Ромео и Джульетта

Третья неделя съёмок «Склифосовского». Осень 2012 года. Павильон. Сцена, которой нет в сценарии, — точнее, она есть, но её переписывают пятый раз за утро. Режиссёр, нервный и раздражённый, отшвырнул ручку. Листы с текстом разлетелись по операторской. — Ничего не чувствую! — крикнул он, обращаясь к пустоте. — Вы — два актёра высочайшего класса. Вы должны прожигать экран! А я смотрю на вас как на два бревна, которые случайно оказались рядом от недостатка места в гримёрке! Максим стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как маска. Мария сидела на стуле, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки. — Режиссёр прав, — сказала она тихо. — Мы играем плохо. — Мы не играем, — ответил Максим, не глядя на неё. — Мы делаем вид, что можем делать вид. Но правда слишком тяжёлая. Режиссёр подскочил к ним. — Какая правда? Вы о чём? Они молчали. Смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: десятилетия боли, сожалений, невысказанных слов и недо-прикосновений. — Не важно, — сказал Максим. — Дайте нам пять минут. Они вышли в коридор, оставив режиссёра одного с его ручкой. Коридор. Гримёрка номер 4. Она вошла первой, он — за ней, закрыл дверь, щёлкнул замком. — Зачем ты запер? — спросила она, зная ответ. — Не хочу, чтобы кто-то вошёл. Не хочу, чтобы кто-то увидел. — Что увидел? — Правду, — он прислонился к косяку, провёл рукой по лицу. — Мы не можем играть, Мария. Потому что это не игра. Это наша жизнь, которая превратилась в спектакль. Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони — больно, отрезвляюще. — А что нам остаётся? Сняться с проекта? — Нет, — он покачал головой. — Это был бы побег. Мы не бежим. — Тогда что? Он подошёл к ней. Остановился в шаге — в миллиметре, как тогда, в институте. Её стекло, которое он ненавидел и любил. — Давай перестанем играть Брагина и Нарочинскую. Давай играть нас. Настоящих. Которые ненавидят, потому что любят. Которые не могут дышать рядом, но не могут и расстаться. Её дыхание сбилось. — Если я перестану играть, я развалюсь. Ты понимаешь? Я стро́ю свою жизнь из осколков каждый день. У меня муж, ребёнок, дом. Если я позволю себе почувствовать хоть десятую часть того, что внутри меня, — я не смогу вернуться к ним. — А ты хочешь возвращаться? Она не ответила. Потому что ответ был слишком страшным. Флэшбэк — десять лет назад. Саратов. Больница. Она лежала на узкой койке, прижав к груди его письма. Каждое — в конверте, с её адресом. Она читала их наизусть — «Я не изменял», «Меня подставили», «Я люблю тебя». Она верила. Но не могла подняться. Не могла встать и поехать к нему. Потому что сломалась. Её тело отказывалось вставать. Психиатр сказал: «Депрессия. Глубокая. Нужно время. Лекарства. Покой». Она знала, что нужно только одно — он. Но он был далеко. А она была пустой. Отца она не видела полгода — он не приезжал, не звонил. Мать присылала открытки с видами Москвы, на которых было написано «Поправляйся. Мы любим тебя». Она рвала их и выбрасывала в мусорное ведро, а потом вынимала и склеивала скотчем. Через год она вышла из больницы. Села на поезд до Москвы. Приехала в институт — его там не было. Сказали — выпустился, работает в театре. Она нашла театр, пришла на спектакль. Он играл Гамлета. Она сидела в последнем ряду, плакала в тёмный зал. После спектакля хотела зайти за кулисы — и не смогла. Испугалась. Решила, что не имеет права. Что он уже забыл. Что её место — не здесь. Она уехала обратно в Саратов. Устроилась в местный театр. Играла Джульетту — на сцене, перед другими зрителями. И каждую ночь видела его лицо. Конец флэшбэка. Мария открыла глаза. Она стояла на том же месте, в той же гримёрке, смотрела на него — живого, настоящего, с морщинами и сердцем, которое билось для неё. — Я не смогла прийти к тебе тогда, — сказала она. — После больницы. Я была у твоего спектакля. Сидела в последнем ряду. Ты играл Гамлета. Максим побледнел. — Ты была? — Я была. И не зашла за кулисы. Потому что боялась. Боялась, что ты скажешь: «Куликова, прошло». Или хуже — что ты меня не вспомнишь. — Я бы вспомнил, — он шагнул к ней, сжал её плечи. — Я всю жизнь тебя не забывал. Каждый день. Каждую ночь. — Но прошло десять лет. — Десять лет я ждал тебя, — сказал он. — Я знал, что ты выйдешь замуж, что у тебя будет семья. Я знал, что у меня нет прав тебя ждать. Но я ждал. Как дурак. Она смотрела на его руки, сжимавшие её плечи — сильные, горячие, дрожащие. — Отпусти, — попросила она. — Мне больно. — И мне больно, — он отпустил. — Но если я отпущу сейчас, мы никогда больше не поговорим. — Может, так и надо. — Так было десять лет. Хватит. Он отошёл к окну, закурил — в помещении, не спрашивая разрешения. Она не возражала. Смотрела, как дым вьётся вокруг его лица, как он щурится, как морщины собираются у глаз. — Ты много куришь, — сказала она. — Умру — не жалко. — Не говори так. — А что мне говорить? Что я счастлив? Что у меня есть дом, семья, дети? Нет. У меня есть роли, сигареты и ты, которая через стенку плачет по ночам так, что я слышу. Она замерла. — Ты слышишь? — В нашем коридоре гримёрки через стенку. Стены тонкие. Я слышу, как ты разговариваешь с мужем по телефону. Как врёшь ему, что всё хорошо. Как потом плачешь в подушку. И я не могу к тебе прийти. Потому что нельзя. У неё задрожали губы. — Ты тоже не спишь по ночам? — Сплю? — он усмехнулся горько. — Я научился не спать. Курить, смотреть в потолок, репетировать свои монологи. Забыл, когда в последний раз спал больше трёх часов. Она подошла к нему. Встала рядом, у окна. Плечом к плечу — не касаясь. — В институте мы называли это стеклом, — сказала она тихо. — Стекло, — повторил он. — Оно разбилось тогда, в первую нашу ночь. Но осколки остались. Они впились в нас, и мы носим их до сих пор. — Может, пора вытащить? — Это убило бы нас. Осколки держат раны открытыми, но — не дают умереть. Она повернулась к нему. Так близко, что чувствовала тепло его щеки. — Поцелуй меня, — попросила она. — Не как Брагин — Нарочинскую. Как Максим — Марию. Один раз. Не для камеры. — Не могу, — он закрыл глаза. — Потому что если поцелую, то не смогу остановиться. А если не смогу остановиться, то уничтожу твою семью. А потом — нашу карьеру. А потом — всё. — А если я хочу, чтобы ты остановился? — прошептала она. Он открыл глаза. В них была такая тоска, что у неё перехватило дыхание. — Ты не хочешь, чтобы я останавливался. Ты хочешь, чтобы я любил тебя. Так же, как тогда. Сильно, до безумия, до саморазрушения. Но я уже люблю. И не могу перестать. Она прижалась лбом к его лбу. Закрыла глаза. — Я тоже люблю, — прошептала она. — И ненавижу себя за это. И тебя за то, что не забыл. За то, что вернулся. За то, что заставляешь чувствовать. — Я ничего не заставляю. Мы актёры. Мы чувствуем то, что играем. Или играем то, что чувствуем. Я уже не различаю. — Я тоже. Они стояли так долго — минуту, две, пять. Потом она отстранилась. — Нам пора на площадку. — Пора. Она посмотрела на него — в последний раз перед выходом. — Сегодня, в сцене, когда твой герой будет держать мою руку… я не буду играть. Я буду чувствовать. — И я. Они вышли из гримёрки. Пошли в разные стороны — он налево, она направо. Но через минуту снова стояли друг напротив друга, перед камерой. — Мотор! — крикнул режиссёр. Она подошла к нему. Его рука легла на её плечо — не как Брагина, а как Максима. Как тогда, в институте, когда они репетировали стекло. — Я не уйду, — сказала она не по сценарию. — Никуда. Он смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы — настоящие, не гримёрные. — А я никуда и не звал, — ответил он. Режиссёр не остановил их. Им уже было всё равно. Продолжение следует.