Смерть Гуаньинь

После расставания с Ким Джухуном Чжао Юйфань некоторое время пребывал в депрессии. Ан Конхо в последнее время тоже стал писать реже, но Юйфаня это мало заботило — раз с Джухуном покончено, то и Конхо как инструмент перестал быть нужен. Юйфань уже подумывал, как бы помягче расстаться с парнем, но тот внезапно пропал со связи. Отправившись в его университет, Юйфань узнал шокирующую новость: тот бесследно исчез. Исчезновение Конхо произошло в слишком «удачный» момент, и Юйфань подсознательно почувствовал: это как-то связано с ним. Он знал Конхо — тот был слишком простодушен, чтобы нажить себе врагов. Самым опасным человеком в его окружении был сам Юйфань. Но кто это мог быть? Ом Сонхён или Ким Джухун? Юйфаня терзал ужас от мысли, что из-за него мог погибнуть еще один человек. Юйфань попросил Мартина разузнать что-нибудь у Джухуна, но на следующий же день Джухун сам пришел к нему, умоляя о примирении. После долгой разлуки Юйфань не нашел в себе сил даже на разговор. Теперь у него остался лишь один подозреваемый — человек, уже имевший опыт убийств, тот самый, кто клялся ему больше никогда не отнимать жизнь. Ом Сонхён. Что делать? Как быть? Юйфань не ожидал такого исхода. В этот миг он отчаянно хотел, чтобы Конхо вдруг появился перед ним, сказал, что всё это — нелепое недоразумение, и, взяв его за руку, утянул глубоко под воду. В этом мире было слишком много кислорода, а Юйфань был рыбой, выброшенной на берег. Он не принадлежал этому месту; он задыхался. Это был первый раз с начала их холодной войны, когда Юйфань сам заговорил с Сонхёном. Тот, разумеется, всё отрицал. Сонхён клялся, что в тот вечер был на вечеринке факультета и знать не знает никакого Ан Конхо. Юйфань молча смотрел на брата, который рассыпался в клятвах, и понимал, что не может верить ни единому его слову. Он был разочарован, хотя, казалось бы, разочаровываться было уже некуда. В Сеуле наступил сезон дождей. Небо было свинцовым, и настроение под стать ему напоминало насквозь промокшую тряпку. Юйфань уволился с работы. Он лежал на кровати, листая прогноз погоды в телефоне: сплошные дожди. Казалось, небо само шептало ему, что для смерти подойдет любой день. На самом деле у Юйфаня было еще много желаний. Он хотел съездить на Хоккайдо, хотел бездумно потратить все сбережения, хотел еще хоть раз побывать на Тайване... Но он не смел позволить себе быть счастливым. Мысли о трех невинно погибших мужчинах и об исчезнувшем Конхо наполняли его невыносимым чувством вины. Пока Юйфань выбирал дату, позвонил Сонхён. Осторожным, вкрадчивым голосом он спросил: — Хён, до твоего дня рождения остался месяц. Можно мне в этом году… провести его с тобой? Сонхён давно не называл его «хёном», но после той ночи с извинениями и слезами он снова вернулся к этому обращению. Юйфань понимал: брат пытается выслужиться. Если бы не этот звонок, Юйфань и вовсе забыл бы о своем дне рождения. Подумав, он решил, что всё же должен дожить до своего двадцатипятилетия. Он согласился, решив, что это будет хорошим поводом окончательно попрощаться с братом. Вечером 14 октября лунный свет был тусклым. Мотыльки безмолвно бились о фонарные столбы, а в лужах на асфальте дрожали отражения огней. Ночь казалась неприкаянной и одинокой. Наверху, в квартире, ставшей их общим домом, Сонхён вручил Юйфаню подарок. Это была дорогая рубашка-поло в полоску, на которую Сонхён копил, подрабатывая в свободное время. Юйфань принял подарок и улыбнулся брату, сказав, что вещь ему очень нравится. Сонхён едва не расплакался от облегчения. Юйфань наконец-то улыбнулся ему — неужели это значит, что он прощен? — Сонхён, ты помнишь? — тихо сказал Юйфань. — Мой первый день рождения в Корее я тоже провел с тобой. Никто о нем не вспомнил, кроме тебя. Ты тогда залез ко мне под одеяло и шепотом пел «Happy Birthday». Той ночью маленький Сонхён увидел, как брат плачет в темноте, и только тогда понял, что у Юйфаня день рождения, о котором после смерти матери все забыли. Сонхён обнял его прямо через одеяло и пообещал своим детским голоском: «Хён, я всегда буду помнить об этом дне. Каждый год я буду рядом». Именно из-за этого обещания Юйфань когда-то отдал Сонхёну всю нежность, на которую был способен. С тех пор, был ли Юйфань одинок или в отношениях, право задувать свечи на торте всегда принадлежало им двоим. — Конечно помню, хён, — ответил Сонхён. — Можем ли мы и в будущем отпраздновать день рождения вместе?  Юйфань промолчал. Он лишь встал, погладил брата по голове и выключил свет. На кремовом торте дрожало пламя свечей в форме цифр «2» и «5». Они сидели друг напротив друга, глядя на лица, тонущие в тени. Обоим хотелось многое сказать, но один не смел, а другой не знал как. Юйфань пристально всматривался в черты Сонхёна, стараясь запечатлеть его лицо в памяти, словно на кинопленке. Этот красивый, послушный юноша перед ним был его братом, его семьей, его гордостью, его ахиллесовой пятой... и его величайшим грехом. — Хён, давай я спою тебе, — первым нарушил тишину Сонхён. Юйфань с улыбкой кивнул. Голос брата эхом разносился по тихой комнате. Когда песня смолкла, Юйфань закрыл глаза, сцепил пальцы и загадал желание. Прежде чем слезы успели скатиться по щекам, он задул свечи. В свои двадцать пять лет Чжао Юйфань был готов умереть. 16 октября. Проливной дождь. Город словно погрузился под воду еще на миллиметр. Мартин, сжимая в руках мокрый дождевик, постучал в дверь Юйфаня. Юйфань заканчивал уборку. Он вычистил квартиру до блеска и освободил холодильник — это было его последнее прощание с домом, где он прожил последний тринадцать лет. Когда Мартин вошел, Юйфань спросил его в лоб: — Купил презервативы? Мартин замялся, теребя край одежды, и запинаясь ответил: — К-купил. Для того чтобы воссоздать почерк преступлений Сонхёна, был необходим один обязательный этап: жертва должна быть подвергнута насилию. И на роль того, кто совершит это над ним, Юйфань выбрал Мартина. Больше было некому. Перед тем как лечь в постель, Юйфань отдал Мартину свою банковскую карту. Он велел ему забрать деньги и уехать из Сеула, хотя бы на время — ведь соучастие в самоубийстве тоже преступление. У Мартина не было семьи, он мог скрыться где угодно. Но Мартин карту не взял. Он помогал Юйфаню не из-за денег; сама мысль о плате за это казалась ему осквернением его чувств. Видя, что парень расстроен, Юйфань не стал настаивать. Он убрал карту, подошел к Мартину и сел к нему на колени. Убрав мокрую челку с его лба, он заглянул ему в глаза. Это было похоже на сон: Юйфань так близко, их кожа соприкасается. Мартин дышал тяжело и прерывисто. Юйфань коснулся губами его щеки и тихо спросил: — У тебя получится... возбудиться? Мартин кивнул. — Тогда, — прошептал Юйфань, — сначала свяжи меня. В спальне Юйфань лежал на кровати с руками, связанными спереди нейлоновым шнуром. Мартин навис сверху, они целовались. Мартин пытался снять с него домашние брюки, и когда его рука скользнула внутрь, он замер: под одеждой ничего не было. Он широко раскрытыми глазами уставился на Юйфаня, а тот лишь призывно улыбнулся. Юйфань больше всего боялся, что Мартин не сможет довести дело до конца из-за морального груза. Сам Юйфань не чувствовал желания, но ему нужно было, чтобы оно было у Мартина. Он старался изо всех сил: обвивал его талию ногами, терся бедрами и постоянно искал поцелуев, стараясь выглядеть так, будто он сам жаждет этого. Мартин надел презерватив. Раздвинув ягодицы Юйфаня, он ввел пальцы внутрь для минимальной подготовки. Он хотел, чтобы Юйфаню было хоть немного комфортнее, но Юйфаню это было не нужно. Ему была необходима грубость, которую можно было принять за изнасилование. После того случая с Ан Конхо он знал, что если принять это психологически, то физическая боль — вещь преходящая. Он смотрел на Мартина влажными от света глазами — этот взгляд всегда действовал на Джухуна, он надеялся, что подействует и на Мартина. — Не надо подготовки... — прошептал Юйфань ему на ухо, почти умоляя. — Пожалуйста, возьми меня сейчас. Я больше не могу ждать. От этого шепота у Мартина внутри всё вспыхнуло. Он не смел больше смотреть Юйфаню в глаза. Схватив его за талию и притянув к себе, он приставил головку к кольцу мышц. — Я вхожу, — выдохнул он. Растяжка была недостаточной. Несмотря на все усилия Юйфаня расслабиться, проникновение было тяжелым. Когда Мартин вошел полностью, Юйфань до боли стиснул зубы, на его висках проступили вены. Ощущение разрыва внутри было отчетливым. Никакого удовольствия — только чистая боль. Мартину, судя по всему, тоже было больно от тесноты. Боясь, что всё сорвется, Юйфань обхватил его ногами еще крепче и простонал, имитируя страсть: — Мартин... так приятно... мне так нравится... Чтобы не портить Мартину настрой, Юйфань кричал громко и бесстыдно. Его стоны прерывались в такт толчкам, он выкрикивал самые грязные слова, на которые был способен, лишь изредка морщась и покусывая губы от боли, но при этом продолжая требовать поцелуев. Мартин был окончательно дезориентирован этой смесью нежности и разврата. Его хватка на талии Юйфаня становилась всё жестче. Спустя несколько минут, когда кровь и естественная смазка облегчили процесс, дело пошло быстрее. Юйфань наконец почувствовал сквозь боль ту искру удовольствия, которая позволила ему дотерпеть до конца. Мартин снова приник к его губам. Юйфань, словно жадная змея, обвился вокруг его тела, впиваясь в его язык, а затем прохрипел сквозь стон: — Мартин... души меня. Это была часть их уговора. Асфиксия была общей чертой трех жертв, и она должна была стать ключевой деталью этой сцены. Мартин выпрямился. Его ладони сомкнулись на горле Юйфаня. Чувствуя пульсацию сонной артерии, он сделал глубокий вдох и начал медленно сжимать пальцы, не прекращая при этом яростно толкаться в податливое тело. Юйфань обхватил запястья Мартина, но не для того, чтобы сопротивляться. Он просто кротко смотрел ему в глаза. Лицо Юйфаня начало краснеть, затем синеть, из глаз брызнули слезы, застилая взор туманом. Через несколько десятков секунд сознание начало ускользать.  «Так вот что чувствовали те люди, когда их душил мой брат?.. Как же это больно», — пронеслось в голове. В последний момент, когда реальность почти исчезла, Юйфань из последних сил хлопнул Мартина по руке. Тот мгновенно отпустил его. Юйфань зашелся в жутком кашле, по его лицу непроизвольно катились слезы. Мартин рухнул ему на плечо, содрогаясь в беззвучных рыданиях. В момент удушья Юйфаня так сильно сдавило изнутри, что он достиг оргазма. Теперь, когда экстаз прошел, его место заняла ледяная пустота. Мартин плакал — он понимал, что этот акт близости был их финалом. Он плакал из-за своего постыдного оргазма и из-за того, что потеряет Юйфаня навсегда. Юйфань попросил развязать ему руки. Шнур впился так глубоко, что на запястьях выступила кровь. Не обращая на это внимания, он крепко обнял Мартина за худую спину, успокаивающе целуя его в висок. — Прости меня... Прости... — шептал Юйфань. Мартин только качал головой, не в силах вымолвить и слова. Ему не нужны были извинения. Он хотел, чтобы Юйфань жил, но это было единственное, чего тот не мог пообещать. После всего Мартин прибрал постель и вынес мусор. Юйфань надел новую одежду, подаренную Сонхёном — она сидела идеально, брат слишком хорошо знал его вкус. Глядя на себя в зеркало, Юйфань отрешенно подумал: если бы он тогда не пошел в квартиру Сонхёна и не узнал бы, могло бы всё быть иначе? Он мог бы продолжать жить в неведении, слепо доверяя брату. Когда-то Юйфань думал, что ради счастья Сонхёна отдаст что угодно. Теперь же единственным человеком, чьего счастья он не желал, был Сонхён. Они молча шли под ливнем. Юйфань был без зонта, Мартин — в дождевике. Это был старый район Сеула, где мало камер и почти нет людей в такую погоду — идеальное место для убийства. В конце одного из переулков Юйфань остановился. Здесь всё должно было закончиться. Он снял свой нефритовый кулон и отдал Мартину. Юйфань попросил: если через неделю после его смерти полиция не выйдет на истину, Мартин должен отправить этот кулон и телефон Сонхёну. Мартину оставалось только кивнуть. Под шум дождя Юйфань записал свое последнее видео — завещание для брата. Мартин молча слушал эту исповедь на камеру: в ней было столько искренности и нежности. Он не ненавидел Сонхёна, он ему завидовал. Почему этот человек мог заставить такого хорошего человека, как Чжао Юйфань, умереть за него? Знал ли он вообще, какую любовь получил? Запись закончилась. Юйфань достал нож. Вода была ледяной, Мартина била крупная дрожь. — Закрой глаза, — попросил Юйфань. Какая решимость нужна, чтобы перерезать себе горло? Юйфань прижал лезвие к сонной артерии, заставляя руки не дрожать. Целый месяц он тренировался перед зеркалом, изучал схемы, помечал точки маркером на шее. Он твердил себе: удар должен быть быстрым, точным и горизонтальным. Если рана будет неаккуратной, эксперты поймут, что это суицид, и всё будет напрасно. Дождь казался невыносимо тяжелым и безнадежным. Юйфань глубоко вдохнул, убеждая себя, что умирать не страшно. Но инстинкт самосохранения, заложенный в крови, не обманешь. В этот миг леденящего ужаса он невольно вспомнил о Джухуне — человеке, который когда-то был его опорой. Они ведь тоже познакомились в дождь. Но тогда тот дождь казался самым романтичным в мире. Шум воды будто стал тише, послышались далекие смешки и шаги студентов. Юйфань словно вернулся в тот день их первой встречи. Под прозрачным зонтом он шел справа от Джухуна. Но в этот раз в его памяти не было того волнения — только осознание, что это был лучший момент в его жизни. Юйфань поднял руку и накрыл ладонь Джухуна на ручке зонта. Почувствовав тепло воображаемого спутника, он прошептал: — Джухун, спроси меня, что бы я хотел изменить в этом моменте. Воображаемый Джухун не понял вопроса, но с улыбкой отозвался: — Что бы ты хотел изменить? Юйфань потянулся к нему и коснулся губами его губ. — В этом мгновении... я не хочу менять ничего. Чжао Юйфань закрыл глаза и с силой взмахнул рукоятью ножа.