Симметрия безумия.

Первый раз Хван Йеджи увидела Шин Рюджин в четверг, в десять часов пятнадцать минут утра. День был пасмурным, серым, каким-то безликим. За панорамными окнами конференц-зала «Shin Holdings» на тридцать седьмом этаже моросил мелкий октябрьский дождь, размывая очертания соседних небоскрёбов в грязную акварель. Капли стекали по стеклу медленно, лениво, оставляя извилистые дорожки. В такие дни Сеул казался Йеджи не городом, а декорацией к чьей-то чужой жизни — красивой, но ненастоящей, как открытка, которую никогда не отправят. Она сидела на стуле у окна, чуть позади брата, и рисовала пальцем невидимые круги на холодном стекле. Стекло запотело от её дыхания, и круги получались мутными, быстро исчезающими. Она рисовала их снова и снова, просто чтобы занять руки и не думать о том, как сильно ей не хочется здесь находиться. Кондиционер гудел где-то под потолком, и от этого монотонного звука хотелось спать. Хёнджин нервничал. Йеджи чувствовала это даже без слов — по тому, как он поправлял галстук (уже в шестой раз за последние десять минут), как перебирал страницы договора, как бросал быстрые взгляды на дверь, словно ожидая, что оттуда вот-вот появится что-то опасное. Его запах, обычно спокойный, с лёгкой древесной нотой, напоминающей о сосновом лесе после дождя, сейчас отдавал горчинкой — так пахло его волнение. Йеджи знала этот оттенок с детства, когда брат переживал перед экзаменами или важными соревнованиями по плаванию, стоя на стартовой тумбе и глядя на воду. Она молча положила руку на его предплечье. Просто положила — без слов, без лишних движений. Её ладонь была тёплой, и Хёнджин накрыл её своей — на секунду, благодарно. Потом выдохнул, плечи немного опустились, челюсть разжалась. — Спасибо, что пришла, — прошептал он, не поворачивая головы, продолжая смотреть в бумаги, но уже не так напряжённо. — Ты просил, — ответила она так же тихо, убирая руку. Она всегда приходила, когда он просил. Не потому, что была обязана как Омега подчиняться Альфе — Хёнджин никогда не использовал свой статус, никогда не давил, никогда не напоминал ей о том, кем она родилась. Он даже не позволял себе повышать голос в её присутствии, зная, как она ненавидит громкие звуки. Просто он был единственным человеком в мире, который смотрел на неё и видел не «Омегу», не биологическую функцию, не потенциал для спаривания, а просто Йеджи. Его младшую сестру, которая любила читать книги по искусству, не умела готовить, ненавидела громкие звуки, боялась грозы и всегда пряталась под одеяло, когда гремел гром. За это она была готова сидеть на любых скучных встречах, лишь бы ему было спокойнее. Йеджи не хотела здесь находиться. Но она была здесь. И она снова начала рисовать круги на стекле. Дверь открылась. Сначала вошёл запах. Это было странно, непривычно, почти неестественно. Обычно люди входили первыми, а их запах следовал за ними, как шлейф, как запоздалая мысль, как эхо. Но здесь было наоборот. Запах вплыл в комнату раньше, чем его обладательница переступила порог, словно он был живым существом, отдельной сущностью, которая спешила занять пространство, пометить территорию, заявить о себе прежде, чем появится тело. Он не ударил в нос, не попытался задавить, не закричал о своём присутствии, как делали запахи многих Альф — грубые, агрессивные, пытающиеся подчинить всё живое вокруг. Он просто начал заполнять комнату. Медленно, слой за слоем, как вода заполняет трещины в сухой земле после долгой засухи — неотвратимо, но мягко. Сначала Йеджи почувствовала тепло. Не физическое — какое-то глубинное, внутреннее тепло, которое разлилось по телу от одного вдоха, от одной молекулы этого запаха, попавшей в лёгкие. Оно началось где-то в груди, в солнечном сплетении, и медленно потекло вниз, к животу, растекаясь там тяжёлой, приятной волной. Йеджи непроизвольно сделала вдох глубже, втягивая запах, позволяя ему проникнуть дальше, и тут же одёрнула себя. Потом она почувствовала глубину. Многослойность. Сложность. Этот запах не был простым или однозначным — он раскрывался постепенно, как дорогие духи, как хорошее вино, как музыка, в которой с каждым прослушиванием слышишь новые ноты. В нём было что-то древнее, почти архаичное, и что-то современное одновременно. Потом — солёную, почти морскую ноту, которая перетекала в сладковатое, смолистое, тёплое. Так пахнет кусок окаменевшей смолы, выброшенный морем на песок и пролежавший под солнцем сотни, тысячи лет. Так пахнет что-то животное, первобытное, от чего у Омеги внутри всё сжимается и тянется навстречу, даже если разум кричит «нет». Так пахнет Альфа. Настоящая Альфа. Амбра. Йеджи почувствовала, как её собственный запах — тёплый, молочный, уютный, как парное молоко в детстве, когда мама ещё была жива и приносила кружку перед сном — дёрнулся внутри, словно проснулся после долгого сна и потянулся к незнакомому аромату, как цветок тянется к солнцу, как ребёнок тянется к матери. Её Омега внутри принюхалась, заинтересованно, жадно, требовательно. Впервые за долгое время — может быть, впервые в жизни — она отреагировала на чужой запах не страхом и не отвращением, а... интересом. Голодом. Нет. Она сжала бёдра под столом — сильно, до лёгкой боли в мышцах. Прикусила щёку изнутри, чувствуя металлический привкус крови на языке. Боль помогла, отрезвила, вернула контроль. Молочный запах послушно затих, спрятался, стал почти незаметным. Спасибо таблеткам-подавителям, которые она принимала каждое утро уже много лет — маленькие белые капсулы, которые держали её Омегу в узде. Без них её реакция была бы гораздо более... заметной. Позорной. Омежьей. «Не смей. Все Альфы одинаковы. Сейчас начнётся — будет смотреть, облизываться, предлагать воду, спрашивать, удобно ли мне сидеть, не холодно ли, не хочу ли я чего-нибудь. Показная забота. Фальшивая вежливость. Спектакль, чтобы получить доступ к телу Омеги. Я видела это сто раз. Тысячу раз. На вечеринках, на деловых встречах, на улице, в метро, везде. Альфам нужно только одно — секс. Разрядка. Снять гон с первой попавшейся Омегой и забыть, выбросить, как использованную салфетку. Ничего нового. Ничего». Она повторяла это про себя, как мантру, как заклинание, которое должно было защитить её от этого запаха, от этой реакции, от этой... слабости. Шин Рюджин вошла в комнату. Она была высокой. Не настолько, чтобы возвышаться над всеми и казаться неуклюжей, но достаточно, чтобы занимать пространство, не спрашивая разрешения. В её осанке, в том, как она держала плечи — расправленные, но не напряжённые, — было что-то от хищника. Расслабленная готовность, спокойная уверенность в том, что это место принадлежит ей по праву, что она здесь главная, и ей не нужно ничего доказывать. Чёрный пиджак сидел идеально на острых плечах — явно сшитый на заказ, подчёркивающий линии тела, но не обтягивающий. Белая рубашка под ним была расстёгнута ровно на одну пуговицу — не больше, не меньше, словно даже это было просчитано, выверено до миллиметра. Тёмные волосы были подстрижены ровно до плеч и лежали мягкой волной, открывая шею — длинную, изящную, с тонкой цепочкой, на которой висел маленький серебряный кулон в форме капли. Йеджи заметила этот кулон сразу, сама не зная почему. Никаких других украшений — только простые часы на левом запястье, даже без браслета, на чёрном кожаном ремешке, который сидел плотно, но не туго. Минимализм, граничащий с аскетизмом. Ничего лишнего. Только необходимое. Йеджи рассматривала её, сама того не замечая. Отмечала детали, которые обычно ускользали от взгляда, на которые она никогда не обращала внимания у других людей. То, как лежат волосы, касаясь плеч — мягко, невесомо. То, как двигаются руки — экономно, без лишних жестов, каждое движение имело смысл. То, как Рюджин обвела комнату взглядом — быстро, цепко, оценивающе, за долю секунды сканируя пространство и людей в нём, словно делая мысленную фотографию. Их глаза встретились. У Рюджин были тёмные глаза. Не чёрные, не карие — цвета крепко заваренного чая, если смотреть сквозь стеклянную чашку на свет. Глубокие. Спокойные. С лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках — словно она знала что-то, чего не знал никто в этой комнате, и это её забавляло. Словно вся эта встреча, все эти люди, весь этот серьёзный бизнес были для неё чем-то вроде игры, правила которой она знала лучше всех. Она смотрела на Йеджи ровно секунду. Может, две. В её взгляде не было жадности. Не было любопытства. Не было того маслянистого, липкого интереса, который Йеджи привыкла видеть у Альф, когда они чуяли Омегу — взгляда, который словно раздевал, оценивал, прикидывал, как лучше подобраться. Не было оценивающего скольжения по телу, по шее, по бёдрам, по груди. Только спокойная констатация факта: в комнате есть человек. И всё. А потом Рюджин отвела взгляд. Просто отвела — и села во главе стола, открыла папку с документами, поправила ручку, которая лежала не совсем ровно. Йеджи заметила, что она поправила ручку, и от этой мысли ей стало не по себе. Почему она заметила такую мелочь? — Господин Хван, — голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто она только что проснулась или много говорила до этого. Он звучал глубоко, резонировал где-то в груди Йеджи странным, непривычным эхом. — Рада видеть вас лично. И ваша сестра, полагаю. — Да, это Йеджи, — Хёнджин слегка поклонился, чуть опуская голову. — Она помогает мне с документацией. — Хорошо, — Рюджин даже не подняла глаз от бумаг. — Приступим. Встреча длилась пятьдесят две минуты. Йеджи знала точно, потому что считала по стрелке настенных часов — больших, круглых, с римскими цифрами, которые висели на стене напротив. Смотреть в окно надоело примерно на десятой минуте — дождь всё так же моросил, люди внизу всё так же спешили, машины всё так же ползли в пробках, ничего не менялось. Смотреть на Рюджин она себе запретила. Поэтому она считала минуты и рисовала круги на стекле, которые тут же исчезали. Пятьдесят две минуты. За это время Рюджин ни разу на неё не посмотрела. Ни разу. Йеджи проверяла. Она бросала быстрые, украдкой, взгляды на Рюджин — не потому что хотела, а чтобы убедиться, что та не смотрит. И та действительно не смотрела. Её взгляд был прикован к бумагам, к Хёнджину, к экрану ноутбука, который она иногда открывала, чтобы свериться с какими-то цифрами. К чему угодно, только не к Йеджи. Она говорила только с Хёнджином. Только о контракте. О сроках поставок, о процентах неустойки, о форс-мажорных обстоятельствах, о гарантийных обязательствах, о каких-то юридических тонкостях, в которых Йеджи ничего не понимала и не хотела понимать. Её голос был ровным, профессиональным, безэмоциональным — но не холодным, просто... деловым. Иногда она делала пометки в блокноте — короткие, быстрые штрихи ручкой, держа её левой рукой. Иногда отпивала воду из стакана, и Йеджи ловила себя на том, что следит за движением её горла, когда она глотает. Её руки лежали на столе почти неподвижно. Только иногда она крутила ручку между пальцев — медленно, рассеянно, словно это помогало ей думать. Движение было плавным, почти гипнотическим: ручка вращалась между большим и указательным пальцами, делала полный оборот, потом возвращалась обратно. Пальцы были длинными, с аккуратными ногтями без лака — коротко подстриженными, ухоженными, но без следа маникюра. На костяшке указательного пальца правой руки Йеджи заметила крошечный белый шрам — тонкую полоску, почти незаметную, но если присмотреться, хорошо видную. «Откуда он? Упала в детстве? Порезалась чем-то острым? Дралась?» Мысль мелькнула и исчезла. Йеджи одёрнула себя. «Какая разница. Альфа. Такая же, как все. То, что она не смотрит — просто другая тактика. Может быть, она играет в равнодушие, чтобы Омега сама заинтересовалась. Может быть, это её способ охоты — притворяться незаинтересованной, чтобы жертва сама пришла, сама предложила себя. Я не куплюсь. Я не дура. Я видела такие игры раньше». Она убеждала себя в этом все оставшиеся минуты встречи, повторяя слова про себя, как заевшую пластинку. Когда они с Хёнджином вышли из здания, дождь наконец прекратился. Воздух пах мокрым асфальтом и осенней листвой — запах, который Йеджи обычно любила, который напоминал ей о прогулках в парке с братом в детстве. Но сейчас она его почти не замечала. В носу всё ещё стояла амбра, тёплая, густая, обволакивающая. Она словно прилипла к слизистой, и каждый вдох возвращал её. Брат выдохнул, расправил плечи, потянулся. — Впечатляющая женщина. Холодная, как лёд. Но профессионал. С ней приятно иметь дело — никаких лишних движений, никакой воды. Только суть. Редкое качество. — Да, — ответила Йеджи, садясь в такси. — Холодная. Всю дорогу домой она смотрела в окно на проплывающие улицы, на людей с зонтами, на мокрые вывески, на серое небо — и убеждала себя, что ей всё равно. «Просто ещё одна Альфа. Ничего особенного. Завтра я даже не вспомню её лицо». Она не знала, что уже запомнила каждую деталь этого лица. Ночью она не могла уснуть. Квартира Йеджи была маленькой, но уютной. Она специально снимала жильё отдельно от брата — не потому, что не любила его, а потому, что ей нужно было своё пространство. Место, где можно не носить подавители феромонов, не следить за каждым своим движением, не бояться, что кто-то почует её настоящий запах и решит, что это приглашение. Место, где она могла быть собой. Сейчас в спальне пахло молоком. Тёплым, чуть сладковатым, уютным. Этот запах всегда успокаивал её, помогал заснуть, возвращал в детство, когда мама ещё была жива и пахла так же — молоком и безопасностью. Но не сегодня. Она лежала на спине, глядя в потолок, и прокручивала в голове сегодняшнюю встречу. Лицо Рюджин. Её голос. Её руки. Шрам на костяшке. То, как она даже не посмотрела. Родинка на шее, чуть ниже уха. То, как она поправила ручку, чтобы та лежала ровно. То, как она крутила ручку между пальцев. То, как она пила воду, и её горло двигалось. «Почему? Почему она не посмотрела? Все Альфы смотрят. Все хотят. Даже те, кто притворяются равнодушными, бросают взгляды украдкой, думают, что я не замечаю. Я видела это тысячу раз — быстрые взгляды на шею, на грудь, на бёдра, когда думают, что я отвлеклась. Почему она — нет? Что со мной не так? Я недостаточно... Омега? Или она просто... другая?» Вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка. Он не давал покоя, зудел, требовал ответа, который Йеджи не могла найти. Она села в кровати и открыла ноутбук. Экран засветился, осветив её лицо в темноте спальне синеватым светом. Пальцы зависли над клавиатурой. Она смотрела на поисковую строку и не двигалась. Прошла минута. Две. Три. Где-то вдалеке проехала машина, и звук её мотора растворился в ночи. Потом она набрала: «Шин Рюджин». Поисковик выдал сотни ссылок. Деловые издания, светская хроника, интервью, фотографии с мероприятий. Йеджи кликнула на первую попавшуюся — статья в деловом журнале с заголовком «Молодая кровь: как Шин Рюджин изменила индустрию». Фотография открылась на весь экран. Рюджин стояла на сцене какой-то бизнес-конференции. Чёрный брючный костюм, белая рубашка, волосы до плеч убраны за уши. Руки скрещены на груди. Взгляд прямой, спокойный, с той самой лёгкой усмешкой в уголках губ — словно она знала что-то, чего не знал никто в зале. Йеджи смотрела на фото. Минуту. Две. Пять. Десять. Она изучала каждую деталь, каждый пиксель, каждый миллиметр изображения. Изгиб бровей — левая чуть выше правой, асимметрия, которая делала её лицо живым, настоящим, а не кукольным. Тени под глазами — значит, она много работает и мало спит, и Йеджи вдруг захотелось узнать, почему. То, как лежат волосы, касаясь плеч — она заметила, что кончики волос чуть светлее, чем у корней, словно они выгорели на солнце. То, как сидит пиджак на острых плечах — идеально, но не сковывает движений. Родинка на шее, чуть ниже уха — маленькая, почти незаметная, но теперь Йеджи видела её отчётливо, как маяк. «Родинка. У неё есть родинка. Интересно, она родилась с ней или появилась позже? Интересно, она знает, что она у неё есть? Интересно, кто-нибудь ещё замечал её? Интересно, она мягкая на ощупь или такая же, как остальная кожа?» Йеджи сохранила фото в отдельную папку. Назвала её «Рабочее». Пароль: 0000. Закрыла ноутбук. Легла обратно на подушку, пахнущую молоком. Уставилась в потолок. «Просто любопытство. Ничего больше. Завтра я забуду это лицо». Она не забыла. --- Вторая встреча произошла через тринадцать дней. Всё это время Йеджи жила своей обычной жизнью. Встречалась с подругами — редко, потому что разговоры о парнях и Альфах её никогда не интересовали. Ходила в книжные магазины — часто, могла провести там часы, перебирая альбомы по искусству и фотографии. Помогала брату с документами — иногда, когда он просил. Ела. Спала. Существовала. Но каждый вечер, перед сном, она открывала ноутбук и смотрела на то самое фото. Иногда — минуту. Иногда — полчаса. Она не знала, зачем это делает. Просто... смотрела. Изучала. Запоминала. Это стало ритуалом, таким же обязательным, как чистка зубов. Она заметила, что у Рюджин немного асимметричное лицо — левая бровь чуть выше правой, и это делало её выражение лица слегка ироничным, даже когда она не улыбалась. Что она, кажется, левша — на всех фото, где она что-то держит, предмет в левой руке, хотя часы носит на левой, что странно для левши. Что у неё красивые губы, полные, но не слишком, и когда она не улыбается, уголки губ всё равно чуть приподняты, словно она всегда готова улыбнуться, словно жизнь её забавляет. Что у неё маленькие уши, прижатые к голове, и мочки ушей не проколоты — она не носит серьги. Что у неё длинная шея, изящная, и когда она поворачивает голову, напрягаются мышцы. На тринадцатый день Хёнджин сообщил, что нужно снова ехать в «Shin Holdings» — детали контракта требовали доработок. Йеджи сказала, что поедет с ним. — Ты уверена? — удивился брат, поднимая брови. — В прошлый раз тебе было скучно, ты весь вечер потом молчала. — Я хочу лучше понимать бизнес, — ответила она, не глядя на него. — Вдруг пригодится. Хёнджин обрадовался. Он давно хотел, чтобы сестра больше интересовалась семейным делом, чтобы она нашла себе занятие, которое отвлечёт её от вечного сидения дома с книгами. Йеджи не стала его разубеждать. Она не призналась даже себе, зачем едет на самом деле. На этот раз переговорная была меньше. Двадцать первый этаж, никаких панорамных окон — только глухие стены, выкрашенные в серый цвет, и встроенные лампы, дающие приглушённый, почти интимный свет. Посередине стоял длинный стол из тёмного дерева, на котором лежали графин с водой, четыре чистых стакана, блокноты и ручки. Всё как обычно, но в меньшем масштабе. Йеджи села на то же место — у окна, чуть позади брата. Только окна здесь не было, просто стена. Она положила перед собой блокнот и сделала вид, что изучает какие-то заметки, хотя блокнот был пуст. Рюджин пришла на пять минут позже назначенного времени. Дверь открылась, и снова — сначала запах. Амбра. Густая, тёплая, обволакивающая. Йеджи вдохнула, и её молочный запах снова дёрнулся навстречу, прежде чем она успела его задавить. Прикусила щёку — сильно, до боли. Помогло, но не до конца. Запах всё равно просочился, чуть-чуть, едва заметно. Рюджин выглядела иначе, чем в прошлый раз. Волосы до плеч были слегка влажными у корней — возможно, она только что умылась, смывая усталость перед встречей. Под глазами залегли тени — чуть заметнее, чем на том фото с конференции, и Йеджи почувствовала странный укол... беспокойства? Белая рубашка была расстёгнута на одну пуговицу больше обычного, открывая ключицы и тонкую цепочку с маленьким кулоном — серебряная капля, простая, но элегантная. Та самая, которую Йеджи заметила в прошлый раз. «Она носит его снова. Значит, это не случайное украшение. Оно что-то значит для неё. Кто ей его подарил? Мать? Подруга? Любовница?» Последняя мысль вызвала в груди Йеджи странное, острое чувство, похожее на ревность, но она отогнала его. Йеджи поймала себя на том, что смотрит на ключицы Рюджин. На то, как тень ложится в ямку между ними, создавая игру света и тени. На то, как двигаются мышцы шеи, когда она поворачивает голову, натягивая кожу. На то, как бьётся жилка на шее — ровно, спокойно, размеренно. Йеджи вдруг захотелось прикоснуться к этой жилке, почувствовать пульс под пальцами. Она заставила себя опустить взгляд в блокнот, чувствуя, как горят щёки. — Господин Хван, госпожа Хван, — Рюджин кивнула обоим и села во главе стола. — Прошу прощения за опоздание. Приступим. Хёнджин начал говорить о неустойке, о сроках, о дополнительных гарантиях. Йеджи не слушала. Она смотрела на руки Рюджин. Те самые руки, что лежали неподвижно в прошлый раз. Сегодня они двигались. Рюджин крутила ручку между пальцев — медленно, рассеянно, словно это помогало ей сосредоточиться на словах Хёнджина. Белый шрам на костяшке указательного пальца был виден отчётливо. Йеджи разглядывала его, пытаясь угадать происхождение. «Слишком ровный для случайного пореза. Может, хирургический шрам? Нет, не похоже — слишком тонкий. Может, в детстве упала на что-то острое? Или... дралась с кем-то? Интересно, она дралась? Она похожа на человека, который может ударить, если понадобится. В ней есть что-то... опасное. Спокойная опасность». Вопросы множились в голове, как сорняки. Йеджи хотела знать. Ей было нужно знать. Каждая деталь о Рюджин казалась важной, необходимой, словно она собирала пазл, не видя общей картины, но зная, что каждая деталь — ключ к чему-то большему. Рюджин потянулась к графину с водой. Йеджи, повинуясь непонятному импульсу, тоже протянула руку к своему стакану. Их пальцы соприкоснулись над столом. Кожа Рюджин была тёплой. Очень тёплой. И сухой, чуть шероховатой на подушечках — видимо, она много работает руками, возможно, пишет от руки, а не только печатает. Прикосновение длилось долю секунды — меньше, чем вдох, меньше, чем удар сердца. Но Йеджи показалось, что время остановилось, растянулось в бесконечность, как резина. Она почувствовала тепло чужой кожи, текстуру, едва уловимую шероховатость подушечек пальцев. Почувствовала, как от места прикосновения по руке побежали мурашки, поднимаясь к плечу, к шее, к затылку, рассыпаясь по коже головы. Словно электрический разряд прошёл от кончиков пальцев до самого позвоночника. Её Омега внутри взвыла. Громко. Требовательно. Жадно. Так, как никогда раньше. Йеджи отдёрнула руку, словно обжегшись о раскалённую плиту. Сердце ударило в рёбра с такой силой, что она испугалась — не услышат ли остальные этот бешеный стук? В ушах зашумело, кровь прилила к лицу. Молочный запах рванулся наружу, густой, сладкий, практически кричащий, и ей пришлось прикусить щёку до крови, чтобы сдержать его, загнать обратно, спрятать. Рюджин даже не посмотрела на неё. Она налила себе воды, сделала глоток, поставила стакан на место и вернулась к обсуждению контракта. Её лицо оставалось совершенно спокойным, даже скучающим. Словно ничего не произошло. Словно она не почувствовала этого прикосновения. Словно оно ничего для неё не значило. Словно Йеджи была просто предметом мебели, которого случайно коснулись. А Йеджи смотрела на свой стакан и чувствовала, как внизу живота разливается странное, тяжёлое тепло. Незнакомое. Пугающее. Желанное. Оно начиналось где-то глубоко внутри, в том месте, где жила её Омега, и растекалось вниз, к бёдрам, вызывая ноющую, тянущую боль, которую она не могла назвать. Её Омега внутри подняла голову и заскулила — тихо, жалобно, требовательно. Впервые за очень долгое время. Может быть, впервые в жизни. «Что это? Что со мной? Почему моё тело так реагирует на неё? Она же просто Альфа. Обычная Альфа. Почему?» Встреча закончилась через сорок минут. Йеджи не запомнила ни слова из того, что обсуждалось. Когда они с Хёнджином ехали в лифте вниз, брат что-то говорил о сроках, о том, что контракт почти готов, что осталось уладить пару формальностей. Она кивала, не слыша, прижимая к груди папку с документами и чувствуя, как фантомное тепло всё ещё пульсирует в кончиках пальцев. Дома она долго стояла под горячим душем. Тёрла пальцы мочалкой, мылом, скрабом — словно пытаясь стереть фантомное прикосновение, смыть его с кожи, как грязь. Оно не стиралось. Она всё ещё чувствовала тепло чужой кожи на своих пальцах. Закрывала глаза — и видела руки Рюджин, шрам на костяшке, то, как она крутила ручку. Ночью она снова открыла ноутбук. Нашла больше фотографий Рюджин. С благотворительного вечера — в чёрном платье, с бокалом шампанского, смеётся над чьей-то шуткой, голова чуть запрокинута, волосы до плеч рассыпались по плечам, обнажая шею. С открытия нового филиала — разрезает красную ленточку, сосредоточенная, серьёзная, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах — огонь. Скриншот из видео-интервью, где она отвечает на вопрос ведущего и вдруг смеётся — коротко, резко, но уголки глаз сморщиваются в морщинки, и лицо становится мягким, почти нежным, почти детским. Йеджи сохранила все. На следующий день она пошла в канцелярский магазин и купила чёрный фотоальбом. Тяжёлый, в тканевом переплёте, с плотными чёрными страницами, которые приятно пахли бумагой. Продавец спросил, нужен ли подарочный пакет. Она ответила: «Нет, я возьму так», прижимая альбом к груди, словно сокровище. Вечером она распечатала первую фотографию на домашнем принтере. Та самая, с конференции. Бумага была обычной, офисной, но изображение получилось чётким. Рюджин смотрела в камеру с лёгкой усмешкой. Йеджи вложила фото в альбом. Первая страница. Она провела кончиками пальцев по бумажному лицу. По скулам — медленно, чувствуя шероховатость бумаги. По губам — едва касаясь, словно боясь стереть чернила. По родинке на шее — останавливаясь на ней, нажимая чуть сильнее. Улыбнулась. «Просто коллекция. Ничего больше». --- Ночь. Йеджи снова не могла уснуть. Она лежала в кровати, глядя в потолок, но мысли были далеко. Там, в переговорной на двадцать первом этаже. Там, где их пальцы соприкоснулись. Рука Йеджи скользнула под одеяло, под резинку пижамных шорт. Она не делала этого раньше — не думала о ком-то конкретном, когда касалась себя. Обычно это был просто способ снять напряжение, механический, почти безэмоциональный, как почесать зудящее место. Она закрывала глаза и представляла абстрактные образы, размытые фигуры, не имеющие лиц. Или не представляла ничего. Просто двигала пальцами, пока тело не реагировало, и потом засыпала. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она закрыла глаза и увидела её. Рюджин. Её руки с длинными пальцами и белым шрамом на костяшке — те самые пальцы, которые коснулись её, пусть и случайно. Её волосы до плеч, как они лежат мягкой волной, как они были влажными у корней. Её губы — те самые, которые она облизывала в кофейне, и в переговорной, когда пила воду. Её запах — амбра, тёплая, густая, обволакивающая, заполняющая всё пространство. Йеджи представила, как эти руки касаются её. Не бумажного лица на фотографии — её настоящего лица. Как длинные пальцы проводят по скуле — медленно, нежно, изучающе. Спускаются ниже, к шее, к тому месту, где бьётся пульс, и задерживаются там, чувствуя его ритм. Как Рюджин наклоняется ближе, и её дыхание щекочет кожу, тёплое, пахнущее кофе и амброй. Как её губы — те самые, с лёгкой усмешкой — касаются уголка рта Йеджи, почти невесомо. Пальцы Йеджи скользнули ниже, под ткань трусиков. Она уже была влажной — удивительно, как быстро это произошло, стоило только подумать о Рюджин. Её дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась быстрее, соски напряглись под тонкой тканью футболки. Она представила, как Рюджин смотрит на неё — не мимо, не сквозь, а прямо в глаза, с той самой лёгкой усмешкой, которая говорила: «я знаю что-то, чего не знаешь ты». Представила, как её голос, низкий, с хрипотцой, шепчет что-то на ухо — что именно, Йеджи не могла разобрать, но от этого воображаемого шёпота по телу бежали мурашки, а внизу живота всё сжималось. Её пальцы нашли чувствительную точку и начали двигаться — медленно, кругами, как она любила. Влажные звуки заполнили тишину спальни, смешиваясь с её прерывистым дыханием. Молочный запах в комнате стал гуще, слаще, в нём появилась пряная нота возбуждения — мускусная, тёплая, которая могла бы свести с ума любую Альфу. Йеджи представила, как Рюджин целует её шею — не нежно, а жадно, собственнически, оставляя следы. Как её руки скользят по телу Йеджи, изучая каждый изгиб, каждую впадину. Как она шепчет: «Ты моя. Ты принадлежишь мне». И от этих слов, даже воображаемых, внутри Йеджи всё переворачивалось. Она добавила второй палец, входя внутрь, и застонала — тихо, прикусив губу. Представила, что это пальцы Рюджин — длинные, с аккуратными ногтями, с белым шрамом на костяшке. Представила, как они двигаются внутри неё, заполняя, растягивая, находя те места, о существовании которых она сама не подозревала. Её бёдра начали двигаться навстречу руке, ища большего, ища глубины. Дыхание стало рваным, прерывистым, с тихими всхлипами. Перед закрытыми глазами стояло лицо Рюджин — её тёмные глаза цвета крепкого чая, её усмешка, её родинка на шее. Йеджи представила, как наклоняется и целует эту родинку, чувствуя под губами тепло кожи и вкус амбры. — Рюджин, — прошептала она одними губами, даже не осознавая, что произносит это вслух. Оргазм накрыл её волной — неожиданно сильный, вырвавший из груди сдавленный крик, который она заглушила подушкой. Тело выгнулось дугой на простынях, бёдра задрожали, пальцы сжались на влажной плоти, пульсирующей в такт сердцу. Это длилось несколько секунд, но казалось вечностью — волна за волной, спазм за спазмом, пока она не обмякла, тяжело дыша. Когда всё закончилось, она лежала, раскинувшись на смятых простынях, и смотрела в потолок. В комнате пахло молоком и чем-то ещё — её собственным возбуждением, сладким и пряным. Сердце постепенно замедлялось, дыхание выравнивалось. «Что я делаю? Что со мной происходит?» Она повернулась на бок, уткнулась носом в подушку и заснула. Ей снилась амбра — густая, тёплая, обволакивающая, и руки с длинными пальцами, касающиеся её лица. --- Третья встреча была случайной. Или почти случайной. Прошло ещё две недели. Йеджи шла по торговому центру в Каннаме — нужно было купить подарок Хёнджину на день рождения. Она не знала, что выбрать, поэтому просто бродила между витринами, разглядывая часы, ремни, портмоне, запонки. Ничего не нравилось. Все вещи казались безликими, неподходящими, не способными выразить то, что она чувствовала к брату. Альбом дома пополнялся. Теперь в нём было уже сорок восемь фотографий. Йеджи знала точное число. Она пересчитывала их каждый вечер перед сном, проводя пальцами по каждой странице, по каждому бумажному лицу, как по чёткам. Это стало ритуалом. Способом успокоиться. Способом почувствовать... что-то. Она уже собиралась уходить из торгового центра, когда знакомый запах коснулся носа. Амбра. Йеджи замерла на месте, словно наткнулась на невидимую стену. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках, в горле, в кончиках пальцев. Она медленно, очень медленно, стараясь не делать резких движений, подошла к перилам галереи второго этажа и посмотрела вниз. Рюджин стояла в кофейне на первом этаже. Она была одна. В простой серой толстовке с капюшоном и чёрных джинсах, облегающих стройные ноги. Кроссовки — белые, чистые, явно дорогие. Волосы до плеч небрежно убраны за уши. Никакого пиджака, никакой брони, никакого офисного лоска. Просто девушка с бумажным стаканчиком в руке, читающая что-то в телефоне, и на её лице была лёгкая улыбка — не та усмешка с конференции, а настоящая, мягкая улыбка, адресованная кому-то в сообщении. Обычная. Живая. Настоящая. Йеджи вцепилась в перила побелевшими пальцами и смотрела. Рюджин сделала глоток кофе. Йеджи видела, как её горло двигается при глотке — медленно, плавно. Как она потом провела языком по верхней губе, убирая каплю — медленно, небрежно, даже не замечая этого движения, словно это было привычкой. Как она поправила волосы, заправив прядь за ухо — левой рукой, хотя держала стаканчик в правой, и это было так по-человечески, так обычно. Потом она зевнула, прикрыв рот ладонью, и потёрла глаза костяшками пальцев — той самой руки, с белым шрамом. Йеджи заметила, что под глазами у неё снова тени, даже более заметные, чем раньше. «Она мало спит. Почему? Работа? Бессонница? Кто-то или что-то не даёт ей спать?» Рюджин посмотрела на часы на левом запястье. Нахмурилась — видимо, опаздывала куда-то или, наоборот, ждала кого-то, кто задерживался. Потом её лицо снова осветилось улыбкой — она что-то прочитала в телефоне и улыбнулась. Кому? Кто мог заставить её так улыбаться? «Кому она улыбается? Кто ей пишет? Друг? Подруга? Деловой партнёр? Любовник? Любовница? У неё есть кто-то? Кто-то, кто видит эту улыбку каждый день? Кто-то, кто касается её рук, её волос, её губ?» Мысль о том, что у Рюджин может быть кто-то, вызвала в груди Йеджи острую, режущую боль. Не ревность — что-то другое, что-то тёмное, собственническое, почти агрессивное. Она представила, как кто-то другой касается этих рук, этих губ, этой родинки на шее, и почувствовала, как внутри поднимается волна ярости, смешанной с отчаянием. Её Омега внутри зарычала — низко, угрожающе. «Нет. Она моя. Я увидела её первой. Я заметила её родинку. Я знаю о ней всё. Никто не знает её так, как я. Она моя. Даже если она сама ещё не знает об этом». Йеджи отогнала эти мысли, испугавшись их интенсивности. «Я могла бы спуститься. Поздороваться. Мы знакомы. Это было бы нормально. Так делают обычные люди. Я могла бы сказать: "Госпожа Шин, какой сюрприз, я как раз выбирала подарок брату". Это было бы естественно. Она бы, наверное, вежливо улыбнулась и сказала что-нибудь нейтральное. И всё. И я бы услышала её голос, обращённый ко мне. Только ко мне». Она не спустилась. Она стояла на галерее, вцепившись в перила побелевшими пальцами, и смотрела. Смотрела, как Рюджин допивает кофе. Как выбрасывает стаканчик в урну. Как поправляет сумку на плече — чёрную, кожаную, простую. Как выходит из торгового центра через стеклянные двери. Как садится в чёрный седан с тонированными стёклами. Как машина отъезжает и исчезает в потоке. Только тогда Йеджи выдохнула. Она не заметила, что всё это время задерживала дыхание. Вечером она распечатала снимки, которые сделала украдкой на телефон. Смазанные, нечёткие, зернистые, снятые с максимальным зумом — она боялась, что вспышка привлечёт внимание, поэтому качество было ужасным. Но Йеджи было всё равно. На этих размытых, почти абстрактных фотографиях была она. Живая Рюджин, не позирующая для деловых журналов, не играющая роль президента компании, а просто существующая в мире. Настоящая. Альбом получил новые страницы. Сорок девять. Пятьдесят. Пятьдесят один. Пятьдесят два. Йеджи сидела на полу своей спальни, обложенная фотографиями, и аккуратно подписывала даты на обороте каждой. Её движения были медленными, нежными, почти любовными. Кончики пальцев скользили по бумажным лицам, по скулам, по губам, по родинке на шее. Она подолгу задерживалась на каждой фотографии, вспоминая момент, когда она была сделана, что Рюджин делала в этот момент, о чём могла думать. Молочный запах в комнате стал гуще, слаще. В нём появилась новая нота — что-то тёмное, собственническое, голодное, почти хищное. Омега внутри мурлыкала, довольно, сыто, но в этом мурлыканье была угроза. Угроза любому, кто попытается забрать то, что принадлежит ей. «Я просто наблюдаю. Это никому не вредит. Я просто... собираю информацию. Хочу знать о ней всё. Каждую мелочь. Что она ест на завтрак. Какую музыку слушает в машине. Какие книги читает перед сном. Какие фильмы смотрит. О чём думает, когда смотрит в окно. Почему не посмотрела на меня. Почему. Почему. Почему. Кому она улыбалась в телефоне. Кто он. Кто она. Я должна узнать». Она легла спать, положив альбом под подушку. Сквозь сон ей чудился запах амбры, и она улыбалась, прижимаясь щекой к подушке. Ночь. Снова. Это становилось привычкой — или одержимостью. Йеджи уже не могла заснуть, не коснувшись себя, не думая о Рюджин. Она лежала на спине, ноутбук был открыт, на экране — та самая фотография с конференции, поставленная на полноэкранный режим. Рюджин смотрела на неё с экрана с лёгкой усмешкой, и в синеватом свете монитора её лицо казалось призрачным, нереальным. Рука Йеджи скользнула под одеяло, под резинку шорт. На этот раз она не торопилась. Она хотела растянуть удовольствие, хотела представить всё в деталях. Она начала с шеи. Представила, как Рюджин целует её шею — не нежно, не осторожно, а жадно, собственнически, оставляя влажные следы, которые потом будет пощипывать от прохладного воздуха. Как её зубы прикусывают кожу — не до крови, но достаточно, чтобы остался след, чтобы Йеджи помнила об этом прикосновении несколько дней. Как её язык проводит по тому месту, где бьётся пульс, чувствуя его ритм. Пальцы Йеджи медленно скользили по животу, едва касаясь, вызывая мурашки. Она представила, что это пальцы Рюджин — длинные, с аккуратными ногтями, с белым шрамом на костяшке. Представила, как они исследуют её тело, медленно, методично, не пропуская ни сантиметра. Как они обводят пупок, спускаются ниже, к краю трусиков, и задерживаются там, дразня. Она уже была влажной — возбуждение накапливалось весь день, с того самого момента, как она увидела Рюджин в торговом центре. Весь день она думала о ней — о том, как она облизывала губы, как поправляла волосы, как улыбалась кому-то в телефоне. И каждый раз, когда она вспоминала эту улыбку, внизу живота всё сжималось. Теперь она дала себе волю. Пальцы скользнули под ткань трусиков, нашли влажную, горячую плоть. Йеджи застонала — тихо, в подушку. Она представила, что это Рюджин касается её там — впервые, осторожно, но с той уверенностью, которая была во всех её движениях. Представила, как её пальцы раздвигают складочки, как находят чувствительную точку, как начинают двигаться. Круговые движения. Медленные. Дразнящие. Именно так, как Йеджи любила. Она представила, что Рюджин смотрит на неё в этот момент — не в экран телефона, не в бумаги, а прямо на неё. В её глаза. И в этом взгляде — не равнодушие, не скука, а голод. Настоящий, животный голод Альфы, который она так долго скрывала. — Ты моя, — прошептала Йеджи, представляя, что это голос Рюджин. — Только моя. Пальцы двигались быстрее. Влажные звуки заполнили комнату, смешиваясь с прерывистым дыханием. Йеджи добавила второй палец, входя внутрь, и её спина выгнулась. Она представила, как Рюджин наклоняется и целует её грудь — сначала одну, потом другую, как её язык обводит сосок, как она слегка прикусывает его, вызывая волну дрожи. Молочный запах в комнате стал невыносимо густым, сладким, пряным. Если бы здесь была Альфа, она бы сошла с ума от этого запаха. Но здесь была только Йеджи, и она сходила с ума от своих собственных фантазий. Она представила, как Рюджин входит в неё — не пальцами, а полностью, всем телом. Как их тела соприкасаются, кожа к коже, тепло к теплу. Как запах амбры смешивается с запахом молока, создавая что-то новое, пьянящее. Как Рюджин двигается внутри неё — медленно, глубоко, заполняя её полностью. — Рюджин... — прошептала Йеджи, уже не сдерживаясь. Оргазм накрыл её внезапно — сильный, ослепляющий, вырвавший из горла сдавленный крик. Она закусила подушку, чувствуя, как тело содрогается в спазмах, как мышцы сжимаются вокруг собственных пальцев, как по позвоночнику пробегает электрическая волна. Это длилось долго — может быть, минуту, может быть, вечность. Когда всё закончилось, она лежала, обессиленная, на мокрых от пота простынях, и смотрела на фотографию Рюджин на экране ноутбука. «Я хочу её. Я хочу её по-настоящему. Не фотографии. Не фантазии. Её. Живую. Тёплую. Здесь». Эта мысль больше не пугала её. Она казалась... правильной. Единственно возможной. --- К концу третьего месяца чёрный альбом был заполнен до последней страницы. Семьдесят две фотографии. Йеджи знала точное число. Она знала каждую из них — где была сделана, в какое время, при каких обстоятельствах, какое выражение лица было у Рюджин в этот момент. Рюджин в офисе, выходит из лифта, поправляет пиджак левой рукой. Рюджин на парковке, садится в машину, держит в руке стаканчик с кофе, и пар поднимается от него в холодном воздухе. Рюджин в кофейне, облизывает губы после глотка, и её язык — розовый, влажный — на долю секунды показывается между губ. Рюджин на улице, под зонтом, говорит по телефону и хмурится — видимо, разговор неприятный. Рюджин смеётся на благотворительном вечере, голова запрокинута, волосы рассыпались по плечам, обнажая шею. Рюджин хмурится, читая документы, и между бровей залегает тонкая морщинка. Рюджин смотрит в телефон и улыбается — та самая мягкая, настоящая улыбка, адресованная кому-то невидимому. Рюджин разговаривает с ассистенткой, жестикулирует левой рукой, и её пальцы двигаются в воздухе, рисуя невидимые фигуры. Рюджин одна в машине, ждёт зелёного света, барабанит пальцами по рулю в такт музыке, которую Йеджи не слышит, но отчаянно хочет услышать. Йеджи купила второй альбом. Потом третий. Каждый вечер она сидела на полу, окружённая фотографиями, и сортировала их, подписывала даты, проводила пальцами по бумажным лицам. Это стало её религией, её медитацией, её единственным способом чувствовать себя живой. Но бумажных лиц было мало. Смотреть на них раз в день, перед сном, перестало быть достаточным. Ей нужно было видеть Рюджин постоянно. Каждую минуту. Каждую секунду. Просыпаться и видеть её лицо. Завтракать и видеть её лицо. Чистить зубы и видеть её лицо. Засыпать и видеть её лицо. Она хотела, чтобы Рюджин была везде, окружала её, заполняла всё пространство. Она начала клеить фотографии на стену. Сначала одну. Рядом с кроватью, на уровне глаз — чтобы открыть утром глаза и сразу увидеть Рюджин. Та, с конференции. Самая первая. С усмешкой в уголках губ, которая словно говорила: «Я знаю что-то, чего не знаешь ты». Йеджи просыпалась и первым делом смотрела на эту усмешку, и это давало ей силы встать с постели. Потом вторую. Напротив кровати — чтобы засыпать, глядя на неё. Та, где она смеётся в интервью, и уголки глаз сморщиваются в морщинки, делая её лицо мягким, человечным, уязвимым. Йеджи засыпала, глядя на эту улыбку, и ей снилась амбра. Потом третью. На дверцу шкафа. Рюджин с кофе, облизывает губы. Каждое утро, выбирая одежду, Йеджи смотрела на эти губы и представляла, каково это — коснуться их своими. Потом четвёртую. Пятую. Шестую. Седьмую. Через две недели стена над кроватью была полностью увешана снимками — как лоскутное одеяло из лиц, ракурсов, эмоций. Йеджи перешла на соседнюю стену. Потом на дверь. Потом на холодильник в кухне — так, чтобы видеть Рюджин, когда готовит (редко) или просто пьёт воду. Потом на зеркало в ванной — так, чтобы видеть лицо Рюджин, когда смотрится в него, словно она стоит у неё за спиной. Она фотографировала Рюджин при каждой возможности. Приходила в офис «Shin Holdings» под предлогом помощи брату и ждала в холле, когда Рюджин выйдет из лифта. Сидела там часами, делая вид, что читает книгу или смотрит в телефон, а на самом деле — ждала. Ждала, когда двери лифта откроются и появится она. И когда это происходило, сердце Йеджи замирало, а потом начинало биться быстрее, и она незаметно нажимала кнопку спуска затвора на телефоне, спрятанном в книге. Стояла на парковке, делая вид, что говорит по телефону, и снимала, как Рюджин садится в машину. Иногда Рюджин задерживалась, проверяла что-то в телефоне, и тогда Йеджи могла смотреть на неё дольше — на то, как она хмурится, читая сообщения, как проводит рукой по волосам, убирая их за уши, как её губы беззвучно шевелятся, проговаривая что-то. Ходила в ту кофейню в Каннаме — теперь она знала, что Рюджин бывает там по вторникам и четвергам около полудня, иногда по субботам утром, — и снимала её через стекло, сидя за столиком в углу, откуда открывался лучший вид. Бариста уже начали узнавать её — девушка, которая всегда заказывает одно и то же (латте с овсяным молоком, как Рюджин) и сидит часами, глядя в телефон, хотя на самом деле она смотрит совсем не в телефон. Однажды ей удалось снять Рюджин через окно ресторана. Та ужинала одна за столиком у окна, глядя в телефон, и в свете свечи её лицо казалось нереальным, как будто сошедшим с картины старых мастеров — Рембрандта или Вермеера, с их любовью к свету и тени. Йеджи стояла на другой стороне улицы, под дождём, без зонта, и снимала, снимала, снимала, пока пальцы не онемели от холода, а волосы не промокли насквозь. Она не чувствовала ни холода, ни дождя — только жадное, голодное желание запечатлеть этот момент, сохранить его навсегда. Этот снимок стал её любимым. Она распечатала его в самом большом формате, который позволял её принтер, и повесила в центре стены над кроватью, словно алтарный образ. Каждый вечер Йеджи сидела на полу своей спальни, окружённая фотографиями, и раскладывала их, перебирала, сортировала. По датам. По местам. По выражению лица. У неё была целая система — сложная, продуманная, почти научная. Она могла провести за этим занятием часы, и они пролетели как минуты. Время переставало существовать, когда она была с Рюджин — пусть даже только с её изображениями. Её молочный запах изменился. Он стал гуще, плотнее, в нём появилась тёмная, почти хищная нота. Омега внутри неё больше не скулила жалобно — она урчала, довольно, собственнически. Моя. Моя. Моя. Она моя. Никто её не получит. Никто. Когда Йеджи смотрела на фотографии, её зрачки расширялись, дыхание замедлялось, а сердце билось ровно и сильно. Она чувствовала себя... правильно. На своём месте. Словно вся её жизнь вела к этому — к этой комнате, к этим стенам, к этому лицу. «Ты не смотришь на меня. Ты проходишь мимо, словно меня не существует. Ты даже не знаешь, что я существую, что я дышу с тобой одним воздухом, что я вижу тебя каждый день. Но я смотрю на тебя. Я вижу тебя всю. Каждую деталь. Каждое движение. Каждую улыбку, адресованную другим. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо в этом мире. Я знаю твой график, твои привычки, твои жесты. Я знаю, что ты левша, но часы носишь на левой руке. Я знаю, что у тебя шрам на костяшке. Я знаю, что у тебя родинка на шее. Я знаю, что ты улыбаешься, когда читаешь сообщения от кого-то особенного, и я ненавижу этого человека, кем бы он ни был. И однажды... однажды ты посмотришь на меня. Только на меня. Ты будешь смотреть только на меня, и в твоих глазах будет то же, что в моих. Ты будешь моей. Ты уже моя. Ты просто ещё не знаешь». Она прижимала фотографию к губам и закрывала глаза. Представляла, как Рюджин смотрит на неё. Как улыбается ей — не вежливой, дежурной улыбкой, а той, настоящей, с морщинками у глаз. Как касается её лица — не случайно, не мимолётно, а намеренно, нежно, с желанием. Как говорит ей что-то своим низким, с хрипотцой, голосом. Эти фантазии стали её наркотиком. Она не могла без них. Она не хотела без них. --- К концу четвёртого месяца комната Йеджи превратилась в святилище. Стены были полностью скрыты под слоями фотографий. Не осталось ни сантиметра свободного пространства — только лицо Рюджин, повторённое сотни раз в разных ракурсах, с разными выражениями, в разном освещении. Если бы кто-то посторонний вошёл в эту комнату, он бы, наверное, испугался или счёл Йеджи сумасшедшей. Но Йеджи не чувствовала себя сумасшедшей. Она чувствовала себя... дома. В безопасности. Словно Рюджин действительно была рядом с ней, окружала её, защищала. Она разговаривала с фотографиями. Сначала это были случайные фразы, брошенные в пустоту — «Доброе утро», «Я сегодня ходила в книжный, там была интересная книга о современном искусстве, тебе бы понравилось», «Спокойной ночи». Потом это превратилось в привычку. Она рассказывала Рюджин о своём дне, о своих мыслях, о своих чувствах. О том, как сильно она хочет увидеть её снова. О том, как мечтает, чтобы Рюджин посмотрела на неё — не случайно, не мельком, а по-настоящему. Каждый вечер, перед сном, она выбирала одну фотографию — всегда разную, по какому-то внутреннему, интуитивному принципу — и ложилась с ней в кровать. Прижимала к груди, клала на подушку рядом с собой, иногда целовала перед тем, как закрыть глаза. Бумага стала чуть влажной от её губ, края некоторых фотографий потрепались от постоянных прикосновений, но Йеджи это не волновало. Она могла распечатать новые. Она могла распечатывать их бесконечно. Её молочный запах изменился окончательно. Теперь в нём появилась тёмная, почти мускусная нота — запах Омеги, которая нашла свою пару и не собирается её отпускать. Запах собственничества. Запах одержимости. Если бы Альфа почуяла этот запах, она бы поняла без слов: эта Омега принадлежит кому-то. Даже если этот кто-то ещё не знает об этом. Ночи стали для Йеджи особенным временем. Днём она функционировала — встречалась с братом, помогала с документами, ходила в магазины, изображала нормальную жизнь. Она даже стала лучше справляться с этой ролью, потому что теперь у неё была цель. Каждый её выход из дома был возможностью увидеть Рюджин, сделать новый снимок, добавить новую фотографию в коллекцию. Это придавало смысл её существованию. Но ночью, когда она оставалась одна в своей комнате, окружённая сотнями лиц Рюджин, начиналась её настоящая жизнь. Она больше не могла заснуть, не коснувшись себя. Это стало таким же обязательным ритуалом, как чистка зубов или умывание. Только гораздо более важным. Гораздо более... необходимым. Если она пыталась пропустить это, её тело отказывалось засыпать — Омега внутри скулила, требовала, не давала покоя, пока Йеджи не сдавалась. Она разработала целую последовательность действий. Сначала она включала ноутбук и открывала папку с фотографиями Рюджин. Не какую-то одну — она просматривала их все, одну за другой, медленно, вдумчиво. Это было похоже на прелюдию — она разогревала себя, глядя на лицо Рюджин, на её руки, на её губы, на её шею. Она замечала новые детали каждый раз — то, как падает свет на скулы, то, как двигаются мышцы, когда она улыбается, то, как бьётся жилка на шее. Потом она выбирала одну фотографию — ту, которая больше всего отзывалась в ней сегодня, — и открывала её на полный экран. Ставила ноутбук на подушку рядом с собой, так, чтобы видеть лицо Рюджин, когда лежит на боку. И начинала. Её рука скользила под одеяло, под резинку пижамных шорт. Она больше не носила трусики на ночь — это было неудобно, мешало. Кожа на внутренней стороне бёдер была гладкой и тёплой, и пальцы легко находили путь. Она начинала медленно. Всегда медленно. Она представляла, что это Рюджин касается её — нежно, осторожно, словно боится спугнуть. Её пальцы скользили по влажным складочкам, едва касаясь, дразня. Она уже была влажной — возбуждение накапливалось весь день, с того самого момента, как она просыпалась и видела лицо Рюджин на стене. К вечеру она была готова, истекала, жаждала прикосновений. Она находила клитор — набухший, чувствительный, пульсирующий — и начинала водить по нему кругами. Медленно. Очень медленно. Она представляла, как Рюджин смотрит на неё в этот момент — не на фотографию, а в реальности. Как её тёмные глаза следят за каждым движением, за каждым вздохом, за каждой дрожью. Как её губы приоткрываются, и она облизывает их — так же, как в кофейне. — Рюджин... — шептала Йеджи в подушку. Круги становились быстрее. Давление — сильнее. Она добавляла второй палец, входя внутрь, и её спина выгибалась. Она представляла, что это пальцы Рюджин внутри неё — длинные, с аккуратными ногтями, с белым шрамом на костяшке. Представляла, как они двигаются, находят чувствительные точки, заполняют её. Её дыхание становилось рваным. С губ срывались тихие стоны, которые она пыталась заглушить подушкой — но не всегда успешно. Иногда ей казалось, что соседи могут слышать, но ей было всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Она принадлежит Рюджин, и это единственное, что имеет значение. Она представляла, как Рюджин наклоняется и целует её. Не в губы — сначала в шею, в то место, где бьётся пульс. Как её губы — тёплые, мягкие — прижимаются к коже. Как её язык проводит по вене. Как её зубы слегка прикусывают, оставляя след. — Рюджин... пожалуйста... Пальцы двигались быстрее, глубже. Влажные звуки заполняли комнату. Молочный запах стал гуще, слаще, в нём появилась пряная нота — запах возбуждённой Омеги, готовой принять Альфу. Если бы Рюджин была здесь, она бы сошла с ума от этого запаха. Но её не было — были только фотографии, только фантазии, только отчаянное желание. Йеджи представляла, как Рюджин входит в неё. Не пальцами — полностью, всем телом. Как она нависает сверху, и её волосы до плеч щекочут лицо Йеджи. Как их тела соприкасаются — кожа к коже, тепло к теплу. Как запах амбры смешивается с запахом молока, создавая что-то новое, пьянящее, идеальное. Как Рюджин двигается внутри неё — сначала медленно, давая привыкнуть, потом быстрее, глубже, заполняя её полностью, до самого конца. — Рюджин! — её голос срывался на крик, и она зарывалась лицом в подушку, чтобы заглушить его. Оргазм накрывал её волнами — одна за другой, каждая сильнее предыдущей. Тело выгибалось дугой, бёдра дрожали, пальцы сжимались на влажной плоти, чувствуя пульсацию изнутри. Она кончала долго, очень долго — иногда ей казалось, что это никогда не закончится. И в эти моменты она смотрела на фотографию Рюджин на экране ноутбука и представляла, что это Рюджин дарит ей это наслаждение. Когда всё заканчивалось, она лежала обессиленная, на мокрых от пота простынях, и смотрела на лицо Рюджин. Её дыхание постепенно выравнивалось, сердце замедлялось, тело расслаблялось. Она протягивала руку и касалась экрана — проводила пальцем по бумажным губам, по бумажным скулам, по бумажной родинке на шее. — Я люблю тебя, — шептала она. — Я люблю тебя, Рюджин. И однажды ты узнаешь. Ты обязательно узнаешь. Она засыпала с этой мыслью, и ей снилась амбра. Но с каждым днём этого становилось мало. Фотографии больше не удовлетворяли её. Фантазии — не утоляли голод. Ей нужна была настоящая Рюджин. Живая. Тёплая. Дышащая. Здесь, в этой комнате, среди своих собственных изображений. Йеджи начала планировать. Она знала расписание Рюджин досконально — во сколько она приезжает в офис, во сколько уезжает, где бывает по вторникам и четвергам, в каком ресторане иногда ужинает по пятницам. Она знала маршруты, которыми Рюджин ходит, знала, где она паркует машину, знала даже, какой кофе она заказывает. Она знала всё. Оставалось только решить, как заполучить её. Йеджи провела несколько ночей в даркнете — там, где продавались вещи, недоступные в обычных магазинах. Она искала снотворное. Быстродействующее, без запаха, без вкуса, не оставляющее следов в крови. Такое, которое используют профессиональные похитители — или спецслужбы. Она нашла продавца, проверила его репутацию, заплатила биткоинами. Через неделю маленький пузырёк с прозрачной жидкостью пришёл в неприметной посылке. Десять капель — четыре часа сна. Без последствий. Без следов. Йеджи держала пузырёк в руке и чувствовала странное спокойствие. Ни страха, ни сомнений. Только уверенность в том, что она делает правильную вещь. Единственно возможную вещь. Она не могла больше ждать. Она не хотела больше ждать. Она хотела Рюджин. --- Очередная встреча была назначена на четверг, два часа дня. Переговорная на двадцать первом этаже — та самая, маленькая, с глухими стенами и приглушённым светом. Хёнджин и Йеджи должны были встретиться с Рюджин, чтобы окончательно утвердить детали контракта. Последняя встреча перед подписанием. Йеджи знала, что это её шанс. Она пришла на пятнадцать минут раньше. Хёнджин, как обычно, задерживался в пробке — она знала, что так будет, потому что он написал ей сообщение. Она была в переговорной одна. Бутылки с водой стояли на столе — стеклянные, с логотипом «Shin Holdings». Четыре штуки. Та, что справа у главы стола, была местом Рюджин. Йеджи достала пузырёк из сумки. Руки не дрожали. Она чувствовала странное, почти медитативное спокойствие. Словно всё её существование вело к этому моменту, и теперь, когда он настал, не осталось места для сомнений. Она открутила крышку бутылки Рюджин. Поднесла пузырёк к горлышку. Начала капать. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Прозрачная жидкость смешалась с водой, не оставляя следов. Ни запаха, ни цвета. Йеджи закрутила крышку, поставила бутылку на место. Убрала пузырёк в сумку. Села на свой стул, открыла блокнот. Сделала вид, что читает заметки. Сердце билось ровно. Руки не дрожали. Она была готова. Через пять минут вошёл Хёнджин — запыхавшийся, извиняющийся за опоздание. Ещё через три минуты — Рюджин. Встреча началась. Хёнджин говорил о сроках поставок, о гарантиях, о каких-то дополнительных условиях. Йеджи не слушала. Она смотрела на бутылку воды, стоящую перед Рюджин. Прошло десять минут. Рюджин не прикасалась к бутылке. Она была увлечена разговором, делала пометки в блокноте, задавала вопросы. Её голос был ровным, профессиональным. Йеджи смотрела на её руки — на длинные пальцы, на белый шрам на костяшке, на то, как она крутит ручку. Прошло пятнадцать минут. Рюджин наконец потянулась к бутылке. Йеджи задержала дыхание. Рюджин открутила крышку. Поднесла бутылку к губам. Сделала глоток. Второй. Поставила бутылку на место. Йеджи выдохнула. Прошло ещё десять минут. Рюджин начала тереть висок — тот самый жест, который Йеджи знала по фотографиям. Признак усталости. Или... начало действия снотворного. Ещё через пять минут её веки потяжелели. Она моргнула — медленно, словно с трудом поднимая ресницы. — Прошу прощения, — сказала она низким, чуть замедленным голосом. — Кажется, я плохо спала этой ночью. Много работы. Она сделала ещё глоток воды, словно пытаясь взбодриться. Йеджи смотрела, как её горло двигается при глотке, и чувствовала странную смесь триумфа и нежности. Ещё через десять минут голова Рюджин начала клониться к груди. Она попыталась выпрямиться, но тело не слушалось. Её глаза закрылись. — Госпожа Шин? — Хёнджин встревоженно подался вперёд. — С вами всё в порядке? — Я... — Рюджин попыталась поднять голову, но не смогла. Её голос был слабым, едва слышным. — Извините... Она упала головой на сложенные руки и затихла. — Что с ней? — Хёнджин вскочил. — Нужно вызвать врача! Может, у неё проблемы с сердцем? Или давление? — Я позабочусь, — голос Йеджи прозвучал спокойно, даже холодно. Она сама удивилась, насколько ровно он звучал. — Но... — Брат, — Йеджи посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего Хёнджин никогда раньше не видел. Что-то твёрдое, непоколебимое. — Я сказала, я позабочусь. Он замолчал. Открыл рот, чтобы возразить, но осёкся под её взглядом. Впервые в жизни он почувствовал себя не Альфой, защищающим Омегу-сестру, а кем-то меньшим. Слабым. Неспособным противостоять этой новой, незнакомой Йеджи. — У неё переутомление, — продолжила Йеджи, смягчая тон. — Я видела такое раньше. Ей просто нужно поспать. Я отвезу её домой и прослежу, чтобы с ней всё было в порядке. — Я могу поехать с тобой... — Нет, — отрезала Йеджи. — Ты нужен здесь. Контракт. Документы. Я справлюсь сама. Хёнджин колебался ещё несколько секунд. Потом кивнул — неуверенно, но покорно. — Хорошо. Но позвони мне, как только что-то станет известно. Я буду волноваться. — Конечно, — Йеджи улыбнулась — мягкой, успокаивающей улыбкой, которая так хорошо получалась у неё всю жизнь. Улыбкой, за которой она прятала всё, что происходило внутри. Хёнджин собрал бумаги и вышел из переговорной, бросая встревоженные взгляды на спящую Рюджин. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Йеджи осталась одна с Рюджин. Она подошла к спящей девушке медленно, почти благоговейно. Рюджин лежала головой на сложенных руках, и её дыхание было ровным, глубоким. Волосы до плеч рассыпались по столу, закрывая часть лица. Йеджи протянула руку и осторожно убрала прядь за ухо — так же, как Рюджин делала это в кофейне. Её пальцы коснулись тёплой кожи, и по телу пробежала дрожь. «Она здесь. Настоящая. Живая. Тёплая. Моя». Йеджи наклонилась ближе. Вдохнула запах амбры — густой, тёплый, обволакивающий. Сейчас, когда Рюджин спала и не контролировала свои феромоны, запах был особенно сильным, почти одуряющим. Йеджи почувствовала, как её собственная Омега внутри заурчала от удовольствия, как внизу живота разлилось знакомое тяжёлое тепло. Она коснулась губами виска Рюджин — легко, почти невесомо. Кожа была тёплой и пахла амброй. — Пойдём домой, — прошептала Йеджи. — Я покажу тебе твой дом. Она помогла поднять бессознательное тело. Рюджин была тяжёлой — выше Йеджи, с более плотным телосложением, — но Йеджи не чувствовала веса. Адреналин и одержимость придавали ей сил. Она обняла Рюджин за талию, перекинула её руку через своё плечо и повела к выходу. В коридоре им встретилась ассистентка Рюджин, Сон Чэвон. Она удивлённо посмотрела на них. — Госпожа Шин? Что случилось? — Переутомление, — ответила Йеджи спокойно. — Я отвезу её домой. У вас есть её адрес? Чэвон колебалась. — Это конфиденциальная информация... — Я сестра Хван Хёнджина, делового партнёра госпожи Шин, — голос Йеджи стал твёрже. — У нас почти подписан контракт. Я не собираюсь причинять ей вред. Мне нужно знать, куда её везти. Чэвон посмотрела на спящую Рюджин, потом на Йеджи. Что-то в глазах последней заставило её подчиниться. Она назвала адрес. — Хорошо, — Йеджи кивнула. — Я позабочусь о ней. Она вывела Рюджин из здания, помогла сесть в такси. Всю дорогу Рюджин лежала головой на коленях Йеджи, и Йеджи гладила её волосы — медленно, нежно, собственнически. Таксист несколько раз бросал взгляды в зеркало заднего вида, но ничего не говорил. Они приехали по адресу, который назвала Чэвон. Но Йеджи не повела Рюджин к её двери. Вместо этого она снова помогла ей сесть в такси и назвала свой собственный адрес. — Передумала, — сказала она таксисту, заметив его удивлённый взгляд. — Она будет в большей безопасности у меня. Таксист пожал плечами и поехал. Йеджи смотрела на спящее лицо Рюджин, лежащее на её коленях, и улыбалась. Её план сработал. Рюджин была у неё. Наконец-то. «Ты дома, Рюджин. Ты наконец-то дома». Сознание возвращалось медленно, как прилив. Сначала — темнота и ощущение чужого пространства. Воздух был плотным, насыщенным. Не её кондиционированный пентхаус с лёгким шлейфом амбры, который она оставляла везде, где находилась. Здесь пахло иначе. Плотно. Сладко. Тепло. Молоком. Настоящим. Живым. Омежьим. Рюджин не открывала глаза. Она слушала. Где-то рядом тикали часы — старые, механические, с характерным звуком. Холодильник урчал за стеной. И дыхание. Второе дыхание в комнате — неровное, взволнованное, с теми крошечными задержками, которые бывают, когда человек пытается себя контролировать и не может. Рюджин знала это дыхание. Она слышала его раньше — через камеры, которые установила в квартире Йеджи. Слышала, как оно учащается, когда Йеджи касается себя. Слышала, как оно срывается на стоны. Слышала, как с него слетает имя. Её имя. Она открыла глаза. Потолок был белым, с маленькой трещиной в углу. Светильник — простой бумажный шар. Не её стиль. Не её дом. Рюджин медленно повернула голову на подушке, пропитанной молочным запахом. И увидела себя. Стены были увешаны её фотографиями. Сотни снимков. Крупные планы лица, рук, профиля, губ, глаз. Она в офисе. Она в кофейне. Она на улице. Она смеётся. Она хмурится. Она смотрит в телефон. Она облизывает губы. Она поправляет волосы. Она, она, она — везде, куда падал взгляд. Распечатано на обычном принтере. Приклеено скотчем. Приколото кнопками. В дешёвых рамках и без. Ровными рядами и хаотично, словно автор не мог остановиться, словно каждая новая фотография была жизненно необходима. Рюджин смотрела на это долго. Очень долго. Она перевела взгляд на другую стену — там тоже была она. На дверцу шкафа — она. На холодильник в углу, видимый через открытую дверь спальни — она. Над кроватью, в центре, висела большая фотография. Та самая, из ресторана, где она ужинала одна при свечах. Рюджин помнила этот вечер — она чувствовала себя особенно одинокой, ужиная в одиночестве, и не знала, что на другой стороне улицы стоит Йеджи и смотрит на неё. Снимает её. Сохраняет. Рюджин медленно села на кровати. Йеджи сидела на полу у изножья, скрестив ноги. В домашней одежде — мягких серых штанах и свободной футболке. Волосы распущены, падают на плечи. Глаза блестели в полумраке — в них был голод, собственнический, жадный, безумный. Молочный запах исходил от неё волнами — густой, сладкий, в нём была та самая тёмная, мускусная нота, которую Рюджин чувствовала через камеру. — Ты проснулась, — сказала Йеджи. Голос тихий, почти нежный. — Я ждала. Так долго ждала. Рюджин молчала. Она снова оглядела комнату — медленно, внимательно, изучая каждую фотографию. Задержалась на одной — та, где она смеялась в интервью, с уголками глаз, сморщенными в морщинки. На обороте, наверное, была дата — Йеджи подписывала даты, Рюджин знала это. Она знала всё. Потом посмотрела на Йеджи. И улыбнулась. Медленно, уголками губ. — Ты меня не разочаровала. Йеджи моргнула. — Что? — Я говорю — ты меня не разочаровала, — Рюджин откинулась на подушку, пахнущую молоком, и вдохнула полной грудью. — Я ждала этого. Надеялась, что ты дойдёшь до конца. И ты дошла. В комнате повисла тишина. Густая, как молочный запах. — О чём ты? — голос Йеджи дрогнул впервые за всё время. — Я знала, — сказала Рюджин спокойно. — Я всё знала, Йеджи. С самого первого дня. С того самого момента, как ты впервые сохранила моё фото в папку «Рабочее» с паролем 0000. Йеджи побледнела. Её губы приоткрылись, но она не могла произнести ни звука. Рюджин продолжала смотреть на неё — спокойно, даже ласково. — Ты правда думала, что ты одна такая? — она усмехнулась. — Ты правда думала, что только ты умеешь следить? Она села ровнее, приблизив лицо к лицу Йеджи. — Ты даже не представляешь, Йеджи. Ты даже не представляешь, что я делала всё это время. Йеджи смотрела на неё огромными глазами. Её сердце колотилось где-то в горле. Молочный запах стал ещё гуще, в нём появилась нотка страха — и возбуждения. — Что... что ты делала? — прошептала она. Рюджин улыбнулась шире. — Я покажу тебе. Но сначала... Она резко подалась вперёд. Йеджи не успела среагировать — Рюджин перехватила её запястья, завела руки за спину и прижала к себе. Запах амбры накрыл их обеих — густой, тёплый, властный. — Ты привела меня в свой дом, — прошептала Рюджин ей в ухо. — А теперь я отведу тебя в свой. И ты увидишь. Всё увидишь. Она достала из кармана пиджака маленький шприц-ручку. Йеджи дёрнулась, но Рюджин держала крепко. — Что это? — голос Йеджи дрожал. — То же, что ты использовала для меня, — Рюджин улыбнулась. — Только моё действует быстрее. Я знала, что ты попытаешься, и подготовилась. Я всегда готовлюсь, Йеджи. Я знала о твоём плане с бутылкой. Я стояла за дверью и смотрела, как ты капаешь в мою воду. И я выпила её специально. Потому что хотела, чтобы ты привезла меня сюда. Хотела увидеть это. Она обвела взглядом комнату. — И я не разочарована. Всё именно так, как я представляла. Даже лучше. Она вколола жидкость в плечо Йеджи. Та вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности. — Спи, — Рюджин поцеловала её в висок — нежно, почти любовно. — Когда проснёшься, ты окажешься в моём мире. И ты увидишь, что ты не одна такая. Что мы одинаковы. Что мы созданы друг для друга. Глаза Йеджи начали закрываться. Мир поплыл, теряя очертания. Последнее, что она увидела — улыбку Рюджин. Не ту вежливую, дежурную улыбку, с которой она смотрела на неё в офисе. Настоящую. Тёплую. Голодную. Такую же, как у самой Йеджи. А потом — темнота. --- Йеджи очнулась от запаха. Он был везде. Густой, тёплый, смолистый, солёный. Амбра. Настоящая, живая, неразбавленная. Она пропитала подушку под щекой, одеяло, воздух, стены, само пространство. Йеджи вдохнула — и её Омега внутри заскулила от удовольствия, несмотря на страх, несмотря на дезориентацию, несмотря ни на что. Она открыла глаза. Высокий потолок. Огромная комната. Панорамное окно, за которым сиял ночной Сеул — море огней, уходящее в бесконечность. Не её квартира. Совсем не её. Йеджи села на кровати. Руки свободны. Ноги свободны. Она не была связана. Она огляделась. И перестала дышать. Стены были ею. Сотни, тысячи фотографий. Не распечатанные на дешёвом принтере, как у неё, а профессиональные, качественные, в дорогих рамках. Целые коллажи, занимающие стены от пола до потолка. Йеджи выходит из дома — снято с улицы, крупным планом, видно каждую ресницу. Йеджи в супермаркете — выбирает йогурт, хмурится, читая состав, и на лбу появляется тонкая морщинка. Йеджи в книжном — стоит у полки с альбомами по искусству, прикусив губу, и в глазах тот редкий блеск, который бывает только когда она находит что-то действительно интересное. Йеджи в парке — сидит на скамейке, поджав ноги, читает книгу, и ветер треплет её волосы, а она даже не замечает, увлечённая текстом. Йеджи спит в своей постели — снимок сделан через окно, с улицы, с телеобъектива, и видно, как она свернулась калачиком, прижимая к груди фотографию Рюджин. «Она снимала меня. Даже тогда. Даже когда я спала. Она видела всё». Йеджи на галерее торгового центра — снято снизу, из кофейни, и на лице у неё то самое голодное выражение, с которым она смотрела на Рюджин, думая, что её никто не видит. Йеджи в офисе «Shin Holdings» — ждёт в холле, смотрит на лифты, теребит рукав кардигана, и в глазах надежда, которая гаснет каждый раз, когда двери открываются и выходит не та. Йеджи выходит из такси, поправляет волосы, смотрит на небо — не пойдёт ли дождь. Йеджи заходит в подъезд, и в руке у неё пакет с книгами. Йеджи на балконе своей квартиры — поливает цветы, которые вечно забывает поливать, и выглядит при этом такой домашней, такой настоящей, что сердце сжимается. Сотни снимков. На стенах. На пробковых досках. На дверцах шкафа. На потолке — да, на потолке тоже были фотографии, приклеенные аккуратными рядами, чтобы Йеджи видела себя, когда лежит в этой кровати. Йеджи смотрела на это, не в силах сделать вдох. Дверь открылась. Рюджин стояла на пороге. Она была в домашней одежде — мягких чёрных штанах и простой белой футболке. Волосы до плеч распущены, слегка растрёпаны, словно она только что провела по ним рукой или только проснулась. Босиком. В одной руке — чашка с чем-то горячим, пар поднимался над ней, и запах кофе смешивался с амброй. Она смотрела на Йеджи — спокойно, даже ласково. Без той маски равнодушия, которую носила все эти месяцы. Без профессиональной холодности. Просто смотрела. — Ты проснулась, — сказала она. Голос был мягким, почти нежным. Йеджи перевела взгляд с неё на стены, потом снова на неё. Её губы дрожали. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не выходили. — Что... — наконец выдавила она. — Что это? Рюджин вошла в комнату, поставила чашку на тумбочку и села на край кровати. Матрас прогнулся под её весом. Их колени почти соприкасались, и Йеджи чувствовала тепло, исходящее от Рюджин — тепло её тела, тепло её запаха. — Ты знаешь, что это, — сказала Рюджин тихо. — Ты делала то же самое. У себя дома. Со мной. Йеджи молчала. Она смотрела на стены, полные собственных лиц, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не страх. Не ужас. Что-то другое. Что-то, похожее на... узнавание. — Я... — начала она, но Рюджин перебила её, мягко коснувшись пальцами её губ. — Не говори ничего. Сначала посмотри. Посмотри на это всё. Посмотри на меня. И подумай — что ты чувствуешь? Йеджи посмотрела на неё. На её тёмные глаза цвета крепкого чая. На родинку на шее, которую она заметила в самый первый день. На шрам на костяшке указательного пальца. На губы, которые она столько раз целовала на фотографиях. — Я чувствую... — прошептала Йеджи. — Я чувствую, что я не одна. Рюджин улыбнулась — медленно, уголками губ. Той самой улыбкой, которую Йеджи видела на фотографии с конференции. «Я знаю что-то, чего не знаешь ты». — Ты не одна, — подтвердила Рюджин. — Ты никогда не была одна. С самого первого дня. --- Флешбеки Рюджин Первое наблюдение —офис. Тринадцатый день после первой встречи. Рюджин сидела в своём кабинете на тридцать седьмом этаже. Перед ней на столе лежал отчёт службы безопасности — тонкая папка с фотографиями и распечатками. Она открыла её и замерла. На фотографиях с камер наблюдения была Йеджи. Холл первого этажа. Йеджи сидит на диване, в сером кардигане, с книгой в руках. Но она не читает — её глаза постоянно поднимаются к дверям лифта. Каждый раз, когда двери открываются, она вздрагивает, подаётся вперёд, а потом откидывается обратно, и на лице появляется разочарование. Рюджин перелистывала снимки один за другим. Разные дни, разное время, но одно и то же — Йеджи в холле, ждёт. Сорок минут. Час. Полтора. Она просто сидит и смотрит на лифты. Рюджин откинулась в кресле и долго смотрела на последнюю фотографию. На ней Йеджи была снята крупным планом — камера у лифтов захватила её лицо, когда она в очередной раз вскинула голову. В её глазах была надежда. Голод. Отчаяние. «Она ждёт меня. Она приходит сюда ради меня». Рюджин протянула руку и коснулась пальцами лица Йеджи на фотографии. Провела по щеке, по губам. Её Альфа внутри заурчала — низко, довольно, собственнически. — Чэвон, — сказала она, нажав кнопку интеркома. — Принесите мне все записи с камер холла за последние две недели. Все, где появляется Омега Хван Йеджи. В тот вечер она сидела в своём кабинете до полуночи, просматривая записи. Час за часом. Йеджи на диване. Йеджи теребит рукав. Йеджи вскидывает голову. Йеджи разочарованно опускает плечи. Йеджи уходит, бросая последний взгляд на лифты. Рюджин смотрела и чувствовала, как внутри растёт что-то тёплое, тяжёлое, собственническое. «Ты хочешь увидеть меня. Ты приходишь снова и снова. Ты ждёшь. Ты моя. Ты просто ещё не знаешь». Девятый день после того, как Рюджин узнала о слежке Йеджи. Рюджин встретилась с частным детективом в неприметном кафе на окраине города. Она не хотела, чтобы кто-то из её сотрудников или деловых партнёров видел эту встречу. Детектив — пожилой мужчина с уставшими глазами и профессиональной цепкостью во взгляде — положил на стол конверт. — Первая партия, госпожа Шин. Как вы и просили — ежедневные отчёты и фотографии. Рюджин взяла конверт. Он был тяжёлым. Она не стала открывать его в кафе — заплатила детективу, коротко кивнула и ушла. Дома, в своей квартире, она села за стол и высыпала содержимое конверта. Фотографии рассыпались по столу. Йеджи выходит из дома — утро, лёгкое пальто, волосы собраны в небрежный пучок, в руке стаканчик с кофе. Лицо сонное, немного отёкшее после сна, и от этого какое-то беззащитное, настоящее. Йеджи в супермаркете — тянется за пачкой риса на верхней полке, футболка задирается, обнажая полоску живота. Кожа гладкая, бледная, и Рюджин поймала себя на том, что смотрит на эту полоску дольше, чем следовало. Йеджи в книжном — стоит у полки, листает толстый альбом по искусству, прикусив губу. На лице — выражение глубокой сосредоточенности, почти медитативное. Она не замечает ничего вокруг — только страницы, только картины. Йеджи в парке — сидит на скамейке, поджав ноги, читает книгу. Ветер треплет её волосы, и она машинально убирает прядь за ухо — тот самый жест, который Рюджин позже будет видеть снова и снова. Рюджин перебирала фотографии одну за другой. Её пальцы дрожали. Не от страха — от возбуждения. От осознания, что теперь у неё есть она. Не на расстоянии, не в холле офиса, не случайно. Теперь Йеджи была у неё — в этих снимках, в этих запечатлённых моментах её жизни. Она взяла одну фотографию — Йеджи в парке, с книгой, ветер в волосах. Долго смотрела на неё. Потом поднесла к губам и поцеловала — легко, почти невесомо, едва коснувшись бумаги. В тот же вечер она купила пробковую доску и прикрепила её к стене в спальне. Приколола первую фотографию — Йеджи выходит из дома. Отошла, посмотрела. Вернулась, поправила. Приколола вторую. Третью. Она не могла остановиться. Каждая новая фотография казалась жизненно необходимой. Она хотела, чтобы лицо Йеджи было везде — чтобы просыпаться и видеть её, засыпать и видеть её, жить и видеть её. --- Два месяца после начала слежки. Рюджин стояла перед дверью квартиры Йеджи. В кармане — копия ключа, сделанная по слепку, который детектив снял с ключей Йеджи в супермаркете. На руках — тонкие чёрные перчатки. На плече — сумка с оборудованием. Был вторник, три часа дня. Йеджи, как обычно по вторникам, ушла в книжный и должна была вернуться не раньше шести. У Рюджин было время. Она вставила ключ в замок. Повернула. Дверь открылась с мягким щелчком. Первое, что ударило в нос — запах. Молоко. Густое, тёплое, сладкое, настоящее. Не приглушённое подавителями, не спрятанное за духами. Живой, дышащий запах Омеги, который пропитал каждый сантиметр этой квартиры. Рюджин вдохнула полной грудью и закрыла глаза, чувствуя, как её Альфа внутри урчит от удовольствия, как зрачки расширяются, как внизу живота тяжелеет. «Её запах. Её настоящий запах». Она открыла глаза и прошла внутрь. Кухня. Маленькая, чистая. На холодильнике — магниты, пара открыток, и среди них — фотография. Её фотография. Та, с конференции, где она стоит на сцене со скрещёнными на груди руками. Рюджин подошла ближе, коснулась её пальцем в перчатке. Бумага была чуть потёртой — значит, Йеджи часто касалась её. «Ты смотришь на меня, когда ешь. Когда пьёшь воду. Я с тобой всегда». Гостиная. Небольшая, уютная, с диваном и книжными полками. На стене над диваном — пять фотографий. Её фотографий. Рюджин в кофейне, облизывает губы. Рюджин на улице, говорит по телефону. Рюджин в машине. Рюджин смеётся. Рюджин хмурится. Ровные ряды, аккуратно приклеенные. Рюджин стояла и смотрела на них, и внутри разливалось тепло. Удовлетворение. Глубокое, животное удовлетворение. Она прошла в спальню. И остановилась на пороге. Стены были ею. Сотни фотографий. Крупные планы лица, рук, профиля, губ, глаз. Она в офисе, на парковке, в кофейне, на улице, в ресторане. Разные ракурсы, разное освещение. Над кроватью, в центре — большая фотография, где она сидит в ресторане при свечах. Рюджин подошла к этой фотографии. Провела пальцем по стеклу рамки. «Ты была там. В тот вечер, когда я чувствовала себя никому не нужной. Ты стояла на другой стороне улицы и смотрела на меня». Она обернулась, оглядывая комнату. На тумбочке лежал чёрный фотоальбом. Она взяла его, открыла. Страница за страницей — её лицо, её руки, её движения. На обороте каждой фотографии — дата, аккуратным почерком Йеджи. Рюджин закрыла альбом и положила на место. Её руки дрожали. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от осознания: она не одна. Йеджи одержима ею так же сильно, как она — Йеджи. Она достала из сумки камеры. Три штуки — маленькие, почти незаметные, с высоким разрешением. Первую установила в книжной полке в гостиной, между томами по искусству. Объектив смотрел на диван — место, где Йеджи проводила вечера. Вторую — в спальне, в углу, замаскировав под часть светильника. Объектив был направлен на кровать. Третью — в ванной, в вентиляционном отверстии. Она проверила подключение на телефоне. Все три камеры передавали чёткое изображение. Рюджин в последний раз оглядела квартиру, вдохнула молочный запах — глубоко, жадно, запоминая. И вышла, аккуратно заперев дверь. В лифте она прислонилась к стене и закрыла глаза. Её тело гудело от возбуждения. Она только что побывала в самом интимном пространстве своей Омеги и теперь у неё был доступ к Йеджи двадцать четыре часа в сутки. --- С того дня Рюджин смотрела. Каждый вечер, возвращаясь домой, она первым делом включала ноутбук и открывала трансляцию с камер. Это стало ритуалом — она садилась в кресло, иногда с бокалом вина, иногда без, и просто смотрела. Она видела, как Йеджи просыпается. Утро. Серый свет из окна. Йеджи в кровати — сворачивается калачиком под одеялом, не хочет вылезать. Потом медленно садится, трёт глаза, смотрит на стену — на фотографию Рюджин. И улыбается. Сонная, тёплая, домашняя улыбка, от которой у Рюджин внутри всё переворачивалось. Йеджи вставала, шла на кухню, готовила завтрак — тосты с авокадо или йогурт с фруктами. Ела, глядя на фотографию Рюджин на холодильнике. Иногда что-то говорила ей — беззвучно, но Рюджин читала по губам: «Доброе утро», «Как спалось?», «Сегодня хорошая погода». Рюджин смотрела и отвечала вслух, в пустоту своей квартиры: «Доброе утро, Йеджи. Я тоже скучала». Она видела, как Йеджи собирается на прогулку — выбирает одежду перед шкафом, и её взгляд то и дело возвращается к фотографии Рюджин на дверце. Как она уходит и как возвращается — иногда с покупками, иногда с книгами, иногда просто уставшая. Она видела, как Йеджи сидит на диване вечером, поджав ноги, и читает. Иногда откладывает книгу и просто смотрит на стену с фотографиями — долго, заворожённо. Рюджин смотрела на неё в эти моменты и чувствовала, как внутри разливается тепло. «Ты думаешь обо мне. Ты смотришь на меня. Ты хочешь меня». --- Но самое важное происходило ночью. Рюджин узнала об этом на третий день после установки камер. Она, как обычно, просматривала записи за день, перематывая скучные моменты, когда заметила, что Йеджи направилась в спальню не для того, чтобы лечь спать. Она села на кровать, взяла ноутбук, открыла его. На экране появилась фотография — Рюджин с конференции. Йеджи поставила ноутбук на подушку рядом с собой и легла на бок, лицом к экрану. А потом её рука скользнула под одеяло. Рюджин замерла. Подалась вперёд, вглядываясь в экран. Йеджи начала двигать рукой — медленно, ритмично. Её губы приоткрылись. Глаза были прикованы к фотографии Рюджин на экране. Она смотрела на неё, не отрываясь, и её дыхание учащалось. Рюджин видела, как её грудь поднимается и опускается быстрее. Как её бёдра начинают двигаться навстречу собственной руке. Как её спина выгибается. Как она закусывает губу, пытаясь сдержать стоны. А потом — звук. Чувствительный микрофон камеры уловил его. — Рюджин... Её имя. Йеджи произносила её имя. Шептала его в подушку, пока её пальцы двигались внутри. Рюджин почувствовала, как по телу пробежала дрожь — от макушки до кончиков пальцев. Её Альфа внутри взревела. Внизу живота всё сжалось, тяжелея. Её рука скользнула вниз, к ремню брюк. Она смотрела, как Йеджи на экране приближается к пику — как её движения становятся быстрее, отчаяннее, как она уже не сдерживает стоны, как её тело выгибается дугой. И она начала двигать рукой в такт. Медленно. Так же медленно, как Йеджи касалась себя. Рюджин представляла, что это её пальцы внутри Йеджи. Что это её имя Йеджи шепчет, глядя ей в глаза, а не на фотографию. — Рюджин! — почти вскрикнула Йеджи на экране, и её тело содрогнулось в оргазме, выгибаясь на простынях. И Рюджин кончила вместе с ней — сильно, с хриплым стоном, чувствуя, как член пульсирует в руке, как по телу проходят волны наслаждения. Она откинулась в кресле, тяжело дыша. На экране Йеджи уже обмякла на подушке, прижимая к груди фотографию Рюджин. «Ты звала меня. Ты думала обо мне. Ты моя». С этого вечера это происходило почти каждую ночь. Йеджи, не зная, что за ней наблюдают, касалась себя, глядя на фотографии Рюджин. И Рюджин, сидя в своей квартире, смотрела на неё и касалась себя, представляя, что это её руки на теле Йеджи, её пальцы внутри, её имя на губах. Они были связаны. Связаны одержимостью, которая с каждым днём становилась только сильнее. --- Настоящее. Йеджи сидела на кровати, глядя на Рюджин. Флешбеки закончились — образы растворились, оставив только реальность. Комнату, полную её фотографий. Рюджин, сидящую рядом. — Ты... — голос Йеджи дрожал. — Ты видела всё. Каждую ночь. Ты видела, как я... — Да, — Рюджин кивнула. — Я видела. И я делала то же самое. Глядя на тебя. Думая о тебе. Представляя, что это я касаюсь тебя. Йеджи смотрела на неё, и в её глазах были слёзы. Но не от страха или стыда. От облегчения. От осознания, что она не одна. Что её безумие — не безумие. Или что они безумны вместе. — Ты не отвергаешь меня, — прошептала она. Рюджин протянула руку и коснулась её щеки. Провела большим пальцем по скуле, стирая слезу. — Отвергнуть тебя? — её голос стал низким, вибрирующим. — Я хочу запереть тебя здесь и никогда не выпускать. Я хочу, чтобы ты была моей. Только моей. Всегда. Она наклонилась ближе. Их лица разделяли сантиметры. Запахи — амбра и молоко — смешивались в воздухе, создавая что-то новое, пьянящее. — Ты моя, Йеджи. С того самого дня, как впервые сохранила моё фото в папку «Рабочее» с паролем 0000. Ты моя. И я твоя. Йеджи подалась вперёд и поцеловала её. Жадно. Голодно. Отчаянно. Так, как мечтала все эти месяцы, глядя на фотографии. Губы Рюджин были тёплыми, мягкими, и пахли кофе. Она ответила на поцелуй так же жадно, запуская пальцы в волосы Йеджи, притягивая её ближе. Они целовались долго, не в силах оторваться друг от друга. Месяцы ожидания, месяцы наблюдений, месяцы одиночества — всё это выливалось в этот поцелуй. Рюджин оторвалась первой, тяжело дыша. Её глаза блестели. — Я хочу тебя, — сказала она. — По-настоящему. Не через камеру. Не в воображении. Здесь и сейчас. Йеджи посмотрела на неё — на стены, полные своих лиц, на постель, пропитанную амброй. — Тогда возьми меня. Рюджин опрокинула Йеджи на постель, нависая сверху. Её волосы до плеч упали вниз, щекоча лицо Йеджи, и от этого лёгкого прикосновения по коже побежали мурашки. Она смотрела на Йеджи сверху вниз — жадно, собственнически, с той самой усмешкой в уголках губ, которая так долго преследовала Йеджи на фотографиях. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждала, — прошептала Рюджин. Её голос был низким, с хрипотцой, и от него у Йеджи внутри всё сжималось. Йеджи протянула руку и коснулась её лица. Провела пальцами по скуле — кожа была тёплой, гладкой, настоящей. Не бумажной. По губам — мягким, чуть влажным. По родинке на шее — той самой, которую она заметила в самый первый день и которая стала её тайным ориентиром на всех фотографиях. — Я тоже, — ответила она. — Каждую ночь. Я представляла тебя. Каждую ночь я касалась себя и представляла, что это ты. Рюджин наклонилась и поцеловала её. Медленно, глубоко, изучая. Её губы были тёплыми и пахли кофе с лёгкой горчинкой. Язык скользнул внутрь, касаясь языка Йеджи, и та застонала, прижимаясь к ней всем телом. Поцелуй был долгим, влажным, жадным — месяцы ожидания выливались в это прикосновение губ. Их запахи смешивались в воздухе. Амбра и молоко. Тёплое, смолистое, солёное — и сладкое, нежное, уютное. Запах, который мог бы свести с ума любую Альфу и любую Омегу. Запах пары. Рюджин оторвалась от её губ и провела носом по шее Йеджи, вдыхая глубоко. Её дыхание было горячим, щекотало кожу. — Ты пахнешь... — она зажмурилась, наслаждаясь, и её голос дрогнул. — Боже, как ты пахнешь. Я чувствовала этот запах через камеру, но вживую... это сводит с ума. Моя Альфа сходит с ума от тебя. Она поцеловала шею Йеджи — в то место, где бешено бился пульс. Провела языком по вене, чувствуя солоноватый вкус кожи. Йеджи выгнулась, вцепляясь пальцами в плечи Рюджин, и застонала. — Рюджин... — Ш-ш-ш, — Рюджин подняла голову и посмотрела на неё. Её зрачки были расширены, почти полностью поглотив радужку, а в глазах горел голод — тот самый, который Йеджи видела в своём зеркале каждую ночь. — Я хочу делать это медленно. Я хочу запомнить каждую секунду. Я хочу, чтобы ты запомнила каждую секунду. Она начала расстёгивать блузку Йеджи. Пуговица за пуговицей — медленно, мучительно медленно. Её пальцы подрагивали — не от страха, от сдерживаемого желания. Когда ткань упала, открывая грудь Йеджи в простом белом бюстгальтере, Рюджин замерла и просто смотрела. — Ты красивая, — сказала она тихо, почти благоговейно. — Я видела тебя через камеру. Сотни раз. Но вживую... вживую ты другая. Живая. Тёплая. Моя. Она наклонилась и поцеловала ложбинку между грудей. Кожа там была нежной, пахла молоком, и Рюджин провела языком по ней, чувствуя, как Йеджи дрожит под её губами. Затем расстегнула бюстгальтер и отбросила его в сторону. Грудь Йеджи была красивой — не слишком большой, но полной, с тёмными сосками, которые уже затвердели от возбуждения. Рюджин смотрела на неё несколько секунд, просто наслаждаясь видом, а потом наклонилась и взяла сосок в рот. Йеджи вскрикнула, выгибаясь навстречу. Язык Рюджин обводил сосок кругами — медленно, дразняще, затем втягивал его глубже, посасывая. Её губы были горячими и влажными, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом внизу живота Йеджи. Рюджин перешла ко второй груди, уделяя ей столько же внимания, и Йеджи стонала, запуская пальцы в её волосы, прижимая её голову ближе. — Пожалуйста, — выдохнула она. — Я не могу больше ждать. Я ждала так долго. Рюджин подняла голову и посмотрела на неё. — Тогда помоги мне, — сказала она низким голосом. — Раздень меня. Руки Йеджи дрожали, когда она потянулась к футболке Рюджин. Она стянула её через голову, и Рюджин осталась в простом чёрном спортивном бюстгальтере. Йеджи расстегнула и его, освобождая грудь Рюджин — небольшую, аккуратную, с тёмными сосками, которые тут же затвердели от прохладного воздуха и возбуждения. Йеджи провела ладонями по её груди, чувствуя тепло кожи, чувствуя, как соски упираются в ладони. Рюджин застонала, прикрывая глаза. Затем Йеджи потянулась к её штанам. Расстегнула пуговицу, молнию, стянула их вниз вместе с боксерами. И замерла. Член Рюджин освободился и встал — большой, толстый, с набухшими венами, пульсирующий. Головка была влажной, блестела от выступившей смазки, и от него исходил густой запах амбры — концентрированный, мускусный, сводящий с ума. Йеджи смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Она видела член Альфы раньше — в порно, в учебниках по биологии, — но никогда в реальности. И никогда такой. Он был большим, длиннее, чем она представляла, и толще, с выступающими венами по всей длине. Её Омега внутри заскулила, требуя, чтобы этот член оказался внутри неё. — Нравится? — голос Рюджин был низким, с лёгкой усмешкой. Йеджи подняла на неё глаза и облизнула губы. — Очень. Она протянула руку и коснулась его. Кожа была горячей, бархатистой, под ней пульсировала кровь. Рюджин вздрогнула и застонала от прикосновения. Йеджи провела пальцами по всей длине — от основания до головки, чувствуя каждую вену, каждую неровность. Головка была влажной, и она размазала смазку большим пальцем, делая кожу ещё более скользкой. — Йеджи... — голос Рюджин дрогнул. Йеджи наклонилась и взяла член в рот. Вкус был... ошеломляющим. Солёным, мускусным, с той самой амбровой нотой, которая преследовала Йеджи все эти месяцы. Только теперь этот вкус был на её языке, на её губах, и она хотела ещё. Она начала с головки — обвела её языком, чувствуя, какая она гладкая и горячая. Рюджин застонала громче, её рука легла на затылок Йеджи, но не давила — просто держала, словно боялась, что Йеджи остановится. Йеджи взяла член глубже. Он заполнил её рот, растягивая челюсти, и она почувствовала, как он упирается в нёбо. Она начала двигать головой — медленно, вбирая член до середины и выпуская обратно. Её язык скользил по нижней стороне, по выступающим венам, и Рюджин дрожала под ней. — Боже, Йеджи... — простонала Рюджин, запрокидывая голову. — Ты даже не представляешь... я мечтала об этом... смотрела, как ты трогаешь себя, и представляла, что это твой рот на мне... Слова Рюджин завели Йеджи ещё сильнее. Она взяла член глубже — насколько могла, чувствуя, как головка касается задней стенки горла. Она задержалась так на несколько секунд, привыкая к ощущению, а потом начала двигаться быстрее. Её рука легла на основание члена, сжимая то, что не помещалось во рту. Она двигала рукой в такт движениям головы, создавая ритм — влажный, быстрый, жадный. Слюна текла по члену, делая его скользким, и звуки — влажные, хлюпающие — заполняли комнату. Рюджин стонала, её бёдра начали двигаться навстречу, и Йеджи почувствовала, как член в её рту становится ещё твёрже, как вены набухают сильнее. Она знала, что Рюджин близко. — Йеджи... я сейчас... — предупредила Рюджин, пытаясь отстранить её. Но Йеджи не позволила. Она взяла член ещё глубже, чувствуя, как он пульсирует на её языке, и продолжала сосать — жадно, отчаянно, желая почувствовать вкус Рюджин до конца. Рюджин кончила с громким, хриплым стоном. Первая струя спермы ударила в горло Йеджи — горячая, густая, солёная, с сильным мускусным привкусом. Йеджи глотала, чувствуя, как жидкость скользит по горлу, как член пульсирует на её языке, выбрасывая всё новые и новые порции. Она глотала всё, не проливая ни капли, потому что это была Рюджин, потому что она хотела каждую часть её внутри себя. Когда пульсация прекратилась, Йеджи медленно выпустила член изо рта и облизнула губы, собирая остатки спермы. Она посмотрела на Рюджин — та лежала, тяжело дыша, с блаженным выражением лица, и смотрела на неё с обожанием. — Ты... — Рюджин не могла подобрать слов. — Ты невероятная. Йеджи улыбнулась и потянулась к ней. Рюджин притянула её к себе и поцеловала — глубоко, жадно, пробуя свой собственный вкус на губах Йеджи. Это было интимно, грязно и невероятно возбуждающе. — Теперь моя очередь, — прошептала Рюджин, отрываясь от губ. — Я хочу попробовать тебя. Она уложила Йеджи на спину, на подушки, и стянула с неё оставшуюся одежду — штаны, трусики. Йеджи лежала перед ней обнажённая, на постели, среди сотен собственных фотографий, и смотрела на Рюджин с голодом и предвкушением. Рюджин опустилась между её разведённых бёдер. Она смотрела на Йеджи снизу вверх — на её влажную, блестящую в свете ночника плоть, на набухший клитор, выглядывающий из складочек, на внутренние бёдра, испачканные смазкой. — Ты такая красивая здесь, — прошептала Рюджин, проводя пальцами по внутренней стороне бедра Йеджи. — Я видела это через камеру, но вживую... вживую это совершенство. Она наклонилась и провела языком по всей длине — от входа до клитора. Медленно, плоско, собирая влагу. Вкус Йеджи был сладким, молочным, с лёгкой кислинкой, и Рюджин застонала от удовольствия, чувствуя его на своём языке. Йеджи вскрикнула и вцепилась в простыни. Её бёдра дрожали, и Рюджин придержала их руками, не давая сомкнуться. Она начала ласкать клитор — языком, круговыми движениями, то лёгкими, почти невесомыми, то более сильными, надавливая. Йеджи стонала, выгибалась, её дыхание стало рваным. Рюджин чередовала круговые движения с посасыванием — она втягивала клитор в рот, обводила его языком, и Йеджи срывалась на крик. — Рюджин... пожалуйста... ещё... Рюджин опустилась ниже и проникла языком внутрь. Она двигала им, исследуя Йеджи изнутри, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг её языка. Вкус стал сильнее, концентрированнее, и Рюджин пила его жадно, как умирающая от жажды. Она добавила пальцы — один, потом второй, входя внутрь и одновременно лаская клитор языком. Йеджи уже не стонала — она кричала, её тело выгибалось дугой, бёдра дрожали, руки вцепились в волосы Рюджин, прижимая её ближе. — Я сейчас... я... — Йеджи не могла закончить фразу. Рюджин усилила напор — её язык двигался быстрее по клитору, пальцы глубже входили внутрь, находя чувствительную точку на передней стенке. И Йеджи сорвалась. Оргазм накрыл её волной — сильный, ослепляющий, вырвавший из горла протяжный крик. Её тело содрогалось, бёдра сжимались вокруг головы Рюджин, из неё вытекала влага, которую Рюджин жадно слизывала, не останавливаясь, продлевая оргазм Йеджи, пока та не обмякла на постели, тяжело дыша. Рюджин поднялась, её лицо блестело от влаги Йеджи. Она наклонилась и поцеловала её — глубоко, жадно, делясь её собственным вкусом. Йеджи чувствовала себя на губах Рюджин — сладкой, молочной, — и это было самым интимным, что она когда-либо испытывала. — Ты вкусная, — прошептала Рюджин, отрываясь от губ. — Я могла бы делать это часами. Днями. Всегда. Они лежали, переплетясь телами, восстанавливая дыхание. Запахи амбры и молока смешались окончательно, создавая что-то новое, пьянящее, идеальное. Запах пары. Запах принадлежности. Рюджин снова была готова — её член опять стоял, твёрдый и большой, упираясь в живот Йеджи. Йеджи почувствовала это и посмотрела на неё с желанием. — Я хочу тебя внутри, — сказала она. — По-настоящему. Полностью. Рюджин кивнула и приставила головку члена ко входу Йеджи. Та была всё ещё влажной, раскрытой после оргазма, и головка вошла легко, скользя по смазке. Рюджин замерла, давая Йеджи привыкнуть к размеру. Член растягивал её — большой, толстый, заполняющий до предела. Йеджи чувствовала каждую вену, каждый изгиб, чувствовала, как он пульсирует внутри неё. Это было... совершенно. Словно их тела были созданы друг для друга. — Двигайся, — прошептала она. Рюджин начала двигаться. Медленно, глубоко, с каждым толчком заполняя её до самого конца. Их тела двигались в едином ритме, и комната наполнилась звуками — влажными, ритмичными, смешанными со стонами и прерывистым дыханием. Рюджин наклонилась и поцеловала Йеджи, не прекращая двигаться. Их языки сплетались, зубы сталкивались, дыхание смешивалось. Поцелуй был грязным, жадным, полным вкуса их обоих — спермы Рюджин и влаги Йеджи. Рюджин ускорилась. Её толчки стали глубже, сильнее, кровать скрипела под ними. Йеджи обхватила её ногами, прижимая ближе, желая, чтобы Рюджин была как можно глубже внутри неё. Она чувствовала, как новый оргазм нарастает — на этот раз более глубокий, более мощный, рождающийся где-то в самой сердцевине её существа. — Рюджин... я... вместе... давай вместе... Рюджин вошла особенно глубоко — до самого предела, до шейки матки, — и Йеджи кончила. Её тело содрогалось, мышцы влагалища ритмично сжимались вокруг члена Рюджин, вытягивая из неё оргазм. Рюджин застонала и кончила следом, изливаясь глубоко внутрь, чувствуя, как её Альфа внутри рычит от удовлетворения, помечая свою Омегу. Они замерли, тяжело дыша, всё ещё соединённые. Рюджин уткнулась лицом в шею Йеджи, вдыхая молочный запах, смешанный теперь с амброй. Йеджи гладила её по спине, по волосам до плеч, чувствуя, как сердце постепенно замедляется. Через несколько минут Рюджин осторожно вышла из неё, и они легли на бок, лицом друг к другу. Сперма и влага стекали по бёдрам Йеджи, но ей было всё равно. Она смотрела на Рюджин — на её расслабленное, удовлетворённое лицо, на закрытые глаза, на лёгкую улыбку на губах. — Ты моя, — прошептала Рюджин, не открывая глаз. — А ты моя, — ответила Йеджи. — И я никуда тебя не отпущу. Рюджин открыла глаза и посмотрела на неё. Улыбнулась — мягко, нежно, без усмешки. — Я и не собираюсь уходить. Я слишком долго ждала, чтобы найти тебя. Она потянулась и поцеловала Йеджи — медленно, нежно, с привкусом их обеих на губах. Они лежали в постели, переплетясь телами. Простыни были смяты, влажны, пропитаны их смешанными запахами — амброй и молоком, мускусом и сладостью. За панорамным окном занимался рассвет, окрашивая небо над Сеулом в нежно-розовый, переходящий в золотой у горизонта. Рюджин лежала на спине, а Йеджи — на боку, положив голову на её плечо и рисуя пальцем невидимые узоры на её животе. — Почему? — спросила Йеджи. — Почему ты начала следить за мной? Рюджин молчала, глядя в потолок. Потом перевела взгляд на Йеджи. — Я ненавижу молоко. Йеджи моргнула. — В каком смысле? — В прямом. Молоко. Как напиток. Как продукт. — Рюджин говорила медленно, подбирая слова. — Меня тошнит от одного его вида. От запаха. От мысли о том, чтобы выпить стакан молока. У меня это с детства. Меня заставляли пить его каждое утро — тёплое, с пенкой, — и я давилась, а няня стояла надо мной и не отпускала, пока стакан не опустеет. Я сидела и плакала, а она говорила: «Пей, это полезно для Альфы, ты должна вырасти сильной». И я пила. Каждое грёбаное утро. До двенадцати лет, пока не уехала в интернат. Она замолчала, и Йеджи видела, как желваки заходили на её скулах. — С тех пор я ненавижу молоко. Всё, что с ним связано. Запах. Вкус. Даже слово. Когда я слышу «молоко», у меня внутри всё сжимается. Понимаешь? Йеджи молча кивнула, боясь перебить. — А потом вошла ты, — голос Рюджин стал тише. — В тот конференц-зал. И я почувствовала твой запах. Молоко. Настоящее омежье молоко, не приглушённое подавителями до конца. Моё тело среагировало мгновенно — я внутренне сжалась, приготовилась к тошноте, к этому липкому отвращению, которое преследовало меня всю жизнь. Она повернула голову и посмотрела на Йеджи. — Но его не было. Отвращения не было. Я вдохнула твой запах, и... ничего. Ни тошноты, ни желания убежать. Только... — она покачала головой, подбирая слово, — любопытство. Почему? Почему твой запах не вызывал у меня отвращения? Почему я могла дышать рядом с тобой, не чувствуя, как желудок сжимается в узел? Рюджин протянула руку и коснулась щеки Йеджи. — Это было как... исключение из правил. Единственное исключение за всю мою жизнь. И я должна была понять — почему ты. Почему именно твой запах. — Я не посмотрела на тебя тогда, — продолжила Рюджин. — Не потому, что ты была мне безразлична. А потому, что я боялась. Если бы я посмотрела, я бы не смогла отвести взгляд. А я не была готова. Я не понимала, что со мной происходит. Почему запах, который я ненавидела всю жизнь, вдруг стал... притягательным. Она замолчала, проводя большим пальцем по скуле Йеджи. — Я начала смотреть записи с камер. Сначала просто чтобы понять. Проанализировать. Как учёный изучает аномалию. Почему именно ты? Что в тебе особенного? Я смотрела, как ты сидишь в холле и ждёшь меня. Час. Полтора. Два. Ты просто сидела и смотрела на лифты. И я... я не могла оторваться. — А потом? — тихо спросила Йеджи. — А потом я уже не могла остановиться, — Рюджин усмехнулась, но в её усмешке была горечь. — Я наняла детектива. Получала фотографии каждый день. Сначала говорила себе, что это просто... исследование. Я хочу понять, почему мой организм не отвергает твой запах. Это было логично. Рационально. Я президент компании, я привыкла анализировать данные. Она покачала головой. — Но это была ложь. Я просто хотела тебя. Хотела знать о тебе всё. Видеть тебя каждую секунду. Твой запах — единственный молочный запах в мире, который не вызывал у меня отвращения. Больше того — он стал мне нужен. Как воздух. Как вода. Я просыпалась и первым делом включала трансляцию из твоей квартиры, просто чтобы вдохнуть его через экран. Это было безумие. Я знала, что это безумие. Но мне было всё равно. Рюджин посмотрела на Йеджи, и в её глазах была смесь уязвимости и решимости. — Ты — единственное молоко, которое я могу терпеть. Единственное, которое я хочу. Единственное, которое мне нужно. Ты понимаешь, что это значит для меня? Йеджи молчала, переваривая услышанное. Потом она наклонилась и поцеловала Рюджин — нежно, благодарно. — Понимаю, — прошептала она в её губы. — Ты моё исключение. А я твоё. Рюджин притянула её ближе, утыкаясь носом в шею, вдыхая молочный запах — глубоко, жадно, с облегчением. — Да, — выдохнула она. — Ты моё исключение. Моё единственное исключение. Они лежали в тишине ещё несколько минут. Рюджин всё так же утыкалась носом в шею Йеджи, вдыхая её запах — молоко, которое она ненавидела всю жизнь, но которое теперь стало ей необходимо. Её дыхание было ровным, тёплым, и Йеджи чувствовала, как её губы иногда касаются кожи — легко, почти неосознанно. Потом Рюджин отстранилась и посмотрела на Йеджи. — Теперь ты, — сказала она. — Я рассказала тебе свою историю. Почему я начала следить. Почему я не могла остановиться. Теперь расскажи ты. Почему ты? Что заставило тебя, Омегу, которая явно презирает Альф, начать следить за мной? Йеджи вздохнула и перевернулась на спину, глядя в потолок, на сотни своих собственных фотографий. Она молчала несколько секунд, собираясь с мыслями. Рюджин не торопила её — просто лежала рядом, положив руку на её живот, чувствуя, как он поднимается и опускается при дыхании. — Я ненавижу Альф, — начала Йеджи. Голос был тихим, но твёрдым. — Ненавидела. С детства. Рюджин молчала, слушая. — Мой отец был Альфой, — продолжила Йеджи. — Хорошим, как мне казалось в детстве. Он носил меня на плечах, покупал мороженое, называл своей принцессой. А потом, когда мне было двенадцать, у меня начались первые признаки омежьего созревания. Запах стал меняться. И он... он изменился. Перестал обнимать меня. Перестал называть принцессой. Начал смотреть иначе — не как на дочь, а как на... Омегу. Как на потенциальную добычу. Она замолчала, и Рюджин почувствовала, как напряглись мышцы её живота под ладонью. — Он никогда ничего не сделал, — сказала Йеджи. — Но его взгляды... его комментарии... «Ты становишься такой красивой, Йеджи», «Скоро Альфы будут за тобой бегать», «Ты должна найти сильного Альфу, который защитит тебя». Он говорил это и смотрел на меня так, словно я была не его ребёнком, а... товаром. Чем-то, что нужно передать другому Альфе. Она сглотнула. — А потом, когда мне было пятнадцать, на школьной вечеринке один Альфа из старшего класса... он прижал меня к стене. Сказал, что чувствует мой запах. Что я «созрела». Что я должна быть благодарна, что такой сильный Альфа обратил на меня внимание. Он не успел ничего сделать — меня нашёл Хёнджин. Но с тех пор... с тех пор я смотрю на Альф и вижу только это. Жадность. Собственничество. Желание обладать, а не любить. — Я ходила на деловые встречи с братом, — продолжала Йеджи. — Видела, как Альфы смотрят на меня. Как их ноздри раздуваются, когда они чуют мой запах, даже приглушённый подавителями. Как они находят любой повод прикоснуться — передать ручку, подвинуть стакан, «случайно» задеть плечом. Как они источают фальшивую заботу. «Вам удобно?» «Не холодно?» «Может, принести воды?» Всё это было так... предсказуемо. Так отвратительно. Я научилась ненавидеть их всех. Заранее. Ещё до того, как они открывали рот. Она повернула голову и посмотрела на Рюджин. — А потом вошла ты. Рюджин встретила её взгляд и не отвела глаз. — Твой запах, — сказала Йеджи. — Амбра. Он был... другим. Не агрессивным, не пытающимся задавить. Он просто... заполнил комнату. Как будто говорил: «Я здесь, и мне не нужно ничего доказывать». Это было... странно. Необычно. Но я всё равно приготовилась к привычному спектаклю. Думала, сейчас начнётся — фальшивая забота, масляные взгляды, попытки прикоснуться. Она покачала головой. — Но ты не сделала ничего. Ты даже не посмотрела на меня. Ни разу за всю встречу. Ты говорила только с Хёнджином, только о контракте. Твои глаза были прикованы к бумагам, к цифрам, к чему угодно, только не ко мне. И я... я не могла понять — почему? Что со мной не так? Почему единственная Альфа, которая ведёт себя... нормально, — это ты? — Я начала искать твои фотографии в интернете, — Йеджи усмехнулась, но в усмешке была самоирония. — Говорила себе, что это просто любопытство. Хочу понять, что ты за человек. Почему ты другая. Это было... рационально. Логично. Я просто собирала информацию. Она вздохнула. — А потом была та встреча, где наши пальцы соприкоснулись. Ты даже не заметила. А я... я почувствовала тепло твоей кожи. И что-то внутри меня сломалось. Или, наоборот, встало на место. Я не знаю. Но с того дня я уже не могла остановиться. Йеджи повернулась на бок, лицом к Рюджин. — Я покупала альбомы. Распечатывала фотографии. Клеила их на стены. Сначала говорила себе, что это просто... хобби. Коллекционирование. Как марки или монеты. Но я знала, что это ложь. Я хотела тебя. Хотела видеть тебя постоянно. Слышать твой голос. Чувствовать твой запах. Я стояла под дождём у ресторана, снимая тебя через окно, и мне было всё равно, что я промокла до нитки. Я просто хотела быть ближе к тебе. Она замолчала, глядя в глаза Рюджин. — Я влюбилась в тебя. Не сразу. Постепенно. Сначала — любопытство. Потом — интерес. Потом — желание. А потом... одержимость. Я не могла думать ни о чём другом. Ты была везде — в моей голове, в моей комнате, в моих снах. Каждую ночь я касалась себя и представляла тебя. Твои руки. Твои губы. Твой голос. Я шептала твоё имя в подушку и кончала, думая о тебе. Это было безумие. Я знала, что это безумие. Но мне было всё равно. Она протянула руку и коснулась лица Рюджин — провела пальцами по скуле, по губам, по родинке на шее. — Ты была единственной Альфой, которая не смотрела на меня как на добычу. И именно поэтому ты стала единственной Альфой, которую я захотела сама. Понимаешь? Рюджин смотрела на неё, и в её глазах блестели слёзы — не печали, а узнавания. Понимания. — Понимаю, — прошептала она. — Ты ненавидела Альф. Я ненавидела молоко. А потом мы нашли друг друга и стали исключениями. — Да, — Йеджи улыбнулась. — Мы исключения. Два исключения, которые нашли друг друга. Рюджин притянула её к себе и поцеловала — медленно, нежно, с привкусом слёз и облегчения. — Я люблю тебя, — сказала она, отрываясь от губ Йеджи. — Я никогда не говорила этого никому. Потому что никогда не чувствовала. А с тобой... с тобой я чувствую всё. — Я тоже люблю тебя, — ответила Йеджи. — Я ненавидела Альф. Всех. А ты... ты заставила меня поверить, что бывают другие. Что бываешь ты. Они лежали, обнявшись, в комнате, полной фотографий. Две сломанные души, которые ненавидели то, чем пахла другая — но полюбили друг друга вопреки этому. Или благодаря этому. За окном разгорался новый день. Сеул просыпался, шумел, жил своей жизнью. Но для них существовала только эта комната. Только этот момент. Только они вдвоём. Навсегда.