Ромео и Джульетта

Воскресенье. Утро. Клуб «Модерн». Максим очнулся на грязном диване в подсобке. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Он сел, огляделся — никого. Рубашка расстёгнута, ботинки сняты. Он не помнил ничего после того, как выпил сок. Он нашёл телефон — разряжен. Включил — десятки пропущенных от Марии. И одно сообщение — с фотографией. Его фото. С Соболевой. Он побелел. — Нет, — прошептал он. — Нет, этого не было. Он набрал Марию — трубку не взяли. Написал — ответа не было. Позвонил Кате — та сказала: «Маша ушла от тебя сегодня ночью. Сказала, что ты изменил. Она плакала. Я не знаю, где она». Максим выбежал на улицу, сел в такси, помчался в институт. Потом к её родителям — дверь не открыли. Потом в общежитие — там сказали, что Мария забрала документы и уехала. Куда — неизвестно. Он остался один. На улице, с телефоном в руке, с фотографией, которая сломала всё. — Это подстава, — сказал он в пустоту. — Клянусь, это подстава. Но её не было рядом. Не было никого, кто мог бы его услышать. Две недели спустя. Москва. Мария исчезла. Она не брала трубку, не отвечала на сообщения, не выходила в соцсети. Катя сказала, что она уехала к тётке в Саратов. Что она не хочет видеть Максима. Что она сказала: «Пусть живёт со своей Соболевой». Максим пытался всё объяснить. Писал длинные письма, звонил с чужих номеров, приезжал к её тётке — его не впускали. Соболева молчала, но когда он набросился на неё в коридоре института, она сказала: «Я ничего не помню. Мы были пьяны. Может, и было что. А может, нет. Не помню». Его чуть не отчислили за драку. Борис Семёнович еле отмазал. Через месяц Мария прислала одно сообщение: «Не ищи меня. Я выхожу за Дмитрия. Так будет лучше для всех. Прощай, Максим». Он не ответил. Сидел на кухне, курил, смотрел на этот текст и чувствовал, как внутри умирает что-то очень важное. То, что держало его на плаву. Он не знал, что Мария не вышла за Дмитрия. Что она вообще не собиралась за него замуж. Что это сообщение отправил её отец, взломав аккаунт. Но правда откроется позже. Через много лет. А сейчас они расстались. Больно, жестоко, несправедливо. Надолго. Месяц после расставания. Москва. Квартира Максима. Он перестал есть. Перестал спать. Перестал выходить на улицу иначе как в институт. Сигареты заменили ему завтрак, обед и ужин. Пепельница переполнялась каждые два часа, и он высыпал её в мусорное ведро, не глядя. Квартира пахла табаком и одиночеством. Её вещи — немногое, что она успела принести, — остались лежать на стуле. Свитер, который она надевала по утрам, когда вставала раньше него. Кружка, из которой она пила чай — с трещиной на ручке. Заколка, забытая на подоконнике. Он не мог убрать эти вещи. Они были единственным доказательством того, что она вообще существовала. По ночам он прокручивал в голове последние дни. Каждое слово, каждый взгляд. Искал момент, когда всё пошло не так. Нашёл — тот самый ужин с её родителями. Он должен был отказаться. Должен был сказать Юрию Васильевичу: «Пошли вы все». Должен был схватить Марию за руку и увести. Не оставлять одну. Не верить Соболевой. Не пить тот сок. — Идиот, — говорил он себе в темноту. — Кретин. Заслужил. Но где-то глубоко, под слоем вины и боли, теплилась надежда: она должна была увидеть, что это подстава. Она умная. Она актриса. Она поймёт, что он не мог. Не с Соболевой. Не с кем-либо. Только с ней. Он писал ей каждый день. Длинные письма, которые отправлял на электронную почту, в мессенджеры, даже по старой почте — нашёл адрес её тётки в Саратове. В письмах он объяснял, рассказывал про сок, про звонок Бориса Семёновича, про то, что очнулся на диване с расстёгнутой рубашкой и ничего не помнит. Просил, умолял, требовал: «Ответь. Хотя бы одно слово. Скажи, что ты жива. Скажи, что ненавидишь меня. Скажи что угодно, только не молчи». Ответа не было. Ни через день. Ни через неделю. Ни через месяц. Он звонил Кате каждые два дня, пока она не попросила перестать. — Максим, я ничего не знаю, — сказала она устало. — Она не отвечает мне тоже. Единственное, что я слышала — она у тётки, не выходит из комнаты, почти не ест. Её мать приезжала, но Маша не открыла. Она закрылась ото всех. — Передай ей, что я люблю её, — сказал он. — Что я не изменял. Что это подстава. — Я передам, — пообещала Катя. — Но не думаю, что она поверит. Ты видел ту фотографию? Там всё выглядит очень реально. — Это монтаж. Или я был под чем-то. — Ты был под чем-то? — Катя помолчала. — Почему ты сразу не сказал? — Не думал, что это важно. Думал, она поймёт. — Она не поняла, Максим. Она сломалась. Он положил трубку и долго смотрел на потолок. Два месяца после расставания. Апрель. Он взял билеты на поезд. Сказал Борису Семёновичу, что у него умерла бабушка — мастер не поверил, но отпустил. Три ночи в плацкарте, с попутчиками, которые пили чай и громко разговаривали. Он сидел у окна, смотрел на убегающие огни и прокручивал в голове речь. Что он скажет. Как будет умолять. Что сделает, если она не откроет дверь. Тётка Марии, Вера Павловна, жила на окраине Саратова, в старом частном доме с палисадником и покосившимся забором. Максим нашёл адрес по карте, долго стоял у калитки, не решаясь войти. Потом нажал на звонок. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и в фартуке. Она посмотрела на него без удивления — видимо, ждала. — Вы Максим? — спросила она. — Да. Я хочу видеть Машу. — Она не хочет вас видеть. — Я всё равно попробую. Пожалуйста. Вера Павловна вздохнула, отступила в сторону. — Она в своей комнате. Но предупреждаю — она изменилась. Берегите её. Он прошёл в дом. Внутри пахло пирогами и старыми коврами. В углу горела лампа. Тикали часы. Комната Марии была в конце коридора — дверь закрыта, под дверью — полоска света. Он постучал. — Маша, это я. Открой. Тишина. — Маша, пожалуйста. Я приехал за тобой. Я всё объясню. Молчание. Потом — шорох, шаги. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. Он увидел её лицо — бледное, осунувшееся, с красными глазами. Она похудела, волосы висели тусклыми прядями. — Уходи, — сказала она. — Нет. — Я сказала — уходи. — Посмотри на меня, — попросил он. — Ты веришь, что я мог это сделать? С тобой? После всего? Она молчала. Её губы дрожали. — Я видела фото, — сказала она. — Я видела, как ты обнимаешь её. Как она прижимается к тебе. Ты был без сознания? Ты выглядел очень живым. — Меня подставили. Мне подмешали что-то в сок. Я ничего не помню. Очнулся утром — никого, рубашка расстёгнута, телефон разряжен. А потом увидел эту фотографию. — Красивая сказка, — она усмехнулась — горько, безрадостно. — Ты просто не хотел меня обидеть. Ты хотел разорвать эти отношения, но не знал как. И выбрал самый грязный способ. — Маша, нет! — Твой отец, — она не слушала, — он был прав. Ты не сможешь меня защитить. Ты даже себя защитить не смог. Тебя уложила какая-то Соболева с горсткой снотворного. А что будет дальше? Ты позволишь кому-то ещё меня уничтожить? — Это был не я. Это была она. И её заказчики. — Кто? — спросила она. — Назови имя. Он замялся. Он не мог сказать, что подозревает Захаровых — у него не было доказательств. А без доказательств это звучало как оправдание. — Я не знаю точно, — сказал он. — Но я выясню. — Не выяснишь, — она покачала головой. — Ты хороший актёр, Максим. Но в реальной жизни ты проигрываешь. Уходи. Пожалуйста. Она закрыла дверь. Он слышал, как она прислонилась к косяку с другой стороны, как всхлипнула. — Я не уйду, — сказал он. — Я буду стоять здесь, пока ты не откроешь. — Тогда ты будешь стоять вечность. Он стоял. Час, два, три. Вера Павловна приносила ему чай, он не пил. Уже стемнело, в коридоре зажглась лампа. Он слышал, как за дверью иногда кто-то ходит — она не спала. Но не открывала. В полночь дверь приоткрылась. Не она — Вера Павловна. — Максим, — сказала она тихо. — Она уснула. Уезжайте. Вы делаете только больнее. Он посмотрел на неё. В её глазах была жалость — к нему, к племяннице, ко всей этой истории. — Передайте ей, — сказал он. — Что я буду ждать. Сколько понадобится. Он вышел на улицу, сел на лавочку, закурил. Ночной Саратов спал. Звёзды были чужими. Он просидел до утра, а утром постучал снова. — Она не выйдет, — сказала Вера Павловна. — Она уехала. Через чёрный ход, на рассвете. Я не знала, что она так сделает. Простите. Он не ответил. Просто развернулся и пошёл на вокзал. Три месяца после расставания. Москва. Институт. Он вернулся к репетициям. Играл так, как никогда — с надрывом, с болью, с настоящими слезами. Борис Семёнович хвалил, но смотрел с тревогой. — Вы себя убиваете, Аверин, — сказал он однажды. — Это хорошо для роли, но плохо для жизни. — Моя жизнь кончилась, — ответил Максим. — Осталась только роль. Мастер не нашёлся, что сказать. Он продолжал писать ей. Нашёл её новый номер — через Катю, которая сжалилась. Отправлял сообщения, звонил — она сбрасывала. Он сменил голос, позвонил с другого номера — она ответила, услышала его голос и бросила трубку. Он написал длинное письмо на бумаге, вложил в конверт сухой цветок — тот самый, который она подарила ему осенью, сказав: «Запомни этот запах». Отправил заказным. Письмо вернулось через две недели — адресат отказался от получения. Он приезжал в Саратов ещё два раза. В первый раз её не было дома — тётка сказала, что она уехала в Москву, к подруге. Во второй раз она была, но не открыла, и он слышал, как она плачет за дверью. — Маша, я люблю тебя! — кричал он. — Я не изменял! Слышишь? Это подстава! — Уходи! — крикнула она в ответ. — Уходи, Максим, пожалуйста! Он ушёл. Потому что не мог слышать её голос, полный боли. Четыре месяца после расставания. Москва. Встреча в кафе. Соболева сама позвонила. Сказала: «Я хочу всё рассказать. Приходи завтра в кафе на Тверской». Он пришёл — злой, измученный, готовый к чему угодно. Она сидела в углу, пила кофе, выглядела испуганной. — Говори, — сказал он, не садясь. — Садись, не привлекай внимания. Он сел. Она замялась. — Это была не моя идея, — начала она. — Мне позвонила Елена Захарова. Сказала, что если я помогу, они дадут мне роль в их театре. — Что ты сделала? — Подмешала тебе снотворное в сок. Потом раздела, расстегнула рубашку, легла рядом. Фотографировал их человек — я не знаю кто. Мне заплатили. Я виновата. Прости. Он смотрел на неё. Внутри клокотала такая ярость, что он боялся пошевелиться. — Ты разрушила мою жизнь, — сказал он тихо. — Ты разрушила её жизнь. — Я знаю, — Соболева опустила глаза. — Я хочу всё исправить. Я готова дать показания. Написать заявление. Сказать Маше правду. — Скажи. Прямо сейчас. Позвони ей. — Я не могу. Она не берёт трубку. Ни от кого. — Тогда напиши. Соболева достала телефон, набрала сообщение. Показала ему: «Маша, это я подставила Максима. Мне заплатили Захаровы. Он не изменял. Прости меня». Отправила. Через минуту пришёл ответ: «Слишком поздно. Я уже всё решила. Не пиши мне больше». Соболева посмотрела на Максима. — Она не верит. — Или верит, но уже не может вернуться, — сказал он. — Её сломали. Вы все. Он встал, бросил на стол деньги за кофе. — Я не прощаю тебя, Соболева. И никогда не прощу. Он вышел, оставив её сидеть одну.