Ромео и Джульетта

Пятый съёмочный день. Сцена в операционной — Брагин и Нарочинская спасают пациента, их руки соприкасаются над телом, взгляды встречаются. Сегодня режиссёр был в ударе — он переписал сцену за ночь, превратив сугубо медицинский эпизод в почти любовную сцену. «Вы спасаете жизнь, — объяснял он, расхаживая перед актёрами. — Но в этом спасении — вся ваша невысказанная страсть. Вы боитесь потерять не только пациента. Вы боитесь потерять друг друга. Даже если ненавидите. Тем более если ненавидите». Мария стояла у операционного стола, натянув перчатки. Рядом — Максим. Его плечо почти касалось её плеча. Запах антисептика, латекса и его одеколона — тот самый, «Спутник», она узнала бы из тысячи. Он не изменил привычке. Или специально надел его сегодня. Она старалась не дышать носом. — Мотор! — крикнул режиссёр. Они вошли в роль. Его руки — быстрые, уверенные — выполняли движения хирурга. Её — чуть медленнее, но точь-в-точь по сценарию. Реплики — сухие, медицинские. Но взгляды — сквозь маски, поверх масок, — говорили о другом. — Скальпель, — произнёс он ровно. Она подала инструмент, их пальцы встретились на рукоятке. Задержались на секунду дольше, чем нужно. — Отлично, — сказал режиссёр. — А теперь он останавливает кровотечение, она держит зажим. Вы должны быть единым организмом. Лица — близко. Вы дышите одним воздухом. Максим наклонился над телом статиста. Мария — рядом. Их лица разделяли пятнадцать сантиметров. Она видела, как блестят его глаза за стеклами очков (Брагин носит очки, и Максим надел их сегодня — по гриму). Его дыхание — через маску, влажное, тёплое — она чувствовала на своей щеке. — Дыши ровнее, — прошептал он одними губами. — Не могу, — ответила она так же беззвучно. — Привыкай. Мы снимаемся вместе ещё долго. Это прозвучало как приговор. Или как обещание. Она не поняла. Стоп. Перерыв на обед. Она ушла в свою гримёрку, закрыла дверь, прислонилась к косяку. Внутри всё дрожало. Она сняла халат, перчатки, шапочку — как будто это могло смыть его присутствие. Не помогло. Зеркало отражало её — уставшую, с потёкшей под глазами тушью. Она не плакала, но глаза были мокрыми. «Дура, — сказала она себе. — У тебя муж, сын, семья. А он — просто работа. Прошлое». Но прошлое не хотело уходить. Оно стояло в коридоре, курило у открытого окна и смотрело на неё, когда думало, что она не видит. Она достала телефон, набрала номер мужа. — Денис, как Ваня? — спросила она. — Нормально, спит. Ты как? — Нормально. — Голос у тебя странный. — Устала. Сцена сложная. — Отдыхай. Мы ждём тебя. Она положила трубку и посмотрела на свою руку. Там, где сегодня касались его пальцы, кожа ещё горела. Она потёрла это место — не помогло. В дверь постучали. Три коротких удара. Её сердце пропустило удар. — Кто там? — Я, — ответил Максим. — Открой. — Не надо. — Надо. Поговорим. Она открыла. Он стоял на пороге, с двумя стаканчиками кофе. Протянул один. — Чёрный, без сахара. Как ты любишь. Она не взяла. — Мы не должны пить кофе вместе. — Мы не должны много чего, — он вздохнул. — Но мы делаем. Она взяла стаканчик. Их пальцы снова встретились. Она отдернула руку. — Что ты хочешь, Максим? — Хочу понять, что мы делаем. Я, ты, эта сцена. Мы не можем играть стекло, если оно настоящее. — А оно настоящее, — сказала она. — Ты построил его, когда ушёл. — Я не уходил. Меня выгнали. Твой отец, Захаровы. Они подставили меня, и ты поверила. — Теперь верю. Но поздно. Он вошёл, закрыл дверь. Поставил кофе на столик. Прислонился к стене напротив неё. — Мария, посмотри на меня. Она подняла голову. Его лицо было как тогда — в институте, когда они стояли в миллиметре друг от друга и не могли коснуться. — Я люблю тебя, — сказал он. — Всё ещё. Через десять лет. Через браки, через боль. Я люблю тебя, и не могу играть с тобой любовь, потому что это не игра. У неё задрожали губы. — Не надо, Максим. — Надо, — он шагнул ближе. — Я должен был сказать это десять лет назад. Не в письме, не через записку. В глаза. — Ты не можешь так просто войти в мою жизнь и сказать это. У меня семья. — А у меня — ничего, — он усмехнулся горько. — Кроме ролей и сигарет. — Ты выбрал такую жизнь. — Я не выбирал. Меня толкнули. И ты толкнула. Она сжала кулаки. — Уходи, Максим. Пожалуйста. — Не уйду, пока не скажешь правду. Ты тоже любишь? До сих пор? Она молчала. Слёзы текли по щекам, она не вытирала. — Да, — прошептала она. — Всё ещё. Ненавижу и люблю. Как тогда. Он шагнул к ней, взял за плечи. — Тогда что нам мешает? — Всё, — она отстранилась. — Моя жизнь, твоя жизнь, съёмки, люди, мой сын. Я не могу бросить семью ради призрака прошлого. — Я не призрак, — сказал он. — Я здесь. И я люблю тебя. Она посмотрела ему в глаза, чёрные, с золотыми искрами — теми самыми. — Любовь не всегда побеждает, Максим. Иногда она просто болит. Она открыла дверь. — Выходи. Сейчас. И больше не приходи в мою гримёрку. Он вышел. В коридоре обернулся. — Я буду ждать. Дальше. Как тогда. Столько, сколько нужно. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. И плакала — впервые за десять лет. Не тихо, в подушку, а громко, как тогда, в институте, в репетиционной. Шестая съёмочная неделя. Эпизод, где Брагин и Нарочинская остаются в операционной вдвоём, после неудачной операции, и он впервые целует её. Режиссёр долго объяснял, чего хочет: «Нежность, горечь, отчаяние. Вы только что потеряли пациента. Вы злы на себя, на мир, на всё. Но вы живы. И вам нужна жизнь. Поцелуй — это не страсть, это попытка вспомнить, что вы ещё люди». Максим стоял у окна, смотрел на серое небо. Мария — у операционного стола, перебирала инструменты, хотя по сценарию их нужно было просто протереть. — Готовы? — спросил режиссёр. — Да, — ответили они. — Мотор! Она подошла к нему — по сценарию. Остановилась в шаге. Подняла глаза. — Олег, — сказала она. — Мы не спасли его. — Я знаю, — ответил он. — Это не твоя вина. — Чья же? Он повернулся к ней. Посмотрел долго. Потом шагнул ближе. — Моя, — сказал он. — Только моя. Она подняла руку и коснулась его щеки — по сценарию. Но её пальцы дрожали по-настоящему. — Не вини себя, — прошептала она. Он наклонился. Медленно, как тогда, в институте. Его губы приблизились к её губам — сантиметр, полсантиметра. Она закрыла глаза. Он поцеловал её. Не по сценарию — так, как целуют после десяти лет разлуки. Жадно, больно, отчаянно. Его руки сжали её талию, прижали к себе. Она ответила — забыв про камеры, про режиссёра, про всё. — Стоп! — крикнул режиссёр. Они не остановились. — Стоп, я сказал! Максим оторвался первым. Тяжело дыша. Посмотрел на неё. — Прости, — прошептал он. Она не ответила. Вытерла губы тыльной стороной ладони, отошла. — Это было слишком, — сказала она режиссёру. — Настоящее. Не для экрана. — Именно это мне и нужно, — режиссёр улыбнулся. — Переснимем. Так же, но под камеру. Договорились? Она кивнула, не глядя на Максима. Он стоял в углу, сжимая кулаки, и смотрел на неё. Она не знала, сможет ли пережить ещё один такой дубль. Гостиница. Номер Марии. Она не спала. Сидела на кровати, смотрела в стену. Губы всё ещё горели. Она трогала их пальцами — там, где он целовал. Телефон завибрировал. Сообщение от Максима: «Я не сплю. Тоже думаю о тебе». Она не ответила. Через минуту — ещё одно: «Открой дверь. Я в коридоре». Она встала, подошла к двери. Прижалась лбом к холодному дереву. Слышала его дыхание — за дверью. — Не надо, — прошептала она. — Не могу, — ответил он. — Уходи. — Открой, Маша. Пожалуйста. Она открыла. Он стоял на пороге — в той же рубашке, что и на съёмках, растрёпанный, с красными глазами. — Зачем ты пришёл? — спросила она. — Чтобы сказать тебе то, что не сказал десять лет назад. Он вошёл, закрыл дверь. Она не отступила. — Я должен был бороться за тебя. Должен был найти тебя, вытащить из этой проклятой семейки, увезти. Я был трусом. — Ты не был трусом, — сказала она. — Ты был молод и напуган. — Я и сейчас напуган, — он взял её за руки. — Но я не хочу больше тебя терять. Она смотрела на их переплетённые пальцы. — У меня семья, Максим. — Я знаю. — Я не могу просто взять и уйти. — Я и не прошу. Я прошу только одного — не отталкивай меня. Дай нам шанс. Хотя бы на этих съёмках. Хотя бы в ролях. Она подняла голову. — А если я не смогу играть? Если я буду видеть только тебя, а не Брагина? — Тогда мы сыграем самую честную сцену в истории кино, — сказал он. — О двух людях, которые любят друг друга, но не могут быть вместе. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты невозможный. — Знаю. Он обнял её, и она прижалась к его груди, слушая сердце, которое билось в унисон с её. — Ничего не будет, — сказала она в его рубашку. — Между нами. Только работа. — Только работа, — согласился он. — Но работа будет самой лучшей в нашей жизни. Он поцеловал её в макушку — нежно, почти по-отечески. — Спокойной ночи, Маша. — Спокойной ночи, Максим. Он ушёл. Она закрыла дверь, прислонилась к косяку. За окном светало. Ночь прошла. Впереди был новый съёмочный день. И новая боль. Продолжение следует.