Ромео и Джульетта

Четвёртая неделя съёмок. Сцена в гримёрке Нарочинской — Брагин приходит после тяжёлой смены, она переодевается, между ними происходит разговор, которого не должно было быть в сценарии. Режиссёр разрешил импровизацию. Он не знал, что пожалеет об этом. Декорация была маленькой — настоящая теснота, как в институтской репетиционной. Зеркала, лампочки, пахнет гримом, старыми полотенцами и холодным кофе. За окном, за фанерной стеной, — осень, настоящая, с дождём и серым небом. Но здесь, внутри, время остановилось. Они репетировали без зрителей. Только оператор, режиссёр и ассистентка, которая читала книгу в углу и делала вид, что её здесь нет. — Импровизируйте, — сказал режиссёр. — Просто говорите. О чём хотите. О боли. О потере. О том, что не можете забыть. Максим посмотрел на Марию. Её лицо было напряжённым — как струна перед разрывом. Она хотела отказаться, сказать, что не может. Но вместо этого кивнула. — Мотор, — сказал режиссёр тихо, почти шёпотом. Они стояли друг напротив друга. Он — в мятом халате после операции, она — в чёрном платье, которое Нарочинская надевает в сценах без халата. Волосы распущены. Она похожа на ту, институтскую, но старше, но с другими глазами — более глубокими, более уставшими. — Ты чего-то хотел? — спросила она по тексту, но интонация была её, Марии. — Хотел, — ответил он. — Но не знаю, как сказать. — Скажи как есть. — Если скажу как есть, ты уйдёшь. — А если не скажешь, я уйду всё равно. Разница невелика. Он шагнул ближе. Она не отступила. Её тело помнило его — тепло, близость, миллиметр. Память была сильнее разума. — Я думал о тебе сегодня ночью, — сказал он, глядя в пол. — Не о Брагине. О себе. О том, что было. О том, что могло бы быть, если бы я не сдался. — Ты сдался, — сказала она, и в её голосе была не обида — констатация, как удар ножом. — Ты сдался, когда уехал из Саратова. Ты сдался, когда не нашёл меня после больницы. Ты сдался, когда увидел, что я выхожу замуж, и не пришёл. — Я не знал, что ты выходишь замуж, — он поднял голову. — Мне никто не сказал. Я узнал через год, когда увидел фотографию в интернете. — Ты мог прийти. Разве ты не мог? — Мог, — согласился он, и его голос сломался. — Не пришёл, потому что боялся. Боялся, что ты скажешь «нет». Боялся, что ты счастлива без меня. Боялся, что я разрушу твоё счастье. — Ты разрушил бы моё счастье, если бы пришёл? — она усмехнулась горько. — Моё счастье разрушили задолго до тебя. Отец, Захаровы, Соболева, я сама. Ты был единственным, кто мог его построить. — Тогда почему ты не позвала? — он повысил голос. — Почему не написала? Почему не приехала? Одно слово — и я сорвался бы с места. — Я боялась, — сказала она. — Так же, как ты. Что ты скажешь «нет». Что ты меня разлюбил. Что у тебя другая. — Никогда, — он почти крикнул. — Никогда у меня никого не было. Я ждал тебя. Десять лет! Ты слышишь? Десять лет я просыпался и засыпал с твоим именем на губах. — А я выходила замуж за другого, — она заплакала. — Рожала ребёнка. Жила его жизнью. И каждую ночь видела тебя во сне. — Тогда зачем ты вышла замуж? — Потому что ты не пришёл! — она крикнула в ответ. — Потому что мне было тридцать, и я была одна. Потому что я устала ждать. Потому что Андрей был рядом. Потому что он был хорошим, добрым, заботливым. И потому что он — не ты. Режиссёр хотел остановить их. Но оператор покачал головой — снимаем, это золото. — А я не женился, — сказал Максим. — Не мог. Каждый раз, когда смотрел на женщину, видел твои глаза. И сбегал. — Ты дурак, — прошептала она. — Я знаю. — Я тоже дура. Они стояли, глядя друг на друга, и слёзы текли по их лицам — настоящие, не гримёрные. Оператор крупным планом взял их глаза, полные боли. — Что нам делать, Максим? — спросила она, впервые называя его по имени на съёмочной площадке. — Мы не можем быть вместе. Не можем быть порознь. Мы не можем играть. Не можем не играть. — Мы можем только страдать, — ответил он. — И делать вид, что не страдаем. Это наша профессия. — Я больше не хочу делать вид, — она шагнула к нему, прижалась лбом к его груди. — Я хочу, чтобы ты обнял меня. По-настоящему. Не для камеры. Он обнял. Крепко, так, что затрещали кости. Её руки обвили его талию. Они стояли, прижавшись друг к другу, и плакали — оба, без звука, чтобы не слышала ассистентка. — Мы разрушим наши жизни, — прошептал он в её волосы. — Мы уже разрушили, — ответила она. — Десять лет назад. Сейчас мы просто собираем осколки. Режиссёр выключил камеру. Кивнул оператору. Дал знак ассистентке выйти. — Мы вырежем это? — спросил оператор. — Нет, — сказал режиссёр. — Это лучший дубль в моей жизни. Они оставили их вдвоём — в маленькой гримёрке, среди зеркал и лампочек, обнявшихся, как два сломанных дерева, которые когда-то были одним. Тот же вечер. Гостиница. Номер Марии. Она не включила свет. Сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в темноту. Телефон лежал рядом, экран горел — сообщения от мужа: «Как съёмки? Саша скучает. Целуем. Приезжай скорее». Она не ответила. Не могла. Перед глазами стояло его лицо. Не режиссёра, не оператора — Максима. Его мокрые глаза, когда он держал её в гримёрке. Его дрожащие пальцы на её спине. Его шёпот: «Мы разрушим наши жизни». Он был прав. Они уже разрушили. Она встала, подошла к зеркалу. В полутьме её лицо было чужим — осунувшимся, с красными веками. Она провела пальцами по щеке, где ещё горели его слёзы — его или её, она не разбирала. — Что ты делаешь, Мария? — спросила она у отражения. — У тебя муж. Ребёнок. Ты обещала быть хорошей женой. Отражение молчало. Или говорило то, чего она не хотела слышать: «Ты не можешь быть хорошей женой, потому что твоё сердце уже занято». Она легла на кровать, уставилась в потолок. В голове крутились обрывки — институт, его руки на её талии, миллиметр, снег, поцелуй, больница, отцовские письма, Андрей, Саша, Андрей, Саша, Максим, Максим, Максим. — Я не хочу, — прошептала она в подушку. — Я не хочу выбирать. Но выбор уже был сделан. Не ею. Жизнью. За стеной, в номере Максима, тоже не спали. Она слышала приглушённые шаги, скрип кровати, потом — тишину. Он курил на балконе — свет от сигареты мигал через щель в шторе. Она взяла телефон, набрала его номер. Не нажала «вызов». Сбросила. Набрала снова. Сбросила. — Нельзя, — сказала она себе. — Не имеешь права. В три часа ночи он прислал сообщение: «Не спишь?» Она ответила: «Нет». Он: «Я тоже. Думаю о тебе». Она: «Не надо». Он: «Не могу». Она отложила телефон. Зарылась лицом в подушку. И плакала — тихо, чтобы соседи не слышали, чтобы муж не догадался, чтобы сын, который спит за сотни километров, не почувствовал боль. А на балконе, через стенку, Максим стоял и курил одну за другой. Он смотрел на её окно — тёмное, только щель в шторе. Знал, что она не спит. Чувствовал её слёзы. И не мог войти. — Прости, — прошептал он в ночь. — Прости, что вернулся. Прости, что люблю. Прости, что не могу забыть. Утро было серым, как его настроение. Он не сомкнул глаз. Пришёл на площадку за час до начала, сел в углу, пролистал сценарий. Слова расплывались. Он видел только её лицо. Мария пришла ровно в восемь. С красными глазами, замазанными тональным кремом. Не посмотрела на него. Села в другом конце гримёрной, сделала вид, что читает текст. — Доброе утро, — сказала ассистентка, входя с кофе. — Доброе, — ответили они хором, не глядя друг на друга. Режиссёр пришёл взбудораженный. Он смотрел вчерашние плёнки, пересматривал их три раза, плакал, матерился, восхищался. — Мы оставим эту сцену, — объявил он, хлопая ладонью по столу. — Всю. Никакой монтаж не нужен. Это гениально. — Это не гениально, — сказал Максим. — Это слишком личное. — Тем более, — режиссёр не слушал. — Сегодня снимаем сцену в буфете. Вы должны сидеть рядом, пить кофе и делать вид, что между вами ничего нет. Я хочу, чтобы зритель чувствовал: они любят друг друга, но не могут. Это табу. Запретный плод. Поняли? — Поняли, — ответили они. Сцена в буфете. Обед. Они сидели за маленьким столиком, плечом к плечу — по сценарию. Перед ними — холодный кофе, бутерброды, которые никто не ел. За окном декорации — фанерное небо, дождь из шлангов. — Мотор, — сказал режиссёр. Она подняла чашку, отпила глоток. Он смотрел на её руки — тонкие, с длинными пальцами, без колец (она сняла обручальное кольцо перед сценой — по сценарию Нарочинская разведена). — Ты сегодня не в духе, — сказал он по тексту. — Устала, — ответила она. — Врёшь. — С чего ты взял? Он повернулся к ней. Их взгляды встретились. Она хотела отвести глаза, но не смогла. — Ты красная, — сказал он тихо. — И глаза на мокром месте. — Это от кофе. Он взял её за руку — по сценарию. Но сжал сильнее, чем нужно. Её сердце пропустило удар. — Отпусти, — попросила она. — Не могу. Твоя рука дрожит. Ты нервничаешь. — Я всегда нервничаю рядом с тобой. Режиссёр не остановил. Он сидел с довольным лицом и шептал оператору: «Крупный план, крупный план». — Ты боишься меня? — спросил он. — Боюсь, — ответила она. — Что ты сделаешь что-то, о чём мы оба пожалеем. — А если я уже пожалел, что не сделал десять лет назад? Она вырвала руку. — Стоп, — сказала она режиссёру. — Я не могу. Слишком много. Это уже не сценарий. — А это и не сценарий, — режиссёр встал. — Это жизнь. И зритель это чувствует. — Но я чувствую боль! — она почти закричала. — Настоящую боль! Вы понимаете? Режиссёр подошёл к ней, положил руку на плечо. — В этом и есть искусство, Мария. Страдать по-настоящему. Перестань играть. Просто будь. А камера сделает своё дело. Она посмотрела на Максима. Он сидел бледный, сжав челюсти. — Ладно, — сказала она. — Снимаем. Третий дубль. Они сидели молча. Долго. Так долго, что режиссёр хотел крикнуть «мотор», но передумал. Они сами начинали диалог, когда были готовы. — Знаешь, — сказал он, не глядя на неё, — я вчера не спал. Думал о том, что было бы, если бы мы встретились не тогда, не в институте. А сейчас. Сейчас, когда мы оба старые, уставшие, битые жизнью. Может, тогда бы мы поняли, что делать. — А что бы мы делали? — спросила она, глядя в чашку. — Пили бы кофе. Гуляли по набережной. Говорили о пустяках. А вечером расходились по домам — к своим мужьям и жёнам. — Скучно, — она усмехнулась. — Но безболезненно. — Не бывает безболезненно, — она подняла взгляд. — Я люблю тебя. Это всегда болит. Даже если мы не вместе. Он сжал чашку так, что она треснула. Кофе разлился по столу, ассистентка ахнула. — Стоп, — сказал режиссёр. — Отличный дубль. Ручной брак оставим. Это драматично. Максим не слушал. Он смотрел на неё, на её губы, на её слёзы, которые она снова не удержала. — Я ухожу из проекта, — сказал он вдруг тихо, чтобы слышала только она. — Что? — она не поверила. — Не могу больше. Играть любовь, которая убивает меня. Видеть тебя каждый день и не иметь права прикоснуться. — Не уходи, — попросила она. — Если ты уйдёшь, я останусь одна. С этой ролью. С этой болью. — Ты не одна. У тебя есть муж, сын. — Они не знают меня настоящую. Ты — знаешь. Он провёл рукой по лицу. — Я останусь, — сказал он. — Но давай поставим стену. Полную. Никаких гримёрок, никаких разговоров, никаких сообщений по ночам. — Стекло, — прошептала она. — Стекло, — кивнул он. — Как в институте. Только теперь мы знаем, что оно означает. Она взяла его за руку — последний раз. Сжала, как тогда, в репетиционной. — Договорились, — сказала она. — Договорились. Он убрал руку. Встал. Пошёл к выходу. — Максим, — окликнула она. Он обернулся. — У тебя тоже есть кто-то? Он помолчал. Потом сказал: — Нет. Только ты. Всегда только ты. Он вышел. Она осталась сидеть, глядя на треснутую чашку, из которой всё ещё капал кофе. Продолжение следует. Продолжение следует.