Пᴏᴧчᴀᴄᴀ, чᴛᴏбы ʙᴄё ᴨᴏняᴛь

Демьян поправился через несколько дней, температура спала, анализы были хорошие, и тот самый уставший молодой врач с кругами под глазами выписал их домой, снабдив списком лекарств и рекомендациями. Лена выдохнула только когда переступила порог квартиры, уложила сына в его кроватку и села рядом, гладя его по влажным после сна волосам, всё ещё не веря, что самое страшное позади. Он спал спокойно, ровно дышал, и она смотрела на него, а Саша крутился рядом, то приносил воду, то просто садился на пол и смотрел на брата, и в его взгляде было столько взрослого беспокойства, что у Лены сжималось сердце. Она обняла его, прижала к себе, и он не сопротивлялся, хотя обычно уже стеснялся материнских объятий. — Ты молодец, Саш. Спасибо тебе. — Да я ничего такого не сделал, — пробормотал он ей в плечо, но не отстранился. — Для меня сделал. Юля не давила, писала раз в день, коротко, без требований и ожиданий, только забота, упакованная в несколько слов: «Как Демьян?», «Саша как?», «Ты сама спишь?». Лена отвечала честно, и эти короткие переписки стали для неё чем-то вроде тихой гавани посреди бесконечных дней, заполненных детскими лекарствами, градусниками и попытками хоть немного поспать, пока Демьян капризничал и требовал, чтобы мама постоянно была рядом. Она ловила себя на том, что ждёт Юлиных сообщений, перечитывает их по нескольку раз, улыбается экрану телефона, и однажды Саша застал её за этим занятием, посмотрел на её лицо и сказал: «Ты с тётей Юлей переписываешься? У тебя глаза довольные». Лена ничего не ответила, но уши покраснели. Через неделю, когда Демьян уже бегал по квартире, требуя мультики и печенье, щёки его снова порозовели, и он принялся хулиганить с прежней энергией, а Саша ушёл в школу, Лена сама написала первой. Я свободна сегодня вечером. Саша у друга с ночёвкой останется, Демьяна могу отвезти к маме. Если хочешь, можем увидеться. Юля ответила через минуту. Хочу. Приезжай ко мне, часов в восемь. И Лена поехала. Она не собиралась напиваться, вообще не планировала ничего, просто хотела увидеть Юлю, поговорить спокойно, без бара и чужих глаз, без необходимости держать лицо. Она надела простое платье, мягкое, тёмно-синее, распустила волосы и посмотрела на себя в зеркало в прихожей, вид был уставший, но счастливый, глаза блестели иначе, чем после бессонных ночей, и она знала причину этому блеску, знала и больше не пыталась от себя это скрывать. Юля встретила её в дверях босая, в домашних штанах и свободной футболке, с влажными после душа волосами и без грамма косметики, расслабленная и домашняя, и от этого у Лены что-то перевернулось внутри, потому что вот такой Юлю она не видела уже много лет – настоящей, без образа, без сцены, без брони, просто Юлей, которая только что вышла из ванной и смотрит на неё глубокими голубыми глазами. — Проходи. У меня чисто, ну почти. Лена усмехнулась, разулась, прошла в гостиную следом за Юлей, и теперь, в отличие от прошлого раза, она смогла всё разглядеть: книжные полки вдоль стены, на них книги вперемешку с фотографиями в рамках – Юлины дети, какие-то старые снимки с гастролей, их общая фотография, где они совсем молодые, смеются, обнявшись, мягкий серый диван с пледом, несколько свечей на журнальном столике, приглушённый тёплый свет от торшера. В углу комнаты стояла гитара, и Лена улыбнулась, заметив её, потому что Юля всегда любила музыку больше, чем показывала. — У тебя уютно, — сказала Лена, проводя пальцами по спинке дивана. — Намного уютнее, чем я представляла. — А что ты представляла? — Юля прошла на кухню, совмещённую с гостиной, и достала из шкафа два бокала. — Даже не знаю, наверное что-то более стерильное и минималистичное, как в журналах. Юля хмыкнула, поставила бокалы на столик, принесла бутылку вина, уже открытую, и села на диван, подобрав под себя ногу. — Я решила, что нам есть что обсудить, а сухой разговор – это не наш метод, так что давай по чуть-чуть, без фанатизма, как цивилизованные люди за сорок, которые умеют пить вино и не напиваться в хлам. Лена рассмеялась, опустилась на диван рядом с ней, поджав под себя ноги, и приняла бокал, их пальцы соприкоснулись, и она почувствовала, как по руке пробежало тепло, быстрее, чем от вина. Юля сидела не вплотную, но достаточно близко, чтобы Лена чувствовала запах геля для душа, чего-то свежего с нотками мяты, и ещё чего-то, что было просто Юлей, её теплом. Они выпили по глотку, и разговор начался легко, как всегда у них бывало раньше, когда они могли болтать часами ни о чём и обо всём сразу: о Демьяне, который теперь носился как ни в чём не бывало и вчера разрисовал фломастерами стену в коридоре так, что Лена полночи оттирала, о Саше, который на следующий день после больницы сам вызвался помыть посуду и вёл себя как маленький взрослый, а потом признался, что ему понравилось разговаривать с Юлей в машине, и спросил: «Мам, а тётя Юля – она твоя лучшая подруга?». И Лена не знала, что ответить, потому что «лучшая подруга» было слишком маленьким словом для того, кем Юля для неё была. — Он хороший мальчик, твой Саша, — сказала Юля, отпивая из бокала. — Наблюдательный и смелый. Многие взрослые не решаются задавать вопросы, а он взял и спросил меня в лоб, правда ли, что мы с тобой дружим «как раньше». Я чуть не поперхнулась. — О боже, — Лена прикрыла лицо рукой, но улыбалась. — И что ты ответила? — Что дружим, конечно, но он, кажется, понял больше. Лена покачала головой, но внутри стало тепло от мысли, что Саша и Юля нашли общий язык, её сын и её... кто? Она до сих пор не придумала слово. Юля долила ещё вина, они выпили ещё, и разговор сам собой свернул в прошлое, туда, где было больно и сладко одновременно. — Знаешь, о чём я жалею? — сказала Юля, глядя в свой бокал. — О нашей ссоре. О том, что я тогда тебе наговорила. Лена напряглась, потому что сразу поняла, о чём речь, не нужно было уточнять. Та ссора случилась позже, когда они уже не были девочками, когда группа трещала по швам и их отношения летели под откос, и Юля тогда выплеснула на неё всё — усталость,злость, раздражение, а она слушала молча, не перебивая, и каждое слово врезалось в память осколками. — Юль, это было так давно... — Нет, давай будем, — Юля поставила бокал и повернулась к ней, её лицо стало серьёзным, и в глазах появилось то самое выражение, которое Лена помнила с юности: упрямое, заботливое, не терпящее возражений. — Я думала об этом все эти годы, Лен, прокручивала в голове снова и снова. Я тогда была злая, бешеная, и срывалась на тебе постоянно, а ты просто терпела, и я вместо того, чтобы заткнуться, называла тебя эгоисткой, говорила, что ты думаешь только о себе, что ты без меня — ничто. Я помню каждое слово. И я помню твоё лицо тогда, ты стояла и молчала, а в глазах было столько боли, что меня до сих пор передёргивает, когда я об этом думаю. Лена помнила. Помнила, как Юля орала на неё в пустом номере после очередного скандала, как швырнула в стену телефон, как сказала: «Ты без меня никто, Катина, и всегда была никем». Помнила, как хлопнула дверью и не вернулась до утра, а Лена сидела на полу, обхватив колени, и думала, что потеряла единственного человека, который был ей по-настоящему дорог. — Я не держу на тебя зла, — сказала Лена тихо, и голос дрогнул. — За ту ссору, правда, не держу. Мы обе были на пределе. — А я держу, — Юля покачала головой, и в её глазах стояла та старая, застарелая вина, которую она таскала в себе годами. — Я должна была остыть и вернуться через час, а не через сутки. Я должна была извиниться на следующий день, а не делать вид, что ничего не было. А я сделала вид. И мы так и прожили с этим – с недосказанным, с фальшивыми улыбками на камеру, с холодком между нами. И потом, когда ты ушла из группы, я даже не попыталась тебя остановить. Потому что боялась, что ты скажешь: «Слишком поздно». Лена смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Они никогда не говорили об этом так, напрямую, не называли вещи своими именами, а теперь слова текли свободно, и это было больно, но эта боль заживляла старые раны, а не бередила их. — Ты пыталась, — сказала она мягко. — Ты звонила мне через месяц, а я не взяла трубку. Так что это не только твоя вина, Юль. Мы обе струсили. Юля подняла на неё глаза, и в них мелькнуло что-то тёплое, благодарное. Потом она протянула руку и убрала прядь волос с Лениного лица, её пальцы задержались на виске, погладили кожу. — А ещё я жалею о том, что не говорила тебе раньше, какая ты красивая. Не в том смысле, что "смотри, какая фигура", а вообще, по-настоящему. Ты была красивая всегда, Лен, всегда, и тогда, в «Непоседах», и на пике славы, и после, и сейчас. А я вместо этого орала на тебя матом за кулисами. Помнишь? За год до той ссоры, когда ты чуть в обморок не упала перед выходом. Лена помнила. Это было другое, отдельное воспоминание из более раннего времени, когда она таяла на глазах, а Юля трясла её за плечи и орала: «Ты себя убьёшь, дура!» И в её глазах тогда был не гнев, а страх, животный, панический, и Лена помнила, как расплакалась потом, уткнувшись Юле в грудь, и как Юля гладила её по спине и повторяла: «Ешь, Лен, пожалуйста, просто ешь». — Я помню, — сказала Лена. — Но та ситуация и та ссора — это разное, Юль. Там ты орала от страха за меня, а не от злости на меня. Я всегда это различала. — А я вот не различала, — Юля горько усмехнулась. — Я потом думала: может, если бы я тогда, за кулисами, не орала, а просто обняла тебя и сказала, что ты красивая и что я тебя люблю, всё пошло бы иначе. Может, ты бы не довела себя до такого состояния. Может, та ссора вообще бы не случилась. Лена положила свою руку поверх Юлиной, прижала к своей щеке и чуть потёрлась о тёплую ладонь. — Ты не можешь винить себя за всё, Юль. За мои проблемы с едой, за мои загоны, за наш разлад. Это было слишком большое давление со всех сторон, и мы справлялись как умели. Ты была единственной, кто вообще пытался что-то сделать. Остальные просто смотрели. Юля сжала её руку, и голос стал теплее. — Ты сейчас как? С этим всем. — Сейчас нормально. Иногда загоняюсь, конечно, но это скорее по привычке. После родов было тяжело, тело менялось, и я опять начала переживать, но потом отпустило. Я смотрю на своих детей и думаю: какая разница, сколько я вешу, если они здоровы и счастливы? — Правильно думаешь, — Юля улыбнулась, и напряжение наконец ушло из её плеч. — Ты красивая, Лен, ты правда красивая, и не потому, что похудела или поправилась, а потому что ты – это ты. У тебя глаза светятся, и улыбка эта твоя, которую я всегда любила, и руки красивые, я ещё в юности засматривалась, как ты жестикулируешь, когда рассказываешь что-то увлечённо. У тебя кожа нежная, я помню ещё тогда... Она замолчала, но слово уже было сказано, и между ними повисла та самая тишина, наполненная воспоминаниями, которые они обе хранили годами и никогда не обсуждали. — Та ночь, — повторила Лена шёпотом. — Ты помнишь? — Я помню каждую секунду, Лен. Каждую. И Лена поняла, что разговор о прошлом закончился и начался разговор о настоящем. Они замолчали, и в этой тишине было всё: годы молчания, недосказанные слова, прикосновения, которые им пришлось забыть, и те, которые они помнили слишком хорошо. Лена опустила взгляд на Юлины губы, а когда подняла глаза снова, увидела, что Юля смотрит на неё так же, пристально, жадно, не мигая. Юля потянулась к ней первая. Медленно, давая время отстраниться, но Лена не двигалась, только дыхание перехватило, и когда Юлины губы наконец коснулись её губ, она выдохнула так, будто держала этот выдох пятнадцать лет. Поцелуй был мягким, осторожным, они пробовали друг друга заново, как в первый раз, хотя вкус был знакомым до дрожи – вкус вина, и Юлиной помады, и чего-то тёплого, родного, что не меняется ни за какие годы. Юля отстранилась на секунду, заглянула в глаза, проверяя, всё ли хорошо, и Лена вместо ответа подалась вперёд и поцеловала её сама, глубже, настойчивее, и её рука легла Юле на шею, пальцы скользнули во влажные после душа волосы, притягивая ближе. Юля застонала ей в губы, и этот звук отозвался у Лены где-то внизу живота горячей, тянущей волной. Они целовались долго, забыв про вино, про время, про всё, что было за стенами этого дома, целовались так, будто пытались наверстать все годы, когда не могли этого делать. Юлины руки скользнули по Лениной спине, нашли молнию платья, но не потянули вниз, а просто гладили, изучали, вспоминали, и Лена выгибалась под этими ладонями, как под музыкой, которую они когда-то играли вместе. А потом Юля отстранилась, тяжело дыша, прижалась лбом ко лбу Лены и сказала тихо, почти хрипло. — Лен... я должна тебе кое-что показать. До того как мы пойдём дальше, потому что я не хочу, чтобы ты потом удивилась или испугалась. Лена посмотрела на неё, всё ещё плывущая от поцелуев, но в Юлиных глазах было что-то серьёзное, почти уязвимое. — Что показать? — Пойдём. Юля встала, протянула руку, и Лена приняла её без колебаний, чувствуя, как колени слегка дрожат от предвкушения и от того, как Юлина ладонь обхватила её пальцы, крепко, уверенно. В спальне было темно, только ночник на прикроватной тумбочке отбрасывал мягкий оранжевый свет на смятую простыню и подушки, разбросанные в художественном беспорядке. Юля усадила Лену на край кровати, а сама подошла к шкафу у стены, открыла нижний ящик и, помедлив секунду, выдвинула его до конца, показывая содержимое. — У меня есть кое-что. Вернее, много чего. Я собирала это годами, кое-что даже не распаковывала, потому что ждала... — она запнулась, подбирая слово, — того, с кем это будет правильно, того с кем это будет не просто секс. Лена подалась вперёд, разглядывая всё: наручники – несколько штук, одни кожаные с мягкой подкладкой, другие тяжелее, металлические, с цепочкой посередине, ошейники разных фактур, один с шипами с внутренней стороны, и от его вида у Лены что-то сжалось в животе, не от страха, а от любопытства.. Затем она перевела взгляд на флоггеры, замшевые, кожаные, с разным количеством хвостов, один лёгкий и гибкий, другой с утяжелёнными концами, стек из тёмного дерева, тонкий, гнущийся, отполированный до блеска, шёлковые повязки на глаза, верёвки из мягкого хлопка, моток красной верёвки для шибари и восковые свечи на низкой подставке, их было несколько, разных цветов – чёрные, красные, белые, и ещё что-то металлическое, с зажимами и тонкой цепочкой, что-то, чего Лена не смогла опознать, но что вызвало в ней жгучее, почти болезненное любопытство. Юля стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на неё внимательно, готовая в любую секунду закрыть ящик и сделать вид, что ничего не было. — Это только начало, да? — Лена подняла на неё глаза. — То, что ты показала, это самое мягкое? — Да, — Юля не стала врать. — Самое мягкое, остальное жёстче. Лена медленно протянула руку и коснулась пальцами одной из восковых свечей, подняла её, повертела, разглядывая оплавленный край и застывшие подтёки воска на подставке. — А это... как это ощущается? Юля чуть приподняла бровь, но ответила ровно. — Горячо. Воск плавится при низкой температуре, он не обжигает до ожогов, но ощущение острое, сначала боль, резкая, мгновенная, а потом тепло расходится по коже, и это тепло... очень приятное. Особенно когда воск застывает и его потом снимают, губами, языком, пальцами. Контраст горячего и прохладного. Лена провела пальцем по застывшему воску на подставке, почувствовала его гладкую текстуру, и в груди разлилось тепло. — Я хочу попробовать. Юля покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Лен, это, наверное, слишком для первого раза. Мы можем просто... выбрать что-то полегче. Свечи требуют осторожности, и я не хочу... — Я хочу, — повторила Лена твёрже и подняла на неё глаза. — Правда, мне интересно. С тобой мне интересно всё. Юля смотрела на неё долго, изучающе, а потом в её взгляде что-то изменилось, потеплело, сместилось – она увидела не просто любопытство, а доверие, то самое, которое Лена дарила ей когда-то, когда они были совсем девчонками и когда Лена говорила: «Я за тобой куда угодно». — Хорошо, — сказала Юля тихо. — Но у нас будет стоп-слово, простое, красный. Скажешь «красный» и я сразу остановлюсь, что бы ни происходило. Договорились? — Договорились. Юля потянула её к себе и поцеловала, медленно, глубоко, давая распробовать этот момент, и Лена ответила сразу, прижимаясь к ней всем телом, чувствуя, как внутри нарастает голод, который она так долго подавляла. Они целовались, и Юлины руки гладили её плечи, спину, наконец нашли молнию и потянули вниз, и платье соскользнуло на пол, оставив Лену в белье. Юля на секунду отстранилась, оглядела её не оценивающе, а восхищённо, жадно, и Лена почувствовала, как краснеет под этим взглядом, но не от стыда, а от того, как мучительно долго он скользил по её телу. — Боже, ты такая красивая, — выдохнула Юля, и голос дрогнул. — Я помню каждый изгиб, Лен, каждую родинку. Ты не изменилась. Она потянулась к застёжке бюстгальтера, но не стала расстёгивать, просто сдвинула ткань в сторону, обнажая грудь, и склонилась, взяла сосок в рот. Лена застонала, запуская пальцы в её волосы, чувствуя, как язык чертит круги, как зубы прикусывают, тянут сосок, и каждое движение отдаётся острой пульсацией в клиторе. Юля переключилась на вторую грудь, и её рука скользнула ниже, стянула трусики, отбросила их в сторону и коснулась Лены. — Ты уже мокрая, — прошептала Юля, и в голосе слышалась довольная усмешка. — Я чувствую, как ты течёшь. Такая тёплая, скользкая, для меня. Она провела пальцами по всей длине складок, раздвигая их, собирая влагу, размазывая её по внутренним половым губам, и Лена всхлипнула, дёрнула бёдрами, но Юля убрала руку. — Встань на колени, лицом к кровати, руки за спину. Лена подчинилась, опустилась на колени на ковёр, чувствуя его жёсткий ворс, и завела руки за спину. Юля надела наручники, кожа плотно обхватила запястья, подкладка смягчала давление, но ощущение беспомощности отозвалось горячей волной где-то внизу живота, и Лена почувствовала, как от этого сжатия между ног стало ещё влажнее. Потом ошейник – ремешок обхватил горло, застегнулся с тихим щелчком, Юля пропустила палец под ошейник, проверяя, не туго ли, и Лена вздрогнула от прикосновения, затем повязка на глаза, шёлк опустился на веки, мир исчез, и Лена осталась в темноте, где были только звуки и прикосновения: Юлины шаги, её дыхание, шорох одежды. Первый удар флоггером пришёлся прямо по ягодицам. Лена задохнулась. Кожа сразу загорелась, и тепло растеклось вниз, в лоно, и она почувствовала, как влага снова собирается, как набухший клитор пульсирует в такт сердцу. Юля ударила опять, по спине, по лопаткам, и боль была острой, но почти сразу уходила в тепло, в жар, который пульсировал везде, куда попадали замшевые хвосты. Она била размеренно, с паузами, во время которых проводила флоггером по покрасневшей коже, успокаивая, и Лена чувствовала, как замша скользит по разгорячённым, Лена вскрикивала, её бёдра дёргались, и влага уже текла по внутренней стороне бедра. — Тебе нравится, — сказала Юля, и это был не вопрос. — Да, — выдохнула Лена. — нравится... Ещё, пожалуйста.. Юля ударила снова, теперь быстрее, несколько раз подряд, и Лена стонала, раскачиваясь на коленях, и боль перетекала в удовольствие, и она уже не разделяла их. А потом Юля бросила флоггер, и Лена услышала глухой стук о ковёр, и через секунду ладонь Юли обрушилась на её ягодицу – шлепок, громкий, звонкий, и рыжеволосая закричала, ещё один, по другой ягодице, и кожа загорелась сильнее, и она всхлипнула, и ещё удар, и ещё. — Считай, — приказала Юля. — Один, — выдохнула Лена. — Два. Три... — после пятого её голос сорвался на стон. — Юля, пожалуйста... — Ещё рано. Юля сорвала с неё повязку, и свет ночника ударил в глаза, она схватила Лену за волосы, заставляя поднять голову, и Лена встретилась с ней взглядом, Юлины глаза были потемневшими, расширенными, и в них горело что-то такое, от чего у Лены всё сжалось внутри. — Смотри на меня, я хочу видеть твои глаза. Она развернула Лену к себе лицом, всё ещё стоящую на коленях, и её ладонь легла на горло, не через ошейник, а выше, прямо на кожу, туда, где бился пульс, и пальцы сжались, перекрывая доступ воздуха. Лена замерла. Давление было сильным, но не грубым, Юля контролировала каждый грамм усилия, и Лена чувствовала, как мир начинает плыть, как в ушах шумит, как собственное сердце бьётся громче и громче. Она смотрела в Юлины глаза и не пыталась вырваться, её губы приоткрылись, но она не могла вдохнуть и в этой невозможности было странное, головокружительное удовольствие. Шум в ушах становился громче, перед глазами плыли пятна, а между ног всё сжималось и пульсировало, и Лена чувствовала, как влага буквально течёт по бёдрам, горячая и густая. Юля разжала пальцы – воздух хлынул в лёгкие, и Лена закашлялась, задрожала, и одновременно с этим по телу прошла волна удовольствия такой силы, что она чуть не кончила просто от этого. — Ты такая красивая сейчас, — Юля гладила её по щеке, по шее, по покрасневшим отметинам от своих пальцев. — Ты создана для этого, Ленок. Она сняла с Лены наручники, и та застонала, когда руки освободились, но не успела ничего сделать, Юля толкнула её на кровать, на спину, и навалилась сверху. Её губы впились в Ленину шею, зубы прикусили кожу над ключицей, оставляя след, и Лена застонала громче, выгибаясь навстречу, чувствуя, как Юлин язык зализывает место укуса. Юля покусывала её плечо, грудь, спускалась ниже, оставляя дорожку из краснеющих отметин по всему телу, задерживаясь на сосках, обводя их языком, посасывая, прикусывая до боли, а потом зализывая снова. Каждый укус отдавался электрическим разрядом где-то внутри, и Лена уже не могла лежать спокойно – она извивалась под Юлей, раздвигала ноги шире, приглашая, умоляя без слов. А потом Юля отстранилась и потянулась к тумбочке, взяла одну из восковых свечей, чёрную, уже оплавленную, и щёлкнула зажигалкой. Фитиль вспыхнул, и через несколько секунд в воздухе поплыл сладковатый запах нагретого воска, ванили и чего-то пряного, мускусного. Юля дала свече погореть с полминуты, глядя, как в маленькой лужице расплавленного воска отражается оранжевый огонёк, и всё это время Лена не могла отвести взгляд от её лица, такого сосредоточенного и властного. — Лежи спокойно и не дёргайся, хорошо? Я не хочу обжечь тебя слишком сильно. — Хорошо, — выдохнула Лена, и её голос дрожал, но внизу живота уже всё сжималось в предвкушении. Юля наклонила свечу над её животом, чуть ниже пупка, и первая капля сорвалась вниз — горячий воск ударился о кожу, и Лена задохнулась, её тело дёрнулось, но она заставила себя замереть. Боль была острой, мгновенной, обжигающей, а потом воск начал остывать, затвердевая прямо на коже, схватываясь в матовую корочку, и жар сменился тянущим, сладким ощущением, которое волнами расходилось по животу и ниже, к лону, к клитору. Юля наклонила свечу снова – вторая капля, третья, и теперь воск капал дорожкой вниз, от пупка к лобку, и Лена стонала, впиваясь пальцами в простыню, чувствуя, как каждая капля отзывается пульсацией где-то глубоко внутри. — Тебе нравится, я вижу, — голос Юли был довольным, почти мурлыкающим, она провела пальцем по застывшей восковой корочке, и Лена вздрогнула. — Чувствуешь этот контраст? Горячий воск на коже и ты чувствуешь его везде. Она наклонила свечу ниже, и теперь капли падали на бёдра, на внутреннюю сторону, туда, где кожа была самой нежной, почти прозрачной, и Лена вскрикивала от каждого прикосновения. Юля раздвинула её ноги шире, и капля упала на внутреннюю поверхность бедра, совсем близко к мокрым, припухшим складкам, и Лена застонала громко, срывая голос. Юля наклонила свечу ещё ниже, и воск капнул прямо в миллиметре от клитора, и Лена почти закричала, чувствуя, как жар пронзает её насквозь, как всё внутри сжимается в тугой, пульсирующий ком. — Хочешь ещё? — спросила Юля. — Да. Юля перевернула её на живот одним движением, и Лена оказалась на четвереньках, дрожащая и в полном беспорядке. Юля провела пальцами по её позвоночнику, от шеи до копчика, и Лена прогнулась, раскрываясь перед ней. — А теперь на спину, — сказала Юля. — Здесь кожа менее чувствительная, я могу быть смелее. Она наклонила свечу над лопатками Лены, и капли посыпались чаще, быстрее — Юля водила свечой, рисуя воском узоры по плечам, по рёбрам, и Лена не видела их, но чувствовала каждой клеточкой, как горячий воск обжигает, а потом остывает, и кожа под ним горит приятным, глубоким жаром. Она стонала в голос, и её бёдра подёргивались в такт каплям. Юля отставила свечу и наклонилась, её губы прошлись по застывшим восковым дорожкам на животе, прохладные и влажные на горячей коже, и Лена застонала от контраста. Юлин язык поддел край восковой корочки, отрывая её, а потом зализал оставшийся красный след, и Лена почувствовала, как прохладная слюна смешивается с остатками воска на разгорячённой коже. Юля спускалась ниже, отрывая воск губами, зализывая каждый след, и её язык прошёлся по лобку, поддевая воск, а потом скользнул между складок. — Теперь ты, — выдохнула Юля, поднимаясь и протягивая Лене другую свечу, ещё не зажжённую. — Ты хочешь попробовать? На мне? Лена села, всё ещё дрожащая, взяла свечу, щёлкнула зажигалкой, подождала, пока воск начнёт плавиться, и посмотрела на Юлю, которая уже легла на спину, раскинув руки, подставляясь. Её тело было подтянутым, сильным, грудь вздымалась от дыхания, а между ног блестели влажные, набухшие складки. — Куда? — Выбери сама, — сказала Юля. — Я хочу видеть, что ты выберешь. Лена наклонила свечу над её грудью, и капля упала чуть выше соска, и Юля вздрогнула, но не отвела взгляд, смотрела на Лену горячими, пьяными глазами. Вторая капля упала на сосок, и Юля застонала, запрокинув голову, её сосок сжался, затвердел под воском. Лена капала на живот, на бёдра, на внутреннюю сторону, заворожённая тем, как Юля реагирует на каждую каплю, как выгибается, как стонет сквозь зубы. А потом Лена отставила свечу и склонилась над Юлей, слизывая воск с её сосков, чувствуя языком гладкую текстуру воска и спускаясь ниже, туда, где горячие, мокрые складки ждали её. Она провела языком по всей длине — от входа до клитора, и Юля закричала, дёргая бёдрами навстречу. Лена обхватила губами её клитор, посасывая, а языком чертила круги, быстрые, жёсткие, и её пальцы скользнули внутрь, сначала один, потом два. Внутри Юля была горячей и тугой, её стенки сразу обхватили пальцы, сжались, пульсируя, и Лена трахала её пальцами в такт движениям языка, чувствуя, как Юлины мышцы сокращаются всё быстрее, как клитор набухает и твердеет под языком. Чёрноволосая кончила с хриплым криком, её тело выгнулось дугой, стенки влагалища судорожно сжались вокруг Лениных пальцев, выталкивая их, а потом она рухнула на простыню, обессиленная. — Перевернись, — приказала Юля, едва отдышавшись, и голос снова стал твёрдым, властным. — лицом к изголовью. Руками держись за спинку. Лена подчинилась, встала на четвереньки, взялась за спинку кровати обеими руками, и Юля сразу прижалась к ней сзади. Её грудь коснулась Лениной разгорячённой спины, твёрдые соски упёрлись в лопатки, и Лена застонала от этого ощущения, Юля провела языком по позвоночнику сверху вниз, медленно, влажно, и Лена прогнулась сильнее, подставляясь. Пальцы Юли скользнули между ног со спины, раздвинули мокрые, припухшие складки и вошли внутрь. Один палец скользнул медленно, до самого конца, и Лена почувствовала, как её стенки сжимаются вокруг него, как мышцы растягиваются, принимая в себя, обхватывая плотно, горячо. — Такая умница, — прошептала Юля, и второй палец вошёл внутрь, растягивая сильнее, заполняя её, и Лена застонала громче, чувствуя, как наполненность становится почти болезненной, но боль тут же уходила в удовольствие, и она подалась назад, насаживаясь глубже, чувствуя, как пальцы Юли входят в неё до основания. — Смотри, какая ты течёшь, — Юля вытащила пальцы, блестящие от Лениных соков, и поднесла их к Лениному лицу, провела по губам, оставляя влажный, солоноватый след. Лена облизала их, чувствуя собственный вкус, терпкий и густой. — Хорошая девочка. Юля снова вошла в неё, теперь тремя пальцами, растягивая до предела, заполняя её целиком, и Лена почти закричала, она чувствовала, как Юлины пальцы двигаются внутри неё, твёрдо, глубоко, как её стенки обхватывают их, сжимаются, как чувствительная точка на передней стенке пульсирует при каждом толчке. Свободная рука Юли обхватила Лену спереди, легла на горло, сжала, и Лена снова почувствовала, как мир начинает плыть: три пальца внутри были глубоко, заполняя её полностью, рука на горле, пульс бился в ушах, Юлино дыхание на шее. И Лена кончила. Оргазм накрыл её резко, она закричала, выгибаясь в Юлиных руках, и её стенки сжались вокруг пальцев, судорожно пульсируя, Юля не убирала руку с её горла, и Лена кончала в этом полуудушье, чувствуя, как слёзы текут по лицу, как тело бьёт дрожь, как из неё вытекают соки, стекая по Юлиной руке. Юля разжала пальцы на горле, медленно вытащила пальцы из неё, и Лена рухнула на кровать, хватая ртом воздух, всё ещё дрожа. — Волкова... — голос был сорванным, почти шёпотом. — Ты... Юля склонилась над ней. Её лицо было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу, губы распухли, пальцы всё ещё блестели от Лениных соков, и она облизала их, медленно, глядя прямо в глаза. — Я что? Я ничего. — она ухмыльнулась. — Это ты кричала так, что я боялась за свои окна. — Боже Юль... — Лена засмеялась, и смех был хриплым, но счастливым. — Повезло тебе, что я женщина, а не мужчина. — Ты к чему это? — Лена приподнялась на локте. Юля усмехнулась, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Мужик бы уже спал, а я ещё даже не начинала. Она потянула Лену на себя, и та оказалась сверху, всё ещё дрожащая, но уже готовая ответить, опустилась на Юлю, целуя её шею, плечи, грудь. Её пальцы скользнули вниз, раздвинули горячие, мокрые складки и вошли внутрь, глубоко, и Юля застонала, запрокинув голову. Лена наблюдала за ней, за тем, как меняется её лицо, как открываются губы, как закрываются глаза, и она двигала пальцами жёстко, быстро, так, как сама Юля учила её несколько минут назад. Она чувствовала, как Юлины стенки обхватывают её пальцы, сжимаются вокруг них, становятся всё туже с каждым толчком. — Смотри на меня, — сказала Лена, повторяя Юлины слова. — Я хочу видеть твои глаза. Юля открыла глаза и смотрела на неё, пока Лена трахала её пальцами, глубоко, ритмично, надавливая на её слабое место при каждом входе. И когда Юля кончила, она не закричала, она выдохнула длинно, со стоном, идущим откуда-то из глубины, её тело выгнулось, и Лена чувствовала, как стенки влагалища пульсируют вокруг её пальцев, сжимаются волнами, и это было прекрасно. Позже они лежали вместе, переплетясь ногами, вспотевшие, обессиленные. За окном начинало светать, одеяло сбилось в ногах, простыня была влажной, и пахло сексом, вином, воском и ими. Юля осторожно касалась красных следов на Лениной шее от своих пальцев, и её лицо было серьёзным. — Не больно? — Немного. Но приятно. Юля провела губами по этим следам, по покрасневшим запястьям от наручников, по засосам на плечах и ключице, по отметинам от воска на животе и бёдрах. Она целовала каждый след, каждую красную точку, и в этом было столько нежности. — Это было только начало, Лен, — сказала Юля тихо, поднимая голову. — Там, в ящике, гораздо больше и если ты захочешь, я покажу тебе всё, но только если ты правда захочешь. Я никогда не буду давить. Лена повернулась к ней, положила голову на плечо, чувствуя, как Юлино сердце бьётся под щекой, всё ещё немного быстрее обычного. — Я хочу, не всё сразу, конечно, но хочу. Юля хмыкнула, это была довольная, кошачья усмешка. — А ты, Катина, оказывается, та ещё мазохистка. Кто бы мог подумать. Лена слабо шлёпнула её по животу, но сил на возмущение не было, и вместо возмущения получился смех, хриплый, усталый, но искренний. — Это ты из меня такую сделала, Волкова. Всю жизнь была нормальной женщиной, а тут ты со своими свечами и наручниками. — Ну извини. — Юля фыркнула и поцеловала её в лоб, прижимая крепче, укрывая одеялом. — Я люблю тебя, Ленок. Кажется, всегда любила. — Я тоже тебя люблю, — прошептала Лена в её плечо. — И больше никуда не уйду.