Мятная тропа.

Когда Чимин снова открыл глаза, солнце уже стояло в зените, заливая комнату ярким золотом. Он почувствовал тяжесть на своей талии — рука Юнги по-прежнему по-хозяйски обнимала его, прижимая спиной к широкой груди. Дыхание старшего было ровным и глубоким, щекочущим затылок. Чимин лежал неподвижно, боясь спугнуть этот момент абсолютного покоя. В голове всплывали обрывки ночного кошмара: крики, холод, зеркала... Но тепло, исходящее от Юнги, действовало как мощный антидот. Впервые за многие годы Чимин чувствовал себя не «дизайнером из Нью-Йорка», не «наследником дома», а просто Чимином, который наконец-то пришел туда, где его ждут. Юнги пошевелился. Его хватка на талии Чимина стала чуть крепче, а затем он уткнулся носом в мягкие волосы младшего, глубоко вдыхая. — Ты проснулся, — голос Юнги после сна был еще более низким и хриплым, пробирающим до мурашек. — Да, — прошептал Чимин, поворачиваясь в объятиях Юнги. Они оказались лицом к лицу. В этой дневной тишине, без адреналина и страха смерти, смотреть друг другу в глаза было почти болезненно. Юнги выглядел непривычно беззащитным: волосы растрепаны, взгляд сонный и мягкий. Он медленно протянул руку и кончиками пальцев обвел контур губ Чимина. — Больше не болит? — тихо спросил он, имея в виду тот резкий поцелуй в лабиринте. Чимин покачал головой, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Нет. Это помогло мне вернуться. Юнги долго молчал, всматриваясь в черты Чимина. В этой тишине признание висело в воздухе, не нуждаясь в словах. Это было признание в том, что Юнги теперь не представляет своей мастерской без этого светлого пятна в дверях. А Чимин не представляет своей жизни без этого ворчливого, но преданного человека. — Я не мастер красивых речей, Чимин-а, — Юнги отвел взгляд, и на его скулах проступил едва заметный розовый оттенок. — В деревне всё проще. Если я говорю, что ты мой — значит, я буду стоять за твоей спиной, пока дышу. Если я сказал, что не отпущу — значит, я сделаю всё, чтобы тебе здесь было лучше, чем в твоем сияющем Нью-Йорке. Чимин почувствовал, как к горлу подступили слезы. Он потянулся вперед и мягко коснулся своим лбом лба Юнги. — Ты уже сделал это, хён. Там, в городе, у меня было всё, но я был пуст. А здесь... у меня есть эта пыль, эта мята и ты. И я чувствую себя полным. Юнги прикрыл глаза, наслаждаясь близостью. Он переплел свои пальцы с пальцами Чимина — мозолистая ладонь против нежной кожи. Это был их безмолвный союз. — Что мы скажем остальным? — спросил Чимин спустя время. — Тэхён и так всё понял. Хосок будет подкалывать нас до конца жизни. А Чонгук... — Юнги усмехнулся. — Чонгук просто будет рад, что теперь ему не придется вытаскивать меня из депрессии, когда ты уедешь. Потому что ты не уедешь. — Не уеду, — подтвердил Чимин, притягивая Юнги для нового поцелуя. В этот раз поцелуй был совсем другим — тягучим, ласковым, пахнущим утренним солнцем и домашним теплом. Юнги целовал Чимина так, словно пробовал на вкус саму жизнь, а Чимин отвечал с готовностью отдать всё, что у него есть. Тишину прервал тихий стук в окно. Чимин вздрогнул, а Юнги недовольно заворчал. За стеклом маячило лицо Тэхёна, который отчаянно жестикулировал, указывая на Сердце мяты, стоявшее на тумбочке. — Похоже, у нас гости, — вздохнул Юнги, неохотно отрываясь от Чимина. Кристалл на тумбочке начал менять цвет. Из изумрудного он стал нежно-голубым, и из его центра потянулась тонкая светящаяся нить, указывающая на стену, где висел старый портрет бабушки. — Дом хочет нам что-то показать, — Чимин поднялся, накинув на плечи одеяло. Они подошли к портрету. Под взглядом бабушки обои на стене начали медленно отклеиваться, обнажая скрытую нишу, о которой Чимин не подозревал. Там, внутри, лежала старая шкатулка, обвитая сухими стеблями мяты. — Тайна бабушки, — прошептал Чимин, протягивая руку. — Кажется, мы нашли то, ради чего всё это затевалось. Юнги встал за его спиной, положив руки на плечи Чимина, готовый в любой момент защитить его от новой порции мистики. Но в этот раз в воздухе не было угрозы. Была только тишина, полная ответов, которые они ждали слишком долго.