Мятная тропа.

Ночь опустилась плотной бархатной шалью. Воздух был прохладным, и даже мята, растущая вдоль тропы, казалась как будто приглушённой — её аромат теперь не звенел, а был тёплым и густым, как чай. Компания шла тихо. Фонари нарезали круги света в темноте, и каждая тень на них казалась живой. Чимин держался ближе всего к Юнги. Его рука не пыталась вырваться: теперь это было не требование силы, а привычка, едва заметная нить доверия. Юнги шёл уверенно, будто знал тропу на ощупь, и они пробирались между старыми корнями, под сводом деревьев, где ветви переплетались в плотную сеть. Внезапно среди шепота листвы послышался звук, который не укладывался ни в какую из известных им картин: не треск ветки, не лай животного — какой-то приглушённый, похожий на дыхание звук, идущий словно из самой почвы. Группа остановилась. — Вы слышали? — прошептал Чонгук, и его голос отчего-то прозвучал неуверенно. Тэхён фыркнул, но не уверенно. — Наверно, просто ветер пробежал... Хосок сжал фонарь чуть крепче. Юнги прислушался, его челюсть напряглась. Он повернул голову и, не отрывая взгляда от кустов, кинул короткую команду: — Тёмнее не становиться. Свободных движений нет. Молчать. Они продолжили путь в гробовой тишине. Казалось, что лес сам затаил дыхание и следил за каждым их шагом. Мята под ногами мягко шуршала, и с каждым шагом звук этого шуршания звучал всё ближе к какому-то ритму — как будто шаги леса отвечали шагам людей. Чимин ощутил, как внутри что-то ёкнуло. Вспомнилась строчка из дневника: “Тот, кто пойдёт по ней, должен иметь чистое сердце и того, кто удержит его за руку…” Он сжал пальцы вокруг руки Юнги крепче, как будто держась за якорь. Юнги не сказал ни слова, но пальцы старшего сжались в ответ — как подтверждение, как обещание. Прошло несколько минут — и снова звук. На этот раз он был выше, похож на нестройный напев. Ветер донёс какой-то шепот слов, которые нельзя было разобрать: то был не язык, а словно застывшие отголоски. В свете фонаря мелькнула фигура — не человек, скорее игра света и ветвей, но её контуры на секунду приняли почти знакомые очертания. Чонгук невольно шагнул вперёд и чуть не споткнулся; Хосок выругался. После мгновения напряжения Юнги неожиданно направил фонарь прямо на место, где тот силуэт исчез. — Там никого, — сказал он ровно, но в его голосе слышался тон, который не проявляется в обычной жизни: тревога, какой-то отголосок уважения к тому, что они потревожили. — Это не люди. Не дышите лишний раз. Они остановились у старой каменной стены — остатка ограды поместья. Мох на ней светился в свете фонарей, и на его поверхности было что-то выдавленное, похожее на символ. Чонгук наклонился, чтобы рассмотреть, а Тэхён тихонько вытащил из кармана старую фотографию бабушки, найденную на чердаке, и приложил её к камню. — Это… — прошептал он. На фотографии был тот же узор, только сейчас ему казалось, что петли рисунка шевелятся. — Она как будто зовёт. Чимин почувствовал, как внезапно холод поднимается по спине. Его ладонь стала влажной. Юнги подошёл, положил руку поверх фотографии, и на мгновение дыхание старшего застыло. — Не держи там ладонь, — тихо сказал он. — Если что-то осталось здесь из прежнего, бабушка пыталась это остановить. Она оставила знаки и дневник не просто так. Они проследовали дальше и, наконец, вышли на поляну перед главным домом. Перед ними возвышался силуэт поместья — тёмного и высокого, с окнами, похожими на закрытые глаза. Воздух заставлял сердце биться чуть громче, и Казалось, что дом слушает их приближение. Юнги отвёл всех в тень кустов и жестом указал: «Разделиться». Двое—Чонгук и Тэхён—пошли направо, Хосок и Тэхён шептались у ряда старых камней, а Юнги подтянул Чимина к себе. — Слушай меня внимательно, — сказал он едва слышно, глядя прямо в глаза. — В доме есть места, где обитает прошлое. Оно не всегда враждебно, но оно не переносит суеты. Если услышишь шёпот своего имени — не поворачивайся. Понимаешь? Ты медленно выдыхай, когда оно зовёт. Дыши в такт со мной. Чимин кивнул, и этот кивок был больше, чем согласие — это было обещание не поддаться страху. Юнги наклонился чуть ближе, и их лица оказались на расстоянии пальцев. В свете луны Юнги выглядел мягче, чем обычно. Он не притягивал — он направлял. — Я буду рядом, — прошептал Юнги, и его голос в этот раз не имел ни капли грубости. — Если что-то пойдёт не так — держись за мою руку, как будто за последнюю опору. Они медленно подошли к крыльцу. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился тот самый низкий звук — не музыка, не ветер, а ровный ритм, напоминающий сердцебиение. Словно дом сам был жив. Юнги толкнул дверь слегка ступнёй, и она тихо подалась вперёд. Пол внутри был покрыт ковром из пыли и мелкой россыпи высохших листьев мяты. На столе у окна стояла чашка с застывшим следом чая. На стене висел портрет — женщина в строгом платье, с глазами, которые казалось следовали за ними. Внезапно раздался шорох — как будто кто-то прошёл позади стола. Все замерли. Сердце Чимина билось громко в ушах. Он инстинктивно сжал руку Юнги, и тот сжал в ответ, сейчас уже не как цепь, а как опора. — Внимание, — прошептал Юнги. — Тишина. Идём дальше, шаг за шагом. Они шагнули вглубь дома, и каждый шаг отдавался эхом. Шорохи становились ближе. И где-то глубоко в самом сердце поместья что-то, что было похоже на шепот, начало произносить имя Чимина — и тон стал почти приветливым.