы ты поняла, что чувствую я, когда ты репетируешь с Козловским. Она вскочила. — Ты специально? Ты мучил меня специально? — Да, — сказал он, поднимаясь. — И себя тоже. Потому что я схожу с ума от ревности. Каждый раз, когда он к тебе прикасается, я готов разбить стены. И я хотел, чтобы ты почувствовала то же самое. Она ударила его в грудь — не сильно, скорее символически. — Ты кретин, Аверин. — Знаю. — Я ненавижу тебя. — Знаю. Она ударила снова — уже сильнее. Он не отступил. — Как ты мог? Как ты мог так со мной? — Потому что я не знаю, как по-другому. Я не умею говорить о чувствах. Я умею только играть. И причинять боль. И получать её в ответ. Она смотрела на него. В глазах — слёзы, которые она больше не сдерживала. — Зачем ты это делаешь? Зачем мы это делаем? — Потому что мы не можем без этого, — сказал он. — Без боли, без ревности, без игры. Мы не умеем просто любить. Нам нужны препятствия. Иначе скучно. — Мне не скучно, — сказала она. — Мне страшно. — Мне тоже. Он протянул руку и вытер слезу с её щеки. — Мария, — сказал он. — Я люблю тебя. Только тебя. И эта девушка у окна — пустое место. Я смотрел на твоё отражение в стекле. Всё время. — Врёшь. — Не вру. Я хотел, чтобы ты подошла. Чтобы оттащила меня от неё. Чтобы показала, что я тебе нужен. Она всхлипнула. — Ты идиот. — Полный. Она прижалась лбом к его груди. — Я не могу так больше, — прошептала она. — Я не могу притворяться, что мне всё равно. Я не могу смотреть, как ты с другой. Даже понарошку. — И я не могу, — сказал он. — Давай закончим с этим. — С чем? — С игрой. На сегодня. Пойдём ко мне. Она подняла голову. Посмотрела на него. — Что? — Пойдём ко мне, — повторил он. — Не репетировать. Не говорить о стекле. Просто — побыть вместе. Настоящими. Она молчала. Сердце колотилось. — А если кто-то узнает? — Никто не узнает. Мы уйдём по отдельности. Встретимся у метро. Она думала секунду. Потом кивнула. — Хорошо. Два часа спустя. Квартира Максима. Она вошла, огляделась. Маленькая однушка на окраине, с высокими потолками и старыми обоями. Книги везде — на полках, на столе, на подоконнике. На стене — афиши спектаклей. На кухне — грязная кружка и пепельница, полная окурков. — У тебя уютно, — сказала она. — Врёшь. — Немного. Он засмеялся — тихо, без напряжения. — Раздевайся, не стесняйся. Я пока чай поставлю. Она сняла пальто, повесила на спинку стула. Ботинки поставила у порога. Прошла в комнату, села на диван — старый, продавленный, но мягкий. Он пришёл с двумя кружками чая, поставил на стол. — Ты дрожишь, — заметил он. — Волнуюсь. — Чего? — Тебя. Он сел рядом — не слишком близко, но и не на другом конце. — Не бойся, — сказал он. — Я не кусаюсь. — А я боюсь, что укушу. Он усмехнулся. — Тогда будем квиты. Они пили чай молча. За окном — ночной город, редкие машины, снег. В комнате горела только настольная лампа — жёлтая, тёплая. — Расскажи что-нибудь, — попросил он. — Уже всё рассказала. — Расскажи ещё. Как прошёл твой день. Что ты ела на завтрак. О чём думала, когда смотрела на меня с Соболевой. Она поставила кружку. — Я думала, что ненавижу тебя. Что ты — самый отвратительный человек на свете. Что я хочу, чтобы ты исчез. И чтобы никогда не исчезал. — Сильные чувства, — заметил он. — Ты сам виноват. Он взял её за руку — привычным жестом, от которого у неё замирало сердце. — Мария, — сказал он. — Я хочу тебя. Не для игры. Не для этюда. По-настоящему. Она посмотрела на него. В его глазах — не вызов, не насмешка. Просьба. Желание. Страх. — Я тоже, — сказала она. — Давно хочу. С первой нашей репетиции. — Почему не сказала? — Боялась. — А сейчас? — Сейчас боюсь ещё больше. Но не могу больше ждать. Он подвинулся ближе. Теперь их разделяли несколько сантиметров. — Если мы это сделаем, — сказал он, — назад дороги не будет. — Знаю. — Мы не сможем притворяться, что ничего не было. — И не будем. Он поднял руку, коснулся её щеки. Пальцы — тёплые, чуть шершавые. Провёл по скуле, по краю челюсти, по шее. — Ты красивая, — сказал он. — Когда не злишься. — А когда злюсь? — Тогда красивая вдвойне. Она улыбнулась — и он поцеловал её. Не так, как раньше — осторожно, с паузами. А глубоко, жадно, с рычанием, которое родилось где-то в груди. Его язык проник в её рот, его руки сжали её талию, притягивая к себе. Она ответила — её пальцы вцепились в его свитер, потянули вверх. Он оторвался от её губ, чтобы снять свитер. Остался в майке-алкоголичке, тонкой, почти прозрачной. Она видела его тело — широкие плечи, ключицы, родинку под левой ключицей. — Я запомнила эту родинку, — прошептала она. — В зеркале, в гримёрке. — А я запомнил твои губы. Каждый миллиметр. Он помог ей снять водолазку. Она осталась в лифчике — тонком, кружевном, почти невесомом. Он смотрел на неё, не отрываясь. — Ты дрожишь, — сказал он. — От холода. — От меня. Он провёл пальцами по её ключицам, спустился к плечам, к рукам. Касался так, будто изучал — медленно, благоговейно. — Ложись, — сказал он. Она легла на диван. Он лёг рядом, навис над ней, опираясь на локти. Её волосы рассыпались по подушке, глаза — закрыты. — Открой глаза, — попросил он. Она открыла. В его зрачках отражался жёлтый свет лампы. — Смотри на меня, — сказал он. — Всё время. Не отводи. — Не отведу. Он поцеловал её лоб, щёки, кончик носа, губы. Подбородок, шею, ключицы. Каждый поцелуй — медленный, нежный, как будто он пробовал её на вкус. Она выгнулась навстречу, её пальцы запутались в его волосах. — Максим, — прошептала она. — Что? — Не останавливайся. — Не остановлюсь. Он расстегнул её лифчик — ловко, одним движением. Она почувствовала, как воздух коснулся её груди — холодный, и тут же — его губы, тёплые, влажные. Она застонала — тихо, невольно. — Ты слышишь себя? — спросил он, отрываясь. — Слышу. — Красиво. Он продолжал — губами, языком, пальцами. Изучал каждый сантиметр её тела, запоминал, находил места, от которых она вздрагивала, выгибалась, сжимала его плечи. Она сняла с него майку — сама, дрожащими пальцами. Провела ладонями по его груди, по животу, по бокам. Кожа — горячая, гладкая, с лёгкой щетиной на груди. Он закрыл глаза от её прикосновений. — Твои руки, — сказал он. — Они как огонь. — А твои — как лёд. — Лёд, который тает. Она помогла ему снять джинсы, потом свои. Они остались в белье — он в боксерах, она в трусах. Смотрели друг на друга. — Я хочу тебя, — сказала она. — Всю. Без остатка. — Я твой, — ответил он. — Весь. С первой нашей встречи. Он снял с неё трусы, потом свои. Их тела встретились — кожа к коже, жар к жару. Она чувствовала его — твёрдого, горячего, прижавшегося к её животу. — Боишься? — спросил он. — Да, — прошептала она. — Но хочу. — Я буду осторожен. — Не надо осторожно. Я хочу чувствовать тебя. Каждую клетку. Он вошёл в неё — медленно, плавно, давая время привыкнуть. Она выдохнула — длинно, со стоном. Он замер, глядя ей в глаза. — Всё хорошо? — спросил он. — Всё, — ответила она. — Двигайся. Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, в такт её дыханию. Она обхватила его ногами, пальцами впилась в его спину. Их тела двигались в унисон — как будто репетировали эту сцену всю жизнь. — Мария, — прошептал он. — Я люблю тебя. — И я, — ответила она. — И я, и я, и я. Он ускорился, она застонала громче. В комнате было слышно только их дыхание, их стоны, скрип дивана. Снаружи — ночной город, снег, тишина. Он кончил первым — с тихим рычанием, прижавшись лбом к её лбу. Она — следом, с криком, который она не могла сдержать. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые. Пот лип к телу, сердце колотилось. — Ну вот, — сказал он. — Ну вот, — ответила она. — Стекло разбито. — Окончательно. Он поцеловал её в висок. — Что теперь? — Теперь — жизнь, — сказала она. — Без стекла. Без притворства. — На людях мы всё ещё враги? — На людях — да. А здесь — мы. — Здесь — мы. Он укрыл их пледом. Она уткнулась носом в его ключицу, вдохнула запах пота, табака, секса. — Не отпускай, — прошептала она. — Никогда, — ответил он. — Теперь не отпущу. Они заснули так — обнявшись, на узком диване, под старым пледом. За окном падал снег. В комнате горела лампа. Стекло разбилось. Осколки остались на полу. Но они не стали их собирать. Продолжение следует.