Ромео и Джульетта

Февраль. Институт. Они не спали вместе больше ни разу. Не потому, что не хотели — хотели так, что сводило зубы. Но боялись. Боялись, что если повторят, то уже не смогут остановиться. Боялись, что кто-нибудь узнает. Боялись, что это разрушит ту хрупкую маску ненависти, которую они носили на людях. Но маска трещала по швам. Мария замечала это по тому, как Максим смотрел на неё на лекциях — уже не украдкой, а открыто, тяжело, с той самой тьмой в глазах. Она замечала по тому, как её собственное тело реагировало на его присутствие — мурашками, жаром, дрожью в коленях. Их разговоры в репетиционной стали короче. Они меньше говорили и больше молчали, сидя на полу, касаясь плечами, слушая дыхание друг друга. Стекло исчезло. Осталась только голая, пугающая близость. — Нам нужно что-то менять, — сказала она однажды вечером, сидя на подоконнике. — Что именно? — спросил он, куря в форточку. — Наше поведение на людях. Мы слишком напряжены. Люди замечают. — Пусть замечают. — Нельзя. Нас разлучат. Он затушил сигарету, повернулся к ней. — Что ты предлагаешь? Она помолчала. Потом сказала: — Давай станем друзьями. Он усмехнулся — не криво, а удивлённо. — Друзьями? — На людях. Будем здороваться, разговаривать, сидеть рядом в столовой. Перестанем играть ненависть. Скажем всем, что помирились. — И кто в это поверит? — Все. Потому что ненависть была слишком громкой. А тихая дружба никого не удивит. Он подошёл к ней, взял за руку. — А если я не смогу притворяться, что ты мне просто друг? — Тогда мы придумаем что-то ещё. Но сейчас это единственный способ не сойти с ума. Он смотрел на неё долго. Потом кивнул. — Хорошо. Будем друзьями. На людях. — На людях, — повторила она. — А здесь? — Здесь — мы. Он поцеловал её — коротко, почти целомудренно. В уголок губ. — Договорились. На следующий день. Столовая. Обед. Они вошли вместе. Не держась за руки, но рядом. Мария взяла поднос, Максим — свой. Встали в очередь. Катя, сидевшая за столиком, выронила вилку. — Ты с Авериным? — спросила она, когда Мария подошла. — Мы помирились, — сказала Мария, ставя поднос. — Устали враждовать. Максим сел напротив. Кивнул Кате. — Привет. — Привет, — ответила она растерянно. Он взял вилку, начал есть. Как ни в чём не бывало. — Вы… вы правда помирились? — переспросила Катя. — Правда, — ответил Максим, не поднимая головы. — Мы оба идиоты. Хватит. Мария почувствовала, как к щекам приливает кровь. Но улыбнулась — спокойно, дружелюбно. — Он не такой ужасный, как кажется, — сказала она. — Я ужасный, — поправил Максим. — Просто она привыкла. Катя переводила взгляд с одного на другого. — Вы странные, — сказала она наконец. — Мы актёры, — ответила Мария. — Это многое объясняет. Они доели обед, болтая о пустяках — о лекциях, о преподавателях, о погоде. Как обычные друзья. Как обычные однокурсники. Но под столом его нога касалась её ноги. И не убиралась. Репетиция с Козловским. Четверг, вечер. Мария репетировала с Серёжей ту самую любовную сцену — объяснение в чувствах, объятия, почти поцелуй. Она старалась. Правда старалась. Но каждый раз, когда Серёжа приближался к ней, она чувствовала на себе чужой взгляд. Максим сидел в углу комнаты. Он сказал, что хочет посмотреть — «чтобы понять, как вы работаете». Мария знала, что это неправда. Он пришёл ревновать. — Ещё раз, — сказал Серёжа. — С начала. Ты слишком далеко. Она шагнула ближе. Положила руку ему на грудь — по сценарию. — Ближе, — сказал Серёжа. Она шагнула ещё. Теперь их разделяли несколько сантиметров. Она чувствовала его дыхание — свежее, мятное, не такое, как у Максима. — Поцелуй меня в щёку, — сказал Серёжа. — По сценарию. Она привстала на цыпочки, коснулась губами его щеки. Из угла донёсся глухой звук — Максим сжал подлокотник кресла. — Хорошо, — сказал Серёжа, не замечая. — Давай ещё раз, но с текстом. Они начали заново. Мария говорила слова, но краем глаза следила за Максимом. Его лицо было каменным. Только желваки ходили. — Стоп, — сказал Серёжа. — У тебя не получается. Ты отстранённая. Думаешь о ком-то другом. — Нет, — соврала она. — Думаешь. Я вижу. Давай сделаем перерыв. Серёжа вышел покурить. Мария осталась в комнате с Максимом. — Зачем ты пришёл? — спросила она, не глядя на него. — Хотел посмотреть. — На что? — Как ты с ним. Как он к тебе прикасается. Он встал, подошёл к ней. Встал вплотную. — Ты позволила ему поцеловать тебя в щёку, — сказал он тихо, зло. — Это роль. — Мне плевать. Он взял её за подбородок, повернул к себе. — Я хочу, чтобы ты запомнила, чья ты. Даже на сцене. — Ничья, — ответила она. — Я — актриса. Я играю. — Играй, — сказал он. — Но не забывай, кто ждёт тебя после. Он отпустил её, отошёл к окну. Достал сигарету, но не закурил. — Уходи, — сказала она. — Серёжа скоро вернётся. — Уйду. Но сегодня ты придёшь ко мне. — Не могу. Света… — Скажи, что задержишься в библиотеке. Придумай что-нибудь. Я хочу тебя видеть. Она посмотрела на него. В его глазах — не просьба. Требование. — Хорошо, — сказала она. — Приду. Он вышел. Через минуту вернулся Серёжа. — Ты покраснела, — заметил он. — Жарко? — Да, — ответила она. — Очень. Вечер. Квартира Максима. Она пришла в девять. Он открыл дверь — растрёпанный, в старой футболке, с сигаретой в зубах. Взял её за руку, втянул внутрь, закрыл дверь. — Ты долго, — сказал он. — Я пришла как смогла. Он прижал её к стене — грубо, не нежно. Его руки сжали её запястья, подняли над головой. — Я видел, как он смотрел на тебя, — сказал он в её губы. — Как он касался твоей талии. Как ты улыбалась ему. — Я не улыбалась, — прошептала она. — Улыбалась. Ты ему улыбалась. А я сидел в углу и сходил с ума. Он поцеловал её — жёстко, с напором, покусывая нижнюю губу. Она ответила тем же — вцепилась в его футболку, потянула вверх. Он оторвался от её губ, стянул футболку, бросил на пол. — Раздевайся, — сказал он. — Сама. Она сняла водолазку, лифчик, джинсы. Осталась в одних трусах. Стояла перед ним, дрожа — не от холода, от напряжения. Он смотрел на неё — медленно, тяжело, как хищник. — Повернись, — сказал он. Она повернулась. Чувствовала его взгляд на своей спине, на ягодицах, на ногах. — Иди на кровать, — сказал он. Она легла на его кровать — узкую, с мятой простынёй. Он разделся сам — быстро, не глядя на неё. Лёг рядом, навис сверху. — Смотри на меня, — приказал он. Она смотрела. Его глаза — чёрные, расширенные зрачки, красные прожилки усталости. Его губы — сжатые в тонкую линию. — Ты моя, — сказал он. — Слышишь? Только моя. — Твоя, — ответила она. Он вошёл в неё — резко, без подготовки, без нежности. Она вскрикнула — от неожиданности, от боли, от удовольствия. — Тише, — сказал он, зажимая ей рот ладонью. — Соседи услышат. Она застонала в его ладонь. Он двигался быстро, жёстко, почти грубо. Его бёдра врезались в её бёдра, его пальцы впились в её талию, оставляя следы. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Это я. Только я. — Да, — выдохнула она, когда он убрал ладонь. — Только ты. Он наклонился и поцеловал её — грязно, языком, глубоко, как будто хотел выпить её всю. Она ответила — царапала его спину, впивалась ногтями в плечи. — Ещё, — прошептала она. — Сильнее. Он ускорился. Кровать скрипела, стены дрожали. Она смотрела на потолок, на трещину в штукатурке, и чувствовала, как мир сужается до размеров его тела, его рук, его дыхания. — Я ревную, — сказал он, задыхаясь. — Я схожу с ума от ревности. Когда он на тебя смотрит — я хочу убивать. — Убей, — прошептала она. — Потом. Сейчас — не останавливайся. Он кончил — с рычанием, прижавшись лбом к её лбу. Она — следом, с криком, который она не могла сдержать. Они лежали, тяжело дыша, мокрые от пота. Его голова — на её груди, её пальцы — в его волосах. — Ты слишком сильно ревнуешь, — сказала она. — А ты слишком красивая, — ответил он. — Играешь слишком хорошо. — Это моя работа. — Это моя работа — сходить по тебе с ума. Он поднял голову, посмотрел на неё. — Я не хочу, чтобы ты репетировала с ним. — Не могу отказаться. Мастер распределил. — Тогда я буду присутствовать на каждой репетиции. — Будешь сидеть в углу и сверлить нас взглядом? — Да. Она засмеялась — тихо, устало. — Ты невыносим. — Знаю. Он поцеловал её в ключицу — нежно, в отличие от всего, что было до этого. — Прости, — сказал он. — Я был груб. — Мне понравилось, — призналась она. Он поднял бровь. — Правда? — Правда. Иногда хочется, чтобы ты брал меня, а не спрашивал разрешения. Он усмехнулся — тепло, без злости. — Запомню. Он укрыл их пледом. Она прижалась к нему. — Максим, — сказала она. — Ммм? — На людях мы друзья. Не забывай. — Не забуду. Но здесь — ты моя. — Здесь — твоя. Он поцеловал её в макушку. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. За окном падал снег. В комнате пахло сексом, табаком и чем-то сладким — может, её духами. — Завтра в институте, — сказал он, — я буду здороваться с тобой как с другом. — А послезавтра? — Послезавтра — тоже. Но каждый вечер я буду ждать тебя здесь. — Каждый вечер не получится. — Тогда — когда получится. Но я буду ждать. Всегда. Она закрыла глаза. — Ты обещаешь? — Обещаю. Они заснули так — обнявшись, на узкой кровати, под старым пледом. За окном светало. Утро. Кухня. Он жарил яичницу — в одной футболке, босиком. Она сидела на табуретке, закутавшись в его халат, и пила кофе. — Ты умеешь готовить? — спросила она. — Я умею жарить яйца. Это предел моих возможностей. — Нормально. Я тоже не умею. Он поставил перед ней тарелку. Яичница подгорела с краёв, но она всё равно съела. — Слушай, — сказал он, садясь напротив. — Давай договоримся окончательно. — О чём? — О нас. На людях — мы друзья. Сидим вместе, разговариваем, может, даже шутим. Никакой ненависти. Никакого напряжения. Только спокойствие. — А если кто-то спросит, почему мы вдруг подружились? — Скажем, что поняли: вражда мешает работе. Мы же актёры. Нам нужно играть любовь на сцене, а не ненависть в жизни. Она кивнула. — Хорошо. А здесь? — Здесь — никаких друзей. Здесь — ты и я. Без масок. — И никаких «это ничего не значит»? — Никаких. Это значит всё. Он протянул руку через стол. Она вложила свою. — Договорились, — сказала она. — Договорились. Они допили кофе, оделись. Он проводил её до метро — на улице, при свете дня, не прячась. — Увидимся в институте, — сказал он, останавливаясь у входа. — Увидимся, друг, — ответила она с усмешкой. — Пока, подруга. Она спустилась в метро, обернулась. Он стоял наверху, смотрел ей вслед. Сердце колотилось. Но на этот раз — от счастья. Их новый статус «друзей» приняли на удивление быстро. Кто-то пожимал плечами — «давно пора», кто-то подозрительно щурился, но никто не лез с расспросами. Катя первой позвала их обоих в столовую, и когда Максим сел рядом с Марией, никто не удивился. — Вы похожи на старых приятелей, — заметил Серёжа Козловский, косясь на них. — Словно всю жизнь дружили. — Мы просто перестали быть врагами, — ответил Максим, накладывая себе картошку. — Оказывается, это приятно. Мария чуть не поперхнулась чаем. «Приятно» — это было мягко сказано. Под столом его колено прижималось к её колену, и он не убирал его уже десять минут. Она украдкой взглянула на него. Максим жевал с видом абсолютной невинности, даже не смотрел в её сторону. Но его нога медленно поглаживала её ногу — через ткань джинсов, нежно, почти незаметно. Мария стиснула вилку. Щёки начали розоветь. — Ты как? — спросила Катя. — Красная вся. — Жарко, — ответила Мария, делая глоток воды. — В столовой натопили. Максим, не поднимая глаз, чуть усмехнулся. Его колено чуть сильнее прижалось к её колену. Она хотела толкнуть его в ответ, но побоялась, что кто-нибудь заметит. Только положила ладонь на стол и сделала вид, что сосредоточена на еде. «Вот же… — подумала она. — Бессовестный». Но внутри всё пело. Лекция по истории костюма. Вторник, 10:00. Аудитория — старая, с высокими потолками и деревянными партами, за которыми едва помещались двое. Максим и Мария сели на последний ряд, в углу, откуда преподавательница — пожилая женщина с монотонным голосом — их почти не видела. Они разложили тетради, ручки. Максим наклонился к Марии, делая вид, что показывает что-то в её конспекте. — Скучно, — прошептал он. — Слушай лекцию, — ответила она тихо. — Не могу. Я думаю о тебе. Она посмотрела на него строго, но в глазах плясали чертики. — Мы на людях. Мы друзья, помнишь? — Друзья, — согласился он. — А друзья иногда делятся ручками. Он взял её ручку — ту, которую она держала в руке, — и его пальцы задержались на её пальцах дольше, чем нужно. Провёл по тыльной стороне её ладони, чуть сжал, отпустил. Мария выдохнула — медленно, чтобы не выдать волнения. — Отдай ручку, — сказала она. — Какую? — спросил он с невинным видом. — У тебя их две. Он кивнул на её руки — одна сжимала другую. Она поняла, что он имеет в виду не ручку. Её сердце пропустило удар. — Аверин, — предостерегающе прошептала она. — Куликова, — ответил он с той же интонацией. Преподавательница что-то рассказывала о кринолинах и фижмах, но Мария уже не слышала. Она чувствовала, как его пальцы под столом легли на её колено. Легко, почти невесомо. Она замерла. Не дышала. Её взгляд был прикован к доске, но всё внимание — туда, где его рука медленно гладила её джинсы, рисуя круги на ткани. Она взяла свою ручку — ту, что он вернул — и написала на полях тетради: «Прекрати». Он прочитал, улыбнулся уголком губ, написал под её строчкой: «Нет». Его рука скользнула выше, к внутренней стороне бедра. Она резко сжала ноги, зажав его пальцы между ними. Он не убрал руку — наоборот, чуть сжал её бедро в ответ. — Вы там, на заднем ряду, — окликнула преподавательница. — Вопрос слушаете? — Да, — ответили они хором. — Тогда повторите, о чём я сейчас говорила. Мария молниеносно отодвинула ногу, освобождая его руку. Он невозмутимо убрал её под стол. — О влиянии французской моды на русский придворный костюм в XVIII веке, — сказал Максим ровным голосом. — Именно, — кивнула преподавательница и продолжила. Мария выдохнула. Её сердце колотилось так, что, казалось, стучит по рёбрам. Она посмотрела на Максима — он сидел с абсолютно спокойным лицом, смотрел на доску, даже делал пометки в тетради. Только когда преподавательница отвернулась, он повернул голову и посмотрел на Марию. В его глазах — торжество и голод. «Ты ещё пожалеешь», — написала она в тетради. «Уже жалею, что не делал этого раньше», — написал он в ответ. Она зачеркнула его строчку и написала крупно: «ИДИОТ». Он прочитал, усмехнулся и подчеркнул слово «идиот» двумя линиями. А рядом нарисовал маленькое сердечко. Мария почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердечко. Он нарисовал сердечко. В конспекте по истории костюма. Она хотела разозлиться, но не смогла. Улыбка сама расползалась на лице, и она прикусила губу, чтобы скрыть. Остаток лекции они просидели тихо — он не приставал, она не дышала ему в затылок. Но под столом их ботинки соприкасались, и никто не отодвигал ногу. Лекция по сценической речи. Среда, 13:00. Здесь они сидели в середине ряда, окружённые однокурсниками. Места было мало, плечи касались. Преподаватель — молодой мужчина с громким голосом — заставлял их повторять скороговорки и следил за артикуляцией. Максим положил свою тетрадь так, что она наполовину лежала на её тетради. Она подвинула свою — он подвинул следом. — Тебе мало места? — прошептала она. — Я люблю тесноту, — ответил он. Он взял её руку, лежащую на парте, и накрыл своей — как будто случайно. Тетрадь скрывала их сцепленные пальцы. Мария смотрела на преподавателя, повторяла скороговорку «шла Саша по шоссе», но не чувствовала рта. Она чувствовала только его пальцы, переплетённые с её пальцами, его большой палец, который гладил её большой палец. — Куликова, вы выпали из ритма, — заметил преподаватель. — Извините, — сказала она, краснея. — Повторю. Она попыталась выдернуть руку — он не отпустил. Сильнее сжал её пальцы, предупреждающе. «Отпусти», — написала она на полях своей тетради свободной рукой. Он прочитал, покачал головой. И написал под её строчкой: «Ни за что». Преподаватель вызвал к доске Серёжу Козловского, и внимание аудитории переключилось. Максим, пользуясь моментом, поднёс её руку к своим губам и поцеловал кончики её пальцев — один за другим, медленно, не отрывая глаз от доски. Она замерла. Её сердце билось где-то в горле. Она смотрела, как его губы касаются её кожи — влажные, тёплые, — и не могла дышать. — Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Давно, — ответил он одними губами, отпуская её руку. Она убрала руки под стол, сжала их в кулаки. Ладонь горела — там, где целовал. Большой перерыв. Коридор. Они вышли из аудитории вместе. Катя шла рядом, болтала о чём-то, Мария кивала, но не слышала. Она чувствовала его присутствие за спиной — в двух шагах. — Ты странная сегодня, — заметила Катя. — Рассеянная. — Не выспалась, — ответила Мария. — Опять репетиции допоздна? — Да. Катя ушла в буфет. Мария осталась у окна. Через минуту рядом встал Максим. — Ты слишком близко, — сказала она, не глядя. — Никто не смотрит. — Всё равно. Он взял её за руку — на виду у коридора, где сновали люди. Но сделал это быстро, будто поправлял манжет. Его пальцы сжали её запястье, погладили внутреннюю сторону. — Ты сегодня очень красная, — сказал он. — Всё время. — Это от тебя. — Приятно слышать. Он отпустил её руку, отошёл на шаг. Достал сигареты, закурил — в коридоре, где нельзя, но всем было всё равно. — Вечером жду, — сказал он, выдыхая дым. — Не могу. Света дома. — Придумай что-нибудь. — Я устала придумывать. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Тогда я приду к тебе. — Нельзя. — Почему? — Света узнает. — А ты скажи, что я принёс книги. Или позаниматься. Она засмеялась — нервно, тихо. — Ты ненормальный. — Ты это уже говорила. Он взял её за подбородок — быстро, пока никто не видел — и заставил посмотреть на себя. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Не могу ждать до вечера. — Потерпи, — прошептала она. — Вечером я приду. — Обещаешь? — Обещаю. Он отпустил её, кивнул. Отошёл к противоположной стене. Через минутещё одна пара. Пара по мастерству актёра. Четверг, утро. Сегодня Борис Семёнович заставил их разбиться на пары и играть этюды на «публичное одиночество» — нужно было изображать человека, который один в толпе. Мария работала с Катей. Максим — с каким-то парнем с их курса. Они находились в разных концах аудитории, но Мария всё равно краем глаза следила за ним. Он двигался по сцене — один, без партнёра — и играл так, что у неё щемило сердце. Его лицо было закрытым, отстранённым, но в глазах — такая тоска, что она забыла свой этюд. — Куликова, вы смотрите не туда, — сказал мастер. — Извините, — ответила она, отворачиваясь. Когда этюд кончился, Борис Семёнович похвалил Максима: — Хорошо. Вы показали человека, который потерял что-то важное. И ищет. Но не находит. Мария почувствовала, как к горлу подступает комок. Она знала, о чём он играл. О ней. О том, как они не могут быть вместе на людях. О потерянном времени. После занятия она подошла к нему, когда никого не было. — Ты играл про нас? — спросила она. — Про нас, — ответил он. — Про то, что я чувствую, когда ты рядом, но не могу коснуться. — Я тоже это чувствую. — Знаю. Он взял её за руку — в пустом коридоре, где никто не видел. — Вечером, — сказал он. — Вечером, — повторила она. Он поцеловал её в лоб — быстро, почти целомудренно. — Иди, — сказал он. — А то я не отпущу. Она ушла, обернулась на пороге. Он стоял, смотрел ей вслед. Сердце колотилось в унисон. Вечер. Квартира Максима. Она пришла в восемь. С ключом, который он дал ей неделю назад — маленький серебряный ключ, который она носила на шнурке под водолазкой, никому не показывая. Он сидел на подоконнике, курил. Увидел её, затушил сигарету. — Ты пришла, — сказал он. — Обещала же. Он спрыгнул, подошёл к ней. Обнял — крепко, так, что затрещали кости. — Я скучал, — сказал он в её волосы. — За день. За четыре часа. За каждую минуту. — Я тоже, — ответила она в его грудь. Он подхватил её на руки — не спрашивая, легко, как перышко — и понёс на кровать. — Сегодня никакой нежности, — сказал он, опуская её на простыни. — Сегодня я буду брать тебя. Грубо. Долго. Чтобы ты запомнила, кто твой. — А если я хочу нежности? — спросила она, глядя снизу вверх. — Хочешь? — его голос стал тише. — Немного. — Немного будет. Потом. Он наклонился и поцеловал её — грубо, жадно, с языком, с покусыванием. Его руки уже стягивали с неё джинсы, разрывая пуговицу, сдирая ткань вниз. — Ты сегодня без трусов? — спросил он, когда понял, что под джинсами ничего нет. — Хотела сэкономить время, — ответила она с вызовом. Он зарычал — почти по-звериному — и набросился на неё. Они не говорили больше ни слова. Только стоны, только дыхание, только скрип кровати. Он брал её жёстко, быстро, почти без передышки. Она царапала его спину, впивалась ногтями в плечи, кричала в подушку, чтобы соседи не слышали. — Ты моя, — повторял он. — Только моя. — Твоя, — отвечала она. — Всегда твоя. Он кончил с криком, она — следом, содрогаясь всем телом. Они лежали, мокрые, обессиленные, переплетённые. — Нежность? — спросил он, тяжело дыша. — Потом, — ответила она. — Сейчас — дай отдышаться. Он засмеялся — устало, счастливо. — Я люблю тебя, Куликова. — Я тебя ненавижу, Аверин. — Знаю. Он поцеловал её в висок. Укрыл пледом. За окном падал снег. В комнате пахло сексом, табаком, счастьем. Продолжение следует.