Ромео и Джульетта

Осень 2012 года. Москва. Павильон на территории Завода имени Лихачёва. Первый съёмочный день второго сезона. Запах внутри был особенным — медицинский спирт, дешёвый кофе из пластиковых стаканчиков, грим, чужая кровь (искусственная, но от этого не менее тошнотворная), и старый деревянный пол, который помнил ноги сотен статистов. Съёмочный павильон гудел — за две недели до официального запуска здесь кипела подготовка: осветители настраивали софиты, костюмеры развешивали халаты, реквизиторы раскладывали хирургические инструменты на блестящих лотках. Максим Аверин вошёл через служебный вход, как всегда — не хлопая дверью, но так, что его появление заметили все. Высокий, подтянутый, в чёрной куртке и джинсах, с неизменной пачкой сигарет в кармане. За одиннадцать лет, прошедших с того проклятого года, он изменился. Стал жёстче. Бронзовее. В уголках глаз пролегли морщины — не от смеха, от напряжения. Но глаза остались теми же — чёрными, глубокими, с золотыми искрами, которые появлялись только в минуты настоящей жизни. Он прошёл в гримёрку, бросил рюкзак на стул. — Кого сегодня? — спросил у ассистентки. — Олега Брагина, — ответила та, поправляя накладные ресницы. — Второй сезон, первая серия. У вас новая партнёрша. Максим замер. — Кто? — Мария Куликова. Будет играть Марину Нарочинскую. Хирурга, новую заведующую. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Мария Куликова. Имя, которое он не произносил вслух одиннадцать лет. Которое выжигало память, когда он случайно натыкался на него в афишах или титрах. Которое он прятал под слоями ролей, сигарет и бессонных ночей. — Вы знакомы? — спросила ассистентка, заметив его бледность. — Учились вместе, — выдавил он. — Давно. В институте. — О, тогда вам будет легко работать. Он не ответил. Вышел в коридор, закурил — хотя в павильоне строго запрещали. Дрожащими пальцами. Внутри всё кипело — ярость, страх, тоска, надежда, которую он сразу же задушил. «Она вышла замуж. У неё есть сын. Она живёт своей жизнью. А ты — своей. Вы — коллеги. Просто коллеги. Сыграете, разойдётесь, и всё». Она вышла, будто сквозь воду. Мария Куликова появилась из гримёрки этажом выше. Она шла по коридору, читая сценарий, и не поднимала головы. На ней был белый халат — непривычно, строго. Волосы убраны в пучок, из-под которого выбились непослушные пряди. Каблуки цокали по линолеуму — мерно, уверенно. И вдруг остановилась. Подняла голову. Он стоял в пяти метрах от неё. Курил. Смотрел на неё в упор — как тогда, много лет назад, в институтском коридоре. Она похолодела. Ручка сценария выпала из рук, шлёпнулась на пол. Она не нагнулась. Смотрела на него, не в силах отвести взгляд. За десять лет он стал другим. Старше. Глубже. Мужчина. Но глаза — те же. Чёрные, бездонные, с золотыми искрами, которые она запомнила навсегда. — Максим, — прошептала она. — Мария, — ответил он. В его голосе не было тепла. Не было радости. Только холодная, колючая вежливость. — Вы здесь? — спросила она, хотя знала ответ. — Играю Брагина. А вы, я слышал, Нарочинскую. — Да. Он затушил сигарету, подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Не протянул руки. — Будем работать вместе, — сказал он. — Надеюсь, профессиональных проблем не возникнет. — Я тоже надеюсь, — ответила она. — Я слышала, вы хороший актёр. — А я слышал, вы — неудобный партнёр. Она усмехнулась — безрадостно. — Вы всё ещё злитесь? — Я не злюсь, — он посмотрел на неё холодно, как на незнакомку. — Я забыл. Давно. Она знала, что он врёт. Так же, как она врала себе, когда говорила, что не вспоминает. Режиссёр позвал их на площадку. Они развернулись и пошли в разные стороны — он через левую дверь, она через правую. Но через минуту им пришлось стоять рядом, перед камерой. Первая сцена второго сезона. Знакомство — экранное, ненастоящее. — Олег Брагин, — представился он, глядя на неё пустыми глазами. — Марина Нарочинская, — ответила она официально. Они пожали друг другу руки. Его ладонь — горячая, сухая, с длинными пальцами. Она почувствовала, как её сердце забилось быстрее, и возненавидела себя за это. «Он тебе никто, — сказала она себе. — Просто коллега. У тебя есть муж, сын, дом. А он — чужой человек». Он смотрел на неё — без выражения. Но когда камера остановилась, и режиссёр крикнул «стоп, отлично, следующий дубль», Максим отошёл в угол и долго смотрел в одну точку, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. Внутри него бушевала буря, которую он не мог, не имел права выпустить. Он хотел кричать, хотел схватить её за плечи и трясти, пока она не скажет правду — почему не ответила на письма? Почему вышла замуж за другого? Почему живет без него? Но он молчал. Стоял в углу, пил горький кофе и смотрел, как она репетирует сцену с другим актёром. Она изменилась. Стала мягче, что ли. Или наоборот — жёстче. Он не понимал. Бедро — её бедро, которое он помнил под своей ладонью, — теперь скрыто под белым халатом. Губы — те самые, которые он целовал тысячу раз, — шептали чужие слова. «Профессиональные отношения, — сказал он себе. — Только работа». Но когда режиссёр сказал: «В следующей сцене вы должны смотреть друг на друга с ненавистью», Максим не притворялся. И Мария — тоже. Они стояли друг напротив друга, в белых халатах, среди декораций операционной, и ненавидели. За прошлое. За боль. За то, что не смогли удержать. За то, что до сих пор любят. Как тогда, в институте. Но теперь не было возможности разбить стекло. Оно было между ними навсегда. Продолжение следует.