Ромео и Джульетта

Февраль. Институт. Две недели спустя. Они не могли остановиться. После той ночи что-то сломалось в них обоих — или, наоборот, встало на место. Встречались почти каждый вечер. То у него дома, то в пустых аудиториях после занятий, то в гримёрке, где всё начиналось. На людях — по-прежнему враги. Колкие взгляды, едкие замечания, демонстративное безразличие. Но когда за ними закрывалась дверь, маски слетали. Их близость становилась всё жёстче. С каждым разом — меньше нежности, больше страсти. Он брал её грубо, она отвечала тем же. Царапала спину, кусала плечи, шептала проклятия вперемешку со стонами. Они не говорили «люблю» — только «ненавижу». И это было честнее любых признаний. Но сегодня что-то было не так. Занятие по сценическому движению. Среда, вторая пара. Их поставили в пары для пластического этюда. Не по выбору — по списку. Мария оказалась с Козловским. Максим — с Соболевой. — Задание, — объявил преподаватель, молодой хореограф с вечно недовольным лицом. — Этюд на доверие. Вы закрываете глаза и падаете спиной на руки партнёра. Без предупреждения. Без страховки. Полное доверие. Мария посмотрела на Серёжу. Тот улыбнулся — открыто, по-дружески. — Не бойся, — сказал он. — Я поймаю. — Я не боюсь, — ответила она. Но боялась. Не упасть. Боялась, что Максим смотрит. Он стоял в другом конце зала, рядом с Соболевой. Их взгляды встретились на секунду — и разошлись. — Начинаем, — сказал преподаватель. Серёжа встал сзади, его руки — широкие, надёжные — легли ей на плечи. — Закрывай глаза, — сказал он. — Я готов. Она закрыла глаза. Вдохнула. Откинулась назад. Его руки поймали её под лопатки — мягко, уверенно. Она почувствовала тепло его ладоней через тонкую ткань водолазки. Он задержал её на секунду, потом вернул в вертикальное положение. — Молодец, — сказал он. — Доверяешь? — Доверяю, — ответила она, открывая глаза. Она не заметила, как побелели костяшки Максима. Как его челюсти сжались. Как он смотрел на руки Серёжи на её плечах. — Аверин, ваша очередь, — позвал преподаватель. Максим подошёл к Соболевой. Та улыбнулась — томно, с придыханием. — Не бойся, я ловкая, — сказала она. Он не ответил. Встал спиной к ней. Закрыл глаза. Она положила руки ему на плечи. Слишком нежно. Слишком долго. — Падай, — прошептала она. Он откинулся. Она поймала — но её руки скользнули по его груди, задержались дольше, чем нужно. — Хорошо, — сказал преподаватель. — Следующая пара. Максим открыл глаза. И посмотрел на Марию. В его взгляде было что-то тёмное, опасное. Она не поняла — что. Но сердце замерло. Перерыв. Коридор. Мария пила воду у фонтанчика. Кто-то тронул её за плечо. Она обернулась — Серёжа. — Ты сегодня какая-то напряжённая, — сказал он. — Всё в порядке? — Да, — соврала она. — Просто устала. — Может, кофе? В буфете появились новые пирожные. Она хотела отказаться. Но краем глаза увидела Максима — он стоял в конце коридора, смотрел на них. Сжимал пачку сигарет так, что она хрустела. — Давай, — сказала она Серёже. — С удовольствием. Она взяла его под руку — демонстративно, чтобы Максим видел. И повела в буфет. Он не пошёл за ними. Остался стоять, глядя вслед. А когда они скрылись за дверью, ударил кулаком по стене. Буфет. Они сидели за маленьким столиком у окна. Серёжа рассказывал что-то смешное про своего кота, Мария улыбалась, кивала, пила кофе. Но не слышала ни слова. Она ждала. Знала — он придёт. Через пять минут дверь буфета открылась. Вошёл Максим. Не глядя на них, взял чёрный кофе, сел за соседний столик. Спиной к ним. Слишком демонстративно. Серёжа ничего не заметил. Продолжал рассказывать. Мария чувствовала спиной его напряжение. Он не оборачивался, но она знала — он слушает. Каждое её слово. Каждый смех. — Мне пора, — сказала она, допивая кофе. — Надо к расписанию заглянуть. — Я с тобой, — вызвался Серёжа. — Не надо. Я сама. Она встала. Проходя мимо Максима, бросила быстрый взгляд. Он поднял голову. В глазах — лед и пламя одновременно. — Куликова, — сказал он. — Аверин, — ответила она. — Хорошо выглядишь. Козловский тебя красит. — А тебя Соболева, видно, не красит. Ты бледный. Он усмехнулся — криво, опасно. — Ещё увидимся. — Не сомневаюсь. Она вышла. Он остался сидеть, сжимая кружку так, что она треснула. Вечер. Гримёрка на втором этаже. Она ждала его. Знала, что придёт. После того взгляда в буфете — точно придёт. Дверь открылась, и он вошёл. Не поздоровался. Закрыл дверь на щеколду. Повернулся к ней. — Что это было? — спросил он. Голос — тихий, ровный. Опасный. — О чём ты? — О Козловском. О том, как ты брала его под руку. О том, как смеялась над его шутками. — Он мой друг, — сказала она. — Мы просто пили кофе. — Ты делала это специально. Чтобы я видел. — А что, тебе есть дело? Он шагнул к ней. Она — назад, упёрлась спиной в трюмо. — Ты моя, — сказал он. — И я не потерплю, чтобы ты строила глазки другим. — Я никому не строю глазки. И я не твоя. Мы — никто. Ты сам говорил. Он ударил ладонью по столу — не сильно, но глухо. Грим рассыпался, покатились по полу. — Не играй со мной, Мария. — А что мне с тобой делать? Ты сам ходишь с Соболевой. Она на тебя вешается, а ты не отталкиваешь. — Я не отталкиваю, потому что мне всё равно. А ты — ты специально заставляешь меня ревновать. — И что, если заставляю? Он схватил её за запястья — крепко, почти больно. Прижал к зеркалу. Её руки — над головой, его тело — вплотную. — Ты хочешь, чтобы я сошёл с ума? — прошипел он. — Ты уже сошёл. — Да. Из-за тебя. Он поцеловал её — грубо, жёстко, не спрашивая. Его зубы впились в её нижнюю губу, язык — в её рот. Она ответила тем же — укусила, вцепилась в его волосы. — Ненавижу тебя, — прошептала она в его губы. — Ненавижу, — ответил он. Он разорвал её водолазку — не расстегнул, разорвал. Пуговицы разлетелись по полу. Она охнула — от неожиданности, от холода, от возбуждения. — Ты с ума сошёл? Это была новая. — Куплю десять. Он прижал её к зеркалу, впился губами в шею — кусал, лизал, оставлял следы. Она выгнулась, вцепилась в его плечи, царапая ногтями. — Максим, — простонала она. — Молчи, — сказал он. — Ни слова. Он спустился ниже — к ключицам, к груди. Зубами стянул лифчик, обнажил. Его рот нашёл сосок — жёстко, требовательно. Она застонала громче, запрокинула голову, ударившись затылком о зеркало. — Больно? — спросил он, не отрываясь. — Хорошо больно. Он подхватил её под бёдра, усадил на трюмо. Она обхватила его ногами. Его руки сжали её ягодицы — грубо, почти жестоко. — Ты хочешь этого? — спросил он, глядя в глаза. — Хочу. — Скажи. — Хочу, — повторила она. — Хочу тебя. Сейчас. Здесь. Он расстегнул джинсы, освободил себя. Она — свою юбку. Без белья — оба знали, что сегодня будет так. Он вошёл в неё резко, одним движением. Она вскрикнула — от боли, от наслаждения. Прижалась к нему, впилась ногтями в спину. — Ты моя, — прохрипел он, двигаясь жёстко, глубоко. — Слышишь? Моя. Никому не отдам. — Твоя, — простонала она. — Только твоя. Он ускорился. Трюмо скрипело, зеркало дрожало. Она чувствовала его каждое движение — грубое, требовательное, собственническое. Он смотрел на неё в зеркало — на их отражения, сплетённые, мокрые от пота. — Посмотри на нас, — приказал он. Она посмотрела. Увидела себя — растрёпанную, с разорванной водолакой, со следами укусов на шее. Увидела его — с горящими глазами, со сжатыми челюстями, с пальцами, впившимися в её бёдра. — Кто ты? — спросил он. — Твоя, — ответила она. — Чья? — Твоя, Максим. Только твоя. Он кончил с рычанием, прижав её к себе так сильно, что затрещали кости. Она — следом, с криком, который заглушил его поцелуй. Они замерли. Тяжело дыша. Пот смешивался на их коже. Он отстранился первым. Посмотрел на неё. Провёл пальцами по следам укусов на её шее. — Больно? — спросил он тихо. — Хорошо больно, — повторила она. Он помог ей спуститься с трюмо. Она стояла, шатаясь, прижимая ладонь к груди. Он нашёл свой свитер, накинул ей на плечи. — Прости, — сказал он. — Водолазке конец. — Я сказала — купишь десять. Он улыбнулся — не криво, а устало, тепло. — Куплю. Завтра же. Она прижалась к его груди. Её трясло — не от холода, от накала. — Ты ревнивый, — сказала она. — Безумно, — согласился он. — Это плохо. — Это честно. Он обнял её, уткнулся носом в её волосы. — Не делай так больше, — попросил он. — Не заставляй меня ревновать. Я не умею с этим справляться. — И ты не делай, — ответила она. — Не смотри на Соболеву. Даже по роли. — Не буду. — Обещаешь? — Обещаю. Они стояли, обнявшись, в разгромленной гримёрке. За окном темнело. В коридоре слышались шаги — кто-то уходил домой. — Нам пора, — сказала она. — Пора, — согласился он. Он помог ей застегнуть остатки водолакки — пуговиц не хватало, пришлось заколоть брошью, которую она носила в сумке. На шею повязал свой шарф — скрыть следы. — Идём по отдельности, — сказал он. — Ты первая. — Как всегда. Она поцеловала его в щёку — коротко, почти целомудренно. Вышла в коридор. Никого. Быстро прошла к выходу. Он остался в гримёрке. Посмотрел на своё отражение в зеркале — растрёпанное, с покрасневшими губами, с царапинами на плечах. Усмехнулся. — Ненавижу её, — сказал он себе. — Ненавижу. Но сердце билось быстро. И он знал — это не ненависть. Ночь. Квартира Максима. Два часа спустя. Она пришла к нему. Без звонка — он дал ключи. Разделась, забралась под одеяло. Ждала. Он пришёл через полчаса. Увидел её в своей постели — и остановился. — Ты здесь, — сказал он. — Я здесь. — Зачем? — Чтобы ты знал: я никуда не уйду. Даже если ты будешь ревновать. Даже если я буду злить тебя. Даже если мы будем разбивать зеркала. Он разделся, лёг рядом. Обнял. Прижал к себе. — Я боюсь, — сказал он. — Что однажды ты устанешь от этой грязи. От ревности. От игры. — Не устану, — ответила она. — Это наша правда. Без неё мы не умеем. Он поцеловал её в лоб. Нежно. Так нежно, как не целовал сегодня. — Спи, — сказал он. — Спи. Она закрыла глаза. Он смотрел на неё долго, гладил по волосам, слушал дыхание. Потом тоже закрыл. Им снилось одно и то же — зеркало, которое разбивается вдребезги. И они стоят среди осколков, босиком, но не чувствуют боли. Потому что боль — это жизнь. А жизнь — это они. Продолжение следует.