Ромео и Джульетта

Павильон «Склифосовского». Первая неделя съёмок. Среда. Они избегали друг друга. Не смотрели в глаза, не разговаривали лишнего, не оставались в одной комнате без свидетелей. Но камера — безжалостный свидетель — вынуждала их стоять рядом, касаться, смотреть в упор. Играть любовь, которая в реальности превратилась в ненависть, и ненависть, которая на самом деле была любовью. Режиссёр, молодой и энергичный, не знал их истории. Для него они были просто талантливыми актёрами, которых свела судьба. Он требовал страсти, напряжения, огня. — Ближе, — говорил он. — Вы — два человека, которые не могут быть вместе, но не могут друг без друга. Вы ненавидите друг друга до зубного скрежета, но при этом каждую ночь видите во снах. Поняли? — Поняли, — отвечали они хором, не глядя друг на друга. А когда камера выключалась, расходились по разным углам, как будто между ними стена. Четверг. Сцена в ординаторской. По сценарию Брагин и Нарочинская должны были поссориться из-за пациента. Кричать, бросать бумаги, стоять в миллиметре друг от друга, но не касаться. — Стекло, — сказал режиссёр. — Вспомните свои институтские этюды. Сделайте так, чтобы зритель чувствовал это стекло кожей. Максим усмехнулся — криво, горько. Институтские этюды. Стекло. Он не играл его почти пятнадцать лет. А теперь оно возникло само собой — между ними, нерушимое, как бетон. Мария стояла в трёх шагах. В белом халате, с закатанными рукавами, с распущенными волосами (по сценарию она только что сняла шапочку). Её лицо было спокойным, но внутри всё дрожало. Он подошёл первым. Шаг, второй, третий — теперь их разделяли двадцать сантиметров. Она не отступила. — Ваш метод убивает пациентов, — сказал он по сценарию, но в его голосе звучало нечто большее. — А ваше упрямство убивает надежду, — ответила она, глядя ему в глаза. — Вы не имеете права. — Имею. Я здесь главная. Он шагнул ещё ближе. Теперь их разделяли десять сантиметров. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с ноткой кофе. Он чувствовал её запах — другие духи, не те, что раньше, но всё равно до боли знакомый. — Вы ничего не знаете о настоящей боли, — прошептал он не по сценарию. Она вздрогнула. Её рука дрогнула, сжимая папку. — А вы знаете? — спросила она так же тихо. — Знаю, — ответил он. — Каждый день. Режиссёр не остановил их. Импровизация была слишком хороша. — Стоп, — сказал он, когда они замолчали. — Это то, что нужно. Оставим. Следующий дубль — вы должны поцеловаться. Мария похолодела. — В сценарии нет поцелуя. — Будет, — режиссёр улыбнулся. — Я допишу. Слишком много напряжения — его надо разрядить. Максим сжал кулаки. — Мы не будем целоваться. — Будете, — режиссёр посмотрел на него холодно. — Это работа. Или вы профессионалы, или нет. Выбирайте. Они молчали. Камера ждала. Первый дубль. Он подошёл к ней. Его рука легла на её плечо — по сценарию, но жёстче, чем нужно. Она смотрела на него с вызовом. — Поцелуй меня, — сказала она по тексту. — Докажи, что я тебе не безразлична. Он наклонился. Его губы приблизились к её губам — сантиметр, полсантиметра. Она задержала дыхание. Её сердце колотилось. В последний момент он отстранился. — Не могу, — сказал он. — Слишком больно. — Стоп, — сказал режиссёр. — Что это было? — Я не могу её поцеловать, — ответил Максим. — Найдите другого актёра. Он вышел из кадра, не оглядываясь. Мария осталась стоять одна. Её губы горели там, где его дыхание коснулось их. Её плечо — там, где лежала его рука. — Он прав, — сказала она режиссёру. — Мы не можем играть это. Слишком личное. Режиссёр смотрел на них с подозрением, но не стал настаивать. — Ладно, — сказал он. — Перепишем сцену. Работаем без поцелуя. Они доиграли сцену механически, без огня. Режиссёр остался недоволен, но отпустил их. Вечер. Коридор у гримёрок. Она шла по коридору, когда он вышел из своей гримёрки. Столкнулись плечами. Он не извинился. Она не посмотрела на него. — Мария, — окликнул он. Она остановилась, но не обернулась. — Что, Максим? — Почему ты не ответила на письма? Она медленно повернулась. В глазах — боль, которую она прятала десять лет. — Какие письма? — Те, что я писал тебе в Саратов. Десятки писем. Умолял ответить. Ты молчала. — Я не получала никаких писем, — сказала она. — Мой отец их перехватывал. Я узнала об этом через год, когда случайно нашла папку в его кабинете. Максим прислонился к стене. Внутри всё рухнуло. — Ты не знала. — Я не знала. Я думала, ты забыл меня. Что тебе плевать. — А я думал, ты вышла замуж за своего Дмитрия. — Не вышла, — она усмехнулась горько. — Я вообще ни за кого не вышла. До тридцати. Потом встретила Андрея. Хороший человек. Но не ты. Он смотрел на неё. Десять лет. Десять лет он жил с камнем на сердце, думая, что она предала. А она жила с тем же камнем, думая, что предал он. — Мы дураки, — сказал он. — Полные, — ответила она. — Что теперь? Она подошла ближе — впервые сама, без камер. — Теперь — работа. Мы актёры. Мы играем. А наши души останутся при нас. — Ты можешь играть? — А ты? Он не ответил. Только смотрел на неё — чёрными, усталыми глазами. — Прости, — сказал он. — За что? — За то, что не уберёг. За то, что позволил им разлучить нас. За то, что не нашёл тебя раньше. Она протянула руку и коснулась его щеки — впервые за десять лет. Кожа под её пальцами была горячей, колючей от щетины. — Прощаю, — сказала она. — Давно. Просто не знала, как сказать. Он накрыл её ладонь своей. — А теперь? — А теперь — поздно, — она убрала руку. — У меня муж, сын. У тебя — своя жизнь. Мы не сможем начать сначала. — А если попробовать? Она покачала головой. — Стекло, Максим. Мы сами его построили. Теперь не разбить. Она ушла, оставив его в пустом коридоре. Он стоял, прижавшись лбом к стене, и слушал, как её шаги затихают вдали. А потом закурил — в помещении, где нельзя. И выдохнул дым в потолок, вместе с последней надеждой. Продолжение следует.