А что мертвые говорят?

Лето сорок второго года Ева запомнила не солнцем. Не ягодами, не сеном и не тёплой речной водой, о которой шептались деревенские дети за колючей проволокой. Она запомнила его болью. Ещё в самом начале знакомства с Геллертом Гриндевальдом, Ева обзавелась собственной палочкой. За все свои одиннадцать лет жизни она впервые в жизни держала в руках не краюху хлеба, а горсть золотых монет. Гриндевальд дал их ей утром, даже не взглянув: «Купи палочку. Роберт покажет». Роберт ждал на крыльце. Ему было восемнадцать, но для неё он казался взрослым. Высокий, темноволосый, с острыми скулами и глазами такой чистой голубизны, что в них хотелось смотреться, как в колодец. — Ты чего такая кислая? — спросил он, когда она вышла. — Я не кислая, — буркнула Ева, кусая губу. Она волновалась. Не каждый день покупаешь свою собственную палочку. — Улыбнись, — велел Роберт и вдруг наклонился, ткнув её пальцем в плечо. — Ты идёшь выбирать палочку, Ева. Это не казнь. Это... ну, как первое свидание. Только лучше. Палочка тебя не бросит. Она невольно улыбнулась. Он умел это делать — разряжать страх. Магазин палочек Грегоровича оказался крошечной лавкой, заваленной коробками до потолка. — Не торопись, — шепнул Роберт, когда старик с лунным лицом вышел к ним. — И не злись, если не подойдёт с первого раза. Магия — дама капризная. Первая палочка — красное дерево, сердцевина из драконьей чешуи — обожгла пальцы. Ева выронила её, и та покатилась по полу. — Бывает, — кивнул Грегорович. — Дракон не любит ложь. Вторая — орешник с волосом единорога — даже не зажглась. Третья — клён — выстрелила искрами в потолок, но погасла так же быстро. Ева начала злиться. Кусала губы, сжимала кулаки, и её золотые нити внутри ходили ходуном. — Дыши, — Роберт положил руку ей на плечо. Тёплую, тяжёлую, успокаивающую. — Ты пытаешься заставить её подчиниться. А надо — подружиться. Она закрыла глаза. Представила Альпы, холодные, придимающее своей величественностью стены замка. Представила не менее великого хозяина Нурменгарда, его невероятные глаза... И вдруг одна из коробок на верхней полке дёрнулась. Упала. Шлёпнулась к её ногам. — Осторожно, — прошептал Грегорович, поднимая её дрожащими руками. — Тис. Шерсть Вампуса. Очень... своенравная и редкая. Ева взяла палочку. Мир зазвенел. Девочка взмахнула рукой, и пространство вокруг засветилось искрами. Нити завертелись в танце, заплетаясь , а потом расплетаюсь. Все внутри взорвалось фейерверком. Ева испытала что-то подобное, когда папа подарил ей «Государь» Макиавелли, самую новую, в крпком переплёте. — Она выбрала тебя, — сказал старик. — Тисовые палочки наделяют своего обладателя властью над жизнью и смертью обычно такие палочки подходят решительным людям, вне зависимости от того, добрые они или злые. Сердцевина - шерсть Вампуса. Она подходит магам, чьи способности располагают к легелеменции и окклюменции. Ваше призвание - невербальная магия. Ева обернулась к Роберту. Он улыбался. Широко, по-мальчишески, и его голубые глаза сияли так, будто это он сам получил самую лучшую палочку в мире. — Я же говорил, — сказал он и взъерошил её волосы. — Ты особенная, мелочь. — Я не мелочь, — огрызнулась Ева, но без злости. — Конечно-конечно, — он взял её за руку — в первый раз, легко и просто, будто они знали друг друга сто лет.

***

Сразу после того, как приближённые Геллерта разобрались с отслеживающими чарами на палочке, начались тренировки. Боль была везде. В пальцах, стёртых в кровь о древко палочки. В суставах, которые выли по ночам после бесконечных уклонений от невидимых проклятий. В голове, где после каждой тренировки пульсировала пустота, потому что Гриндевальд выжигал из неё слабость калёным железом своих приказов. — Ещё раз, — говорил он спокойно, и в его разноцветных глазах не было ни капли жалости. Они начинали с малого. Базовые бытовые заклинания — «Репаро», «Люмос», «Вингардиум Левиоса». Ева думала, что это будет легко. Думала, что раз уж она провидица, раз уж её палочка выбрала её сама, то магия будет литься рекой, послушная и тёплая. Но нет. Первые недели она не могла даже заставить перо парить ровно. Оно дёргалось, падало, и Гриндевальд смотрел на неё с таким разочарованием, что хотелось провалиться сквозь землю. — Ты не веришь в себя, — сказал он однажды, отбрасывая её неудачную попытку взглядом. — Ты — провидица, а ведёшь себя как нашкодивший домовик. Магия чувствует твой страх. Она пьёт его. Перестань бояться — и она придёт. — Я не боюсь, — прошептала Ева, кусая губы до крови. — Боишься. — Он шагнул к ней, и его тень накрыла её целиком. — Ты боишься, что у тебя не получится. Что я выгоню тебя. Что ты никому не нужна, даже с твоим даром. Это и есть страх, Ева. Он живёт в твоей крови. Но я выжгу его. И выжигал. В июле он научил её дуэльным практикам. Они стояли в пустом зале заброшенного замка где-то в Баварии — Гриндевальд, Ева и ещё двое его приспешников, которых она боялась даже по имени называть. Ей дали палочку и сказали: «Защищайся». Первая дуэль закончилась тем, что Ева упала, разбив нос о каменный пол. Вторая — тем, что её собственное заклинание отскочило от щита и ударило в плечо, оставив багровый ожог на всю неделю. — Ты дёргаешься, — сказал Гриндевальд, склоняясь над ней. — Ты предвидишь удар за секунду до него, но вместо того, чтобы блокировать, ты дёргаешься. Это инстинкт жертвы. Убей его. — Как? — прохрипела Ева, вытирая кровь с разбитой губы. — Перестань быть жертвой. Август принёс Тёмные искусства. Круциатус. Ева узнала это слово на третьей неделе тренировок, когда Гриндевальд впервые применил его на ней. Не в полную силу — так, для «ознакомления». Тело свело судорогой, зубы заскрежетали, а мир стал красным. Она кричала. Она не помнила, как долго. А когда боль отпустила, лежала на полу, сворачиваясь калачиком, и мелко тряслась. — Запомни это ощущение, — спокойно сказал Гриндевальд, глядя на неё сверху вниз. — Тот, кто сможет выдержать Круциатус и не сломаться, способен на всё. Ты должна научиться не кричать. — Зачем? — выдавила она, сглатывая солёные слёзы. — Потому что враг кормится твоим страхом. Не показывай ему боль — и он потеряет интерес. Империус пришёл следом. Ева чувствовала, как её воля тает, как воск на солнце, как чужой голос вползает в голову, становясь её собственным. «Встань. Ударь. Убей». Она не убила. Но рука с палочкой поднялась сама, и это было страшнее Круциатуса. — Ты сопротивлялась, — заметил Гриндевальд, когда заклинание спало. — Дольше, чем другие. Это хорошо. Но ты должна научиться не просто сопротивляться — ты должна научиться разрывать Империус изнутри. Иначе ты всегда будешь чужой марионеткой. Авада Кедавра. Её Гриндевальд не показывал на живых. Только на пауках, на крысах, на цветах. Ева смотрела, как зелёная вспышка выпивает жизнь из крошечного существа, и внутри неё что-то ломалось. Ломалась детская вера в то, что магия — это только свечи и парящие перья. — Не отворачивайся, — приказал он, когда она закрыла глаза. — Смерть — часть мира. Ты должна знать её в лицо. Ты — провидица. Ты увидишь тысячи смертей, прежде чем умрёшь сама. Не бойся их. Бойся только одной — своей собственной. И сделай так, чтобы она была не напрасной. Иногда Ева падала в обморок прямо на тренировках. Иногда её рвало от истощения. Иногда она не могла пошевелить рукой из-за судорог, и тогда Гриндевальд сам поил её зельями, молча, без единого слова утешения. Но никогда не останавливался. Ни на день. «Ты слаба, — говорил он. — Сейчас. Но к сентябрю ты станешь сильнее.» Это была самая тяжёлая часть тренировок. Тяжелее Круциатуса. Тяжелее Авады. Тяжелее бессонных ночей, когда пальцы сводило судорогой после сотен "Экспеллиармусов". Потому что магию можно выучить. Боль можно терпеть. А голоса в голове — их нельзя было ни выучить, ни стерпеть. Их можно было только принять. Еве было семь, когда она впервые услышала мёртвых. Тогда она не поняла. Просто лежала в темноте, в углу холодной комнаты, и вдруг кто-то зашептал ей в ухо: "Мама, мама, не уходи..." — голосом маленькой девочки, которой больше не было на свете. Ева открыла глаза. Никого. Только тьма и страх. Потом голосов стало больше. Солдаты, умершие на поле боя, повторяли последние приказы. Старухи шептали рецепты давно забытых супов. Дети звали мам. И все они — все — звучали в голове Евы, перебивая друг друга, споря, плача, смеясь. К одиннадцати годам она научилась их не слушать. Просто не обращать внимания. Как на шум дождя за окном. Как на гул поезда. Они были всегда, но она нажимала внутри себя невидимую кнопку "тишина", и голоса становились тише. Не исчезали. Но затихали. Гриндевальд заметил это не сразу. В первые недели тренировок он требовал от неё концентрации, а она вдруг замирала посреди заклинания, прислушиваясь к чему-то невидимому. — Что с тобой? — спросил он в пятый или шестой раз, когда Ева выронила палочку и закрыла уши руками. — Они... — прошептала она. — Они снова. Солдат. Он кричит. Ему оторвало ногу, и он зовёт маму. Он не понимает, что уже мёртв. Гриндевальд опустил палочку. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Они всегда с тобой? — спросил он. — Всегда, — выдохнула Ева. — С семи лет. Сначала я думала, что схожу с ума. Потом... привыкла. Но иногда они слишком громкие. Он подошёл ближе, сел на корточки перед ней — впервые за всё время, чтобы оказаться на одном уровне. — Расскажи, — сказал он. Не приказал. Попросил. Ева подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от жалости к себе, а от усталости. Многолетней, глубокой усталости. — Я вижу не только будущее, — начала она, комкая край рубашки. — Я вижу прошлое. Не своё. Чужое. Когда я прикасаюсь к вещам — я вижу, кто держал их до меня. Когда вхожу в комнату — я чувствую, кто в ней умер. А мёртвые... они не уходят. Они остаются. В воздухе. В камнях. И они хотят, чтобы я их услышала. — И ты слышишь? — Всех. — Ева сглотнула. — Солдата, которому оторвало ногу. Девочку, которая утонула в колодце. Старика, который задохнулся от газа. Они говорят. Всё время. Одно и то же. Свою последнюю мысль. Свой последний страх. Свою последнюю любовь. Гриндевальд молчал. Его разноцветные глаза — белый и карий — смотрели на неё с чем-то, что она не могла прочитать. Не жалость. Не презрение. Что-то другое. Понимание. — Ты пытаешься их заглушить, — сказал он. — Не надо. — Что? — Ева удивилась. — Не надо их глушить. Они — часть тебя. Твой дар. Твоё проклятие. Твоя сила. Когда ты затыкаешь уши, ты отрезаешь себя от собственной магии. Перестань бояться их. Начни слушать. — Но они мешают! — воскликнула Ева. — Они кричат! Я не могу сосредоточиться! — Ты не можешь сосредоточиться, потому что пытаешься их игнорировать, — терпеливо объяснил Гриндевальд. — А надо — принять. Представь, что они — не враги. Представь, что они — твои солдаты. Твоя армия мёртвых. Они не хотят тебе зла. Они просто хотят, чтобы их услышали. Услышь их. А потом отпусти. — Как? — шёпотом спросила Ева. — Я научу. Он учил её по ночам. Когда замок засыпал, а луна заливала серебром пустой тренировочный зал, Гриндевальд сажал Еву на пол, лицом к себе, и говорил: — Закрой глаза. Не отгораживайся. Впусти их. Ева закрывала глаза. И мир взрывался. Они приходили толпой — мёртвые. Солдаты в разорванных мундирах, женщины в окровавленных передниках, дети с пустыми глазами. Они говорили все сразу, перебивая друг друга, и их голоса сплетались в один сплошной гул. — Мамочка, мне больно... — Я не хотел умирать... — Скажи ей, что я люблю её... — Я так и не успел... — Тише, — шептал Гриндевальд, и его голос пробивался сквозь гул, как свет сквозь туман. — Не отталкивай их. Скажи им: "Я вас слышу". — Я вас слышу, — повторяла Ева. — Теперь скажи: "Вы свободны". — Вы... вы свободны. — Теперь отпусти. Не ты от них. Они от тебя. Это было самое трудное. Мёртвые не хотели уходить. Они цеплялись за Еву, как утопающие за соломинку, потому что она была единственной, кто мог их услышать. Единственной, кто знал, что они всё ещё здесь. — Пожалуйста, — шептала Ева, и слёзы текли по её щекам. — Пожалуйста, идите. Я запомню вас. Я расскажу о вас. Но идите. И они уходили. Не все. Не сразу. Но некоторые — самые громкие, самые отчаянные — замолкали. Исчезали. И в голове становилось чуть тише. — Ты не можешь избавиться от всех, — сказал Гриндевальд после очередного сеанса. — И не должна. Некоторые мёртвые привязаны к местам, к вещам, к событиям. Ты не сможешь их отпустить, пока не изменишь то, что их держит. Но ты можешь научиться с ними жить. — Как? — спросила Ева устало. — Сделай их частью себя. Не врагами — союзниками. Они видят то, чего не видишь ты. Они помнят то, что забыто. Мёртвые — твоя библиотека. Твой архив. Твой тайный легион. Ева подняла на него заплаканные глаза. — Вы тоже слышите мёртвых? — спросила она. Гриндевальд помолчал. Потом ответил тихо: — Нет. Но я знаю тех, кто слышит. И поверь мне, Ева: те, кто пытался заглушить голоса, сошли с ума. А те, кто принял их, — стали самыми сильными провидцами в истории. К концу лета Ева научилась. Она всё ещё слышала мёртвых. Они шептали на уроках, во время еды, перед сном. Но теперь она не пыталась их выключить. Она слушала. Выбирала. Отвечала мысленно: "Я помню. Я расскажу. Идите с миром". И некоторые уходили. Не все — но достаточно, чтобы в голове воцарился относительный порядок. Однажды вечером, за день до отъезда в Хогвартс, она сидела на крыльце и смотрела на звёзды. Где-то внутри, на задворках сознания, старуха напевала колыбельную, а солдат тихо плакал о доме. Но они не кричали. Они просто были. Гриндевальд вышел к ней, сел рядом. — Как ты? — спросил он. — Живу, — ответила Ева и улыбнулась. — Впервые за много лет — просто живу. Он кивнул. Не сказал ни слова. Но его рука на секунду легла на её плечо — тяжело, тепло, почти нежно. — Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он. — Помни об этом. Он противоречил самому себе. Но все внутри Евы перевернулось от счастья. Она кивнула. Золотые нити внутри запели.

***

Ева знала, что ей нужно спросить. Знала уже давно — с того самого дня, как Роберт принёс ей письмо на пергаменте с зелёной печатью. Но всё не решалась. Гриндевальд сидел в своём кабинете — высоком, тёмном, с картами на стенах и большим столом, заваленным свитками. Он читал что-то на древнем языке, который Ева не понимала, и водил пальцем по строчкам, оставляя за собой дымчатый след. Она постучала в дверной косяк. Три раза. Как он учил. — Войди, — сказал он, не поднимая головы. Ева вошла, встала на ковёр перед столом и замерла. Она научилась не переминаться с ноги на ногу. Не теребить край рубашки. Смотреть прямо. — Господин. — Ева. Он поднял взгляд. Белый глаз блеснул в полумраке. Карий остался тёмным и спокойным. Она так и не привыкла к этому взгляду — расщеплённому, как её собственное будущее. — У меня вопрос. — Я весь внимание, — он отложил свиток и откинулся в кресле. Жест был расслабленным, но Ева знала — он никогда не расслабляется. Это маска. — Хогвартс, — сказала она. — Начало занятий через неделю. Мне нужно знать... вы разрешите мне поехать? Тишина повисла в комнате. Гриндевальд смотрел на неё долго — так долго, что Ева почувствовала, как её золотые нити внутри сжались в комок. — Ты думаешь, я держу тебя взаперти? — спросил он наконец. Голос низкий, ровный, без намёка на эмоции. — Я думаю, что вы решаете, где мне быть, — ответила Ева честно. — И я не знаю, нужна ли я вам там или здесь. Гриндевальд усмехнулся. Той самой тонкой, опасной усмешкой, от которой у неё всегда мурашки бежали по спине. — Умный вопрос. Ты становишься умнее, Ева. Это радует. Он встал, обошёл стол и остановился у окна. За стеклом темнел сад — запущенный, старый, с яблоней, которая давно не плодоносила. — Я не держу тебя, — сказал он, глядя в темноту. — Потому что держать тебя здесь — значит лишить тебя того, что даст тебе силу. Хогвартс — не просто школа. Это место, где магия становится частью тебя. Где ты научишься тому, чему я не могу научить. — Чему? — тихо спросила Ева. — Доверять. — Он обернулся, и в его разноцветных глазах промелькнуло что-то, похожее на горечь. — Я учу тебя защищаться. Учу нападать. Учу выживать. Но я не учу тебя верить в других. А это важно, Ева. Даже для тёмного мага. — Вы верите? — спросила она. Гриндевальд помолчал. Потом ответил — тихо, почти шёпотом: — Я верил однажды. Одному человеку. Это была ошибка. Но я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки. Ты должна сама решить, кому верить. А для этого — тебе нужно быть среди людей. Среди детей. В Хогвартсе. Ева перевела дыхание. Она не ожидала такого ответа. — Значит, я еду? — Ты едешь, — кивнул он. — Но помни: ты — не просто ученица. Ты — моя ученица. В тебя вложены силы и время. Если кто-то узнает... если кто-то заподозрит... — он сделал паузу, и воздух в комнате стал тяжелее. — Ты должна быть осторожна. Не показывай свой дар. Не рассказывай о наших тренировках. Будь тихой. Умной. Невидимой. — А если меня обидят? — спросила Ева. Гриндевальд снова усмехнулся. На этот раз — почти ласково. — Ты — девочка, которая выдержала Круциатус и не сломалась. Ты — провидица, которую не смогли сломать даже эсэсовцы. Ты — моя ученица, Ева. Обидеть тебя — значит иметь дело со мной. А я, знаешь ли, не славлюсь терпением. Он подошёл к ней, положил руку на плечо — тяжело. И сказал: — Но я надеюсь, что ты справишься сама. Не потому, что я не хочу вмешиваться. А потому что ты должна научиться быть сильной без меня. Однажды меня не станет рядом. Ты должна быть готова. Ева подняла на него глаза. В них не было страха. Только благодарность — тихая, глубокая, как колодец. — Я не подведу вас, — сказала она. — Я знаю, — ответил Гриндевальд. — Иди. Собирай вещи. Поезд уходит через семь дней. Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась. — Гриндевальд? — М? — Тот человек, которому вы верили... он ещё жив? Молчание. Такое долгое, что Ева уже пожалела о вопросе. — Жив, — сказал он наконец. — И мы ещё встретимся. Но это уже не твоя война, Ева. Иди. Она вышла. А он остался стоять у окна, глядя на яблоню, которая давно не плодоносила, и думал о человеке с длинной серебряной бородой и добрыми глазами, который когда-то был ему дороже всех сокровищ мира. — У неё твои глаза, Альбус, — прошептал он в пустоту. — Та же упрямая вера в добро. Надеюсь, её конец будет счастливее нашего. За окном шёл дождь. А Ева в своей комнате перечитывала письмо из Хогвартса — в сотый раз, наверное — и улыбалась. Она едет домой. Настоящий дом. И никто — даже Гриндевальд — не сможет ей помешать.

***

Ева сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела на закат. Её пальцы были в мозолях, под глазами — синяки от недосыпа, на руке — свежий ожог от неудачно отражённого заклинания. Но впервые за всё лето она не чувствовала боли. Только усталость. Тяжёлую, глубокую, как осенний пруд. Гриндевальд вышел к ней неслышно — она уже привыкла к этому. Сел рядом на ступеньку, положив трость на колени. Пахло от него озоном, старой кожей и чем-то горьким — может быть, полынью. — Ты сегодня хорошо отработала. — сказал он. Редкая похвала. Ева даже не сразу поняла, что это комплимент. — Спасибо, — тихо ответила она. Они молчали. Солнце опускалось за горизонт, раскрашивая небо в багровый и золотой — цвета её палочки. Где-то в траве стрекотал кузнечик, и это был единственный мирный звук на много миль вокруг. — Геллерт, — Ева набралась смелости. Она редко называла его по имени. Обычно — «господин» или никак. — М? — Что такое Хогвартс? На самом деле. Не из учебников. Не из ваших слов. Я хочу знать, что меня ждёт. Он повернул голову. Белый и карий глаза смотрели на неё с разных сторон, и Ева уже научилась не отводить взгляд. — Ты хочешь правды? — спросил он тихо. — Всегда. Гриндевальд усмехнулся — тонко, почти грустно. — Хогвартс — это место, где ты будешь такой же, как все. И одновременно совершенно другой. Там будут дети, которые выросли в тепле и сытости. Они не знают, что такое голод. Не знают, что такое Круциатус. Они будут смеяться над твоей мантией с заплатками и твоим акцентом. Ева сжала кулаки. — Но там будет и то, чего нет нигде, — продолжил он. — Библиотека с книгами, которые видели Мерлина. Подземелья, где камни помнят основателей. И магия — настоящая, живая, не моя, не твоя, а самого замка. Он сам выбирает, кого любить. Если он полюбит тебя — ты будешь в безопасности. Если нет... что ж, тогда ты выживешь за счёт того, чему я научил тебя здесь. — Вы боитесь, что меня там обидят? — спросила Ева удивлённо. Гриндевальд помолчал. Потом ответил — и в его голосе впервые за всё лето не было ни холода, ни стали: — Я боюсь, что ты там станешь слишком мягкой. Слишком... человечной. А война, Ева, не терпит мягкости. Я учу тебя выживать не потому, что я жесток. А потому что я видел, что делают с такими, как ты, те, кто считает себя добрыми. Он встал, стряхнул невидимую пыль с плаща. — Иди спать. Завтра будем работать над невербальными заклинаниями. Ты должна уметь колдовать без палочки, если понадобится. — Геллерт, — окликнула его Ева, когда он уже взялся за дверную ручку. Он обернулся. — Спасибо, — сказала она. — За всё. Он не ответил. Только кивнул — коротко, резко — и скрылся в темноте дома. А Ева осталась на крыльце, сжимая в руке палочку, и смотрела на звёзды. Августовские звёзды, яркие и холодные. Где-то там, на севере, стоял замок, который должен был стать её домом. И она вдруг поняла, что не боится. Ни Хогвартса. Ни детей с заплатками на мантиях. Ни будущего. Потому что Гриндевальд выжег из неё страх. Вместе с кровью, слезами и обмороками. И теперь внутри осталась только магия. Золотая. Живая. Готовая сражаться. Она улыбнулась звёздам и пошла спать. Завтра будет новый день. И новые тренировки. И новая боль.

***

Она стояла на перроне вокзала Кингс-Кросс, сжимая в потных ладонях билет, который Гриндевальд бросил ей на колени утром, даже не обернувшись. «Поезд отходит в одиннадцать. Платформа девять и три четверти. Не опоздай». И всё. Ни объяснений, ни провожатых. Только тяжёлый взгляд разноцветных глаз и дверь, захлопнувшаяся за его спиной. Ева думала, что сходит с ума, когда толкала тележку с оборудованием для учебы прямо в кирпичную стену. Но кирпичи оказались обманом. И вот она здесь — среди пара, криков, кошек в клетках и мальчишек с палочками, торчащими из карманов. Красный поезд стоял перед ней огромный, старый, пахнущий углём и приключениями. Ева забралась внутрь, прошла мимо десятка дверей, за которыми слышались голоса, смех, чьи-то споры. И не зашла никуда. Слишком много. Слишком громко. Слишком живо. Она нашла купе в самом конце. Пустое. Идеальное. Ева закрыла за собой дверь, села у окна, поджав ноги под себя, и прижалась лбом к прохладному стеклу. Поезд дёрнулся, плавно, как живой. Перрон поплыл назад. Лондон остался где-то там — серый, военный, чужой. А впереди был север. Леса. Горы. И замок. — Замок, — прошептала она и снова улыбнулась. Нити внутри неё пели. Не тревожно, как с Гриндевальдом. Не надрывно, как в «Волчьем логове». А легко, светло, почти по-детски. Золотые нити танцевали. В купе никто не зашёл. Ехала она одна. Через поля, через реки, через маленькие станции с названиями, которых она никогда не слышала. За окном темнело. Где-то вдалеке мелькнул лес, потом холм, потом ещё один. И вдруг — в темноте, среди дождя и ветра — она увидела его. Огромный. Древний. С башнями, уходящими в небо, с сотнями окон, в которых горел тёплый, живой свет. Замок стоял на скале, окружённый чёрной водой озера, и казался спящим зверем — страшным, но почему-то родным. Поезд замедлился. Ева прижалась лицом к стеклу, забыв дышать. — Это Хогвартс, — сказала она вслух, просто чтобы услышать звук своего голоса в этом волшебстве. Нити внутри взорвались золотым фейерверком. На платформе было холодно, сыро, и кто-то огромный кричал: «Первокурсники — ко мне!». Ева шла вместе с другими детьми, вся мокрая, с растрёпанными волосами, и чувствовала себя так, будто шла по самому краю счастья. Лодки на чёрной воде. Тихое скольжение. И вот уже дверь в замок — огромная, дубовая, с коваными кольцами — распахнулась перед ними. Внутри было тепло. И пахло воском, камнем и столетиями. Ева подняла голову вверх — потолок терялся где-то в темноте, лестницы двигались сами по себе, портреты шептались на стенах. Одна женщина в кружевном чепце махнула ей рукой. Ева машинально махнула в ответ и тут же покраснела. В большом зале, под тысячами парящих свечей, её имя прозвучало эхом. — Ева... — фамилию она просила не называть вслух. Просто Ева. Она подошла к табурету. На ней была чужая мантия — великовата, с заплаткой на локте. Волосы растрепались. Но она шла с высоко поднятой головой, потому что научилась этому в «Волчьем логове» — никогда не показывать страх. Шляпа упала на глаза. Старая, потрёпанная, пахнущая пылью и чужими мыслями. И вдруг — голос. Тихий, хрипловатый, прямо в голове: «Ах, какая интересная девочка... Тёмное прошлое. Светлое сердце. И такие нити... золотые... я таких давно не видела. Кто это? Бедное дитя. Эти люди, они мешают мне.» Ева поспешила затолкнуть армию мертвецов в самый угол сознания. «Так-то лучше. Куда же тебя? Гриффиндор? Ты храбрая. Но нет. Рэйвенкло? Ума тебе не занимать. Но не он. Пуффендуй? Верность — это про тебя, девочка. Но не сейчас. Слишком много боли. Слишком много тайн. Ты хочешь выжить. Ты хочешь силы. Ты хочешь, чтобы тебя боялись — только затем, чтобы никто больше не посмел сделать тебе больно. Значит...» — СЛИЗЕРИН! — крикнула шляпа на весь зал. На секунду стало тихо. Слизеринский стол взорвался аплодисментами — сдержанными, но тёплыми. Ева сняла шляпу, положила на табурет и пошла к зелёному и серебряному. Чужие дети хлопали её по плечу, кто-то подвинулся, кто-то улыбнулся. Она села на пустое место, взяла в руки пустую тарелку и вдруг поняла, что плачет. Тихо. Без звука. Просто слёзы текут по щекам, и она не может их остановить. Рядом сидела девочка с тёмными косичками. — Ты чего? — шёпотом спросила та. — Ничего, — так же шёпотом ответила Ева и вытерла глаза рукавом. — Я просто... впервые за три года... я просто дома. Она не знала, что её ждёт впереди. Не знала, что Гриндевальд будет присылать письма с чёрными печатями. Не знала, что её дар провидицы станет легендой среди слизеринцев. Не знала, что её будут бояться и уважать одновременно. Не знала ничего. Но в этот момент — под тысячами свечей, среди чужих, но почему-то своих, под шум праздничного пира, Ева позволила себе просто быть ребёнком. И когда декан Гриффиндора, профессор Дамблдор, бросил на неё изучающий, хитрый взгляд, Ева почувствовала: её нити переплелись с этим замком навсегда. Она дома. Наконец-то.