А что мертвые говорят?

— Осторожно, девочка. Эта лестница любит менять направление ровно в семь пятнадцать. Если не спрыгнешь на третьем пролёте — унесёт в подземелья к зельеварению. А ты ведь не хочешь к зельеварению на пустой желудок? Ева замерла на полпути, поставив ногу на широкую каменную ступень. Лестница под ней дрогнула, загудела, как живая, и медленно начала поворачиваться, перестраивая пролёты. Ей приходилось слышать про движущиеся лестницы, но ощущать это на себе оказалось совсем иным делом. Голова пошла кругом, и она едва успела спрыгнуть на каменный пол коридора, когда лестница с тяжёлым скрипом ушла в сторону, открывая проход к Большому залу. — Кто здесь? — тихо спросила она, оглядываясь по сторонам. Никого. Только каменные стены, факелы и портрет рыцаря, который притворялся спящим. — Мёртвый, — ответил голос. Дребезжащий, с хрипотцой, как у заядлого любителя сигарет, прокурившего лёгкие ещё при Вильгельме Завоевателе. — Как и все мы. Меня звали Годрик. Не тот Годрик, о котором ты подумала. Я был завхозом. Работал здесь в тринадцатом веке. Умер от чумы в подвале. А дух мой привязался к этим лестницам. Ты меня слышишь, девочка? — Слышу, — прошептала Ева. — Таких, как ты, я не встречал лет триста. Последняя ведьма с острова Мэн тоже слышала нас. Её сожгли. Ты будь осторожнее, ладно? — Постараюсь, — пробормотала Ева и поспешила в Большой зал, чувствуя спиной взгляд портрета, который уже не притворялся спящим. В Большом зале пахло утром — тостами, тыквенным соком и вековой пылью. Ева села за слизеринский стол, стараясь не привлекать внимания. Вокруг шумели дети — старшекурсники обсуждали каникулы, первокурсники, как и она, озирались по сторонам с застывшим на лицах восхищением. Ева опустила глаза в тарелку и сосредоточилась на еде. — Прости, здесь свободно? Ева подняла голову. Перед ней стояла девочка примерно её возраста — кудрявые волосы цвета шоколада падали на плечи, карие глаза с любопытством разглядывали слизеринский стол, а бледную кожу покрывала россыпь веснушек, словно кто-то рассыпал корицу. — Да, — ответила Ева, слегка подвинувшись, хотя скамья была почти пуста. Девочка села, положила перед собой пустую тарелку и лишь после этого посмотрела на Еву внимательно, изучающе. Несколько секунд они молчали, разглядывая друг друга. — Я Амелия, — первой нарушила тишину девочка. — Амелия Дункан. А тебя как зовут? — Ева, — ответила Ева коротко. — Просто Ева. — Просто Ева, — повторила Амелия, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Приятно познакомиться. — У тебя тоже, Амелия. Приятно. — А почему ты не называешь свою фамилию? — Задала невинный вопрос Амелия, пережёвывая тост. — Мне просто не нравится моя фамилия. И ведь Ева не врала. Гордиться немецкой фамилией здесь, в Британии, среди множества маглорожденных, конечно, было бы верхом глупости. Но кроме этой причины, была еще одна. Ева хотела начать новую жизнь, забыть про Рейх. Она любила Германию, любила Родину, но презирала нацизм. Именно поэтому ей стоило молчать о своей фамилии. Такова природа людей - мыслить поверхностно. Услышат фамилию - сделают неверные, преждевременные выводы. — Ладно, не хочешь — не говори, — легко согласилась Амелия, беря тост и намазывая его маслом. — Я вообще болтаю много. Дед говорит, у меня язык без костей. А ты откуда родом? — Издалека, — сказала Ева. — Я много где жила. — Военная сирота? — прямо спросила Амелия, и в её голосе не было ни жалости, ни любопытства — только констатация факта. Ева помолчала. — Можно и так сказать. Амелия кивнула, будто услышала всё, что хотела. Некоторое время они ели молча, и это молчание было удивительно удобным — не неловким, не напряжённым. Просто тишиной между двумя людьми, которым не нужно заполнять паузы словами. — Слушай, — Амелия отставила кружку с тыквенным соком и повернулась к Еве всем корпусом. — Я, может быть, лезу не в своё дело, но на Слизерине это всё равно рано или поздно спросят. Так что лучше сразу. Она сделала паузу, будто собираясь с духом. — Какой у тебя статус крови? Чистокровная, полукровка или из маглорожденных? Я сама полукровка. Мать была чистокровной американкой, отец — чистокровный из очень старой семьи. Но они не были женаты, так что я ношу фамилию матери. Дед по маминой линии меня воспитывает. Старый, вредный, но справедливый. А ты? Ева почувствовала, как внутри сжался знакомый холодок. Вопрос о крови. В «Волчьем логове» он мог стоить жизни. Здесь, в Хогвартсе, он был просто вопросом — но Ева уже знала, что ответ может определить очень многое. — Я не знаю, — сказала она после недолгого молчания. — По крайней мере, мои родители никогда не использовали магию при мне. Мама говорила, что бабушка делала странные вещи, но больше я ничего не знаю. А спросить я не успела да и больше никогда не успею. А потом обо мне узнала одна организация и надо мной взяли опекунство. Она не стала уточнять, что «организация» — это Гриндевальд и его люди. И что проверяли её не столько на магию, сколько на полезность. Было неприятно врать, но Ева тешила себя убеждением в то, что говорит правду, просто не всю. То, что она сейчас сказала, можно интерпретировать по-разному. Ее попытки договориться с совестью прервал очередной вопрос: — То есть ты не знаешь, кто ты? — переспросила Амелия. В её голосе не было насмешки. Только искреннее удивление. — Не знаю, — подтвердила Ева. — А хочешь узнать? Ева задумалась. Хочет ли она знать, кто были её родители? — Не знаю, — повторила она. Амелия пожала плечами и откусила кусок тоста. — Ну и ладно. Главное, что ты есть. А кровь… кровь бывает разная. Моя мать была чистокровной, но всё равно умерла. Так что не в крови дело. Она помолчала и вдруг добавила, глядя прямо на Еву: — Дед говорит, что люди важнее крови. И что Блэки — снобы и выродки, потому что думают иначе. И я с ним согласна. — Блэки? — переспросила Ева. Амелия отвела взгляд и уставилась в свою тарелку. Веснушки на её лице вдруг стали ярче — то ли от света свечей, то ли от смущения. — Это фамилия моего отца, — сказала она тихо. — Ликорис Блэк. Слышала о такой? Старая чистокровная семья. Гордые, богатые, с родословной до Мерлина. Мать была для него… недоразумением. Американкой, полукровкой — нет, чистокровной, но не британской, что для них то же самое. Так что я — тайна, покрытая мраком. Или позор, покрытый кудряшками. Ещё не решила. Она усмехнулась, но улыбка получилась грустной. — Поэтому я Дункан. Фамилия матери. Она умерла, но её семья меня приняла. Дед — ворчун, но он любит меня. А отца я даже не видела ни разу. И не хочу. Ева молчала. Она не знала, что сказать. В её мире отцы не отказывались от детей — они умирали от бомб или пуль. Или их расстреливали на глазах у дочерей. Ситуация Амелии казалась ей странной, почти нереальной — как сказка. — Мне кажется, ты сильная, — сказала она наконец. — Сильнее Блэка. Потому что ты не прячешься. Амелия подняла на неё удивлённый взгляд. Её карие глаза блеснули бликами от свечей. — Спасибо, — тихо сказала она. — Ты первая, кто это сказал. Они снова помолчали. — Слушай, — Амелия первой нарушила тишину. — А ты не боишься этого всего? Ева кинула на нее непонимающий взгляд. — Ну, новый коллектив, новая жизнь, экзамены, магия. — Пояснила девочка. — Нет, — честно сказала Ева. — Я боюсь других вещей. — Каких? Ева посмотрела на свои руки. На тонкие пальцы, сжимающие край мантии. На золотые нити, которые пульсировали под кожей — невидимые для чужих глаз. — Быть одной, — сказала она. — Даже когда вокруг люди. Амелия протянула руку и накрыла её ладонь своей. Пальцы у неё были тёплые, чуть липкие от масла, но это было приятно — простое, живое тепло. — Не будешь, — сказала Амелия. — Обещаю.

***

После завтрака начались занятия. Первым уроком у Слизерина и Когтеврана была защита от темных искусств. Ева вошла в класс одной из первых, села на вторую парту, положила перед собой пергамент и палочку. Она ждала. Дверь открылась, и в класс вошла преклонного возраста дама с живими глазами. Ее черные с проседью волосы были собраны в строгий пучок на затылке. Сама женщина, на первый взгляд, не создавала впечатления человека, занимающегося этим родом деятельности, но при более детальном рассмотрении можно было заметить, что аккуратно сложенная женщина была в хорошей форме. Карие, почти красные глаза, оценивающе рассматривали учеников. — Доброе утро, — сказала она, и ее голос — твердый, строгий — разлился по классу, заставляя самых говорливых замолчать. — Меня зовут профессор Галатея Вилкост. На моем предмете вы будете изучать способы защиты от темной магии, узнаете об опасных тварях и, может, решите связать свою жизнь с этим предметом. Мой способ преподавания: сначала теория, затем практика. Будут зачеты по теории и, соответственно, по практике. Есть ли у вас ко мне вопросы? — Профессор ожидающе оглядела учеников. — Отлично. Сегодня мы поговорим о щитах. Вилкост начала вести лекцию. Ее приглушенный и будто прокуренный голос разливался по классу. Профессор интересно рассказывала, Еве нравилось ее слушать. Нравилось с учетом того, что Геллерт уже научил ее всему необходимому. — Кто покажет нам Протего? — спросила Женщина, обводя класс взглядом. Ева подняла руку. Она не думала — рука поднялась сама, будто её что-то толкнуло. — Да, мисс… — Вилкост выжидающе прищурилась. — Просто Ева. — Прошу вас. — Приглашая, сделала жест рукой профессор. Она вышла на помост, повернулась лицом к классу, подняла палочку. Гриндевальд учил её делать это с закрытыми глазами, под Круциатусом, когда каждая мышца кричала от боли. Здесь, в тихом классе, под мягким светом свечей, это было почти легко. — Протего, — сказала она. Щит вырос перед ней — серебристый, переливающийся, почти живой. Он был плотным, ровным, без единой трещины. Такой мог поставить ученик пятого курса. Или седьмого. В классе стало тихо. Кто-то восхищённо выдохнул. Амелия смотрела на Еву широко раскрытыми глазами. Вилкост подошла ближе. Ее взгляд скользнул по щиту. Ева сглотнула. А вдруг она догадается? Вдруг Ева выдала себя? Какая она дура. Как первокурсница на первом же занятии смогла создать идеальный щит? Но по прошествии нескольких секунд, нескольких часов, как казалось Еве, профессор сдержано улыбнулась, а глаза ее одобрительно сверкнули. — Неплохо, — сказала она сдержано. — Для первокурсницы — хороший результат. Кто вас учил, Ева? — Я… — она запнулась. — Много практиковалась. Самостоятельно. — Самостоятельно, — кивнула она. — Что ж, пять баллов Слизерину. Садитесь. Она села, опустив глаза. Амелия толкнула её локтем и прошептала: «Ты чудо!» — но Ева не ответила. Далее Вилкост направляла других учеников, помогая им создать щит. Получалось у немногих, лишь несколько человек после нескольких неудачных попыток смогли создать что-то похожее. — Нарцисс Браун, неплохо, но постарайтесь двигать палочкой чуть резче. А Вам, Амелия - наоборот, следует мягче чертить руну, а не трясти рукой, как в припадке. — Курировала Вилкост. Эта часть урока была скучной, поэтому Ева принялась рассматривать кабинет. Он был великолепен. Просторный, светлый, но самое главное - вид прямиком на Черное озеро. Кабинет, оборудованный под ЗоТИ, имел разительную от других помещений расстановку. Парты стояли полугругом, а перед ними располагался помост, видимо для дуэлей. В общем, Ева не видела другие классы, но этот уже её любимый. Да и профессор приглянулась девочке. Есть ли у нее дополнительные занятия, факультивы?А может дуэльный клуб? Вдруг Еве захотелось попробовать себя, понять, дали ли плоды их с Гриндевальдом занятия. «Нужно будет расспросить других об этом.» Подумала Ева. За этими мыслями первый урок прошел, и прозвенел колокол, оповещая о конце занятия. Следующей значилась сдвоенная с Гриффиндором пара по трансфигурации. Амелия подхватила Еву за локоть и потащила в сторону кабинета. Кабинет трансфигурации располагал своей уютно атмосферой. В нем обитал запах дерева и пыли. За профессорским столом стоял высокий мужчина с рыжей, слегка вьющейся шевелюрой. На вид ему было лет сорок, но вот взгляд... Глаза лучились дружелюбием и приветливостью, были голубыми и ясными, как бы, располагая к себе. Дети потихоньку занимали места: Слизерин слева, у окна - Гриффиндор справа, ближе к выходу. Амелия и Ева сели за вторую парту первого ряда и достали пергаменты. Сзади устроились Нарцисс Браун и Сигнус Блэк. Прозвенел колокол. Мужчина вышел из-за стола и представился: Добрый день, меня зовут Альбус Дамблдор, я ваш профессор по трансфигурации. На этом предмете вы научитесь изменять физическую оболочку любых предметов, и, я надеюсь, будете относиться к моей дисциплине с интересом. – Мужчина улыбнулся. Альбус Дамблдор. Она слышала это имя. Гриндевальд произносил его редко — и каждый раз с такой смесью горечи и ярости, что Ева боялась переспрашивать. Она знала только одно: когда-то они были друзьями. А теперь — врагами. Или чем-то большим, чем просто врагами. Дамблдор начал лекцию — спокойно, увлекательно, с легкими, почти неуловимыми жестами палочки, которые заставляли воздух искриться. Ева слушала, забыв о голосах мёртвых. Она писала конспект быстрее всех, её палочка выписывала диаграммы в воздухе — не по заданию, а просто потому, что так ей было легче запоминать. Дамблдор дал задание: превратить спичку в иглу. В кабинете закипела работа. Ева слышала недовольное ворчание справой стороны, кажется, мальчик по имени Эрик превратил спичку во что-то кривое и коричневое, а сидевший с ним сосед по парте смеялся. Амелия слева от нее пыхтела и кривилась от досады, то и дело безрезультатно махала палочкой, но спичка оставалась спичкой. У самой же Евы получалось не лучше, чем у остальных, этому Геллерт ее не научил, и Ева была недовольна, потому что, если подумать, трансфигурация была очень полезной. Девочка мысленно поставила в голове пунктик, поговорить об этом с Гриндевальдом. — Не переживайте, у вас неплохо получается, — Говорил Альбус с подбадривающей улыбкой. — С первого раза не получается ни у кого. Попробуйте расслабиться и сконцентрироваться на результате. Еву передёрнуло. У нее выйдет. Она не все, она Ева Кёниг, а ее учитель очень расстроится, когда узнает, что у нее не получается сделать из спички иглу. Девочка пробовала и пробовала, кажется, она уже сделала попыток двадцать, не меньше. Ее бедная спичка побывала резинкой, ниткой и даже растекалась по парте бесформенной бежевой лужей, но иглой так и не стала. Тогда Кёниг решила действовать по-другому. Ведь она должна быть первой во всем, только тогда Он будет ей гордиться. Мир вокруг стал плыть и тускнеть, перед глазами все лучше виднелись нити. У кого-то их было много, они сияли и переливались золотым оттенком, а у кого-то они были тусклыми. У Дамблдора была одна нить, она сияла ярче всех, но вот остальные были погасшими. Ева мысленно нахмурилась, такого Кёниг еще ни разу не видела. Но подумать об этом хорошенько, времени не было. Девочка обернулась к армии. Мертвые находились в стазисе, неком трансе. Выглядело это жутковато. Тысячи бледных людей, с пустыми глазами, висевших ряд за рядом, напугали бы любого. Но для Евы это было привычным делом, она и создала эту армию. Среди душ были и маги, и маглы, сейчас Ева сосредоточилась на последних. Ей нужен был маг, разбирающийся в трансфигурации. Читать воспоминания мертвых было легко, не как у живых людей, здесь не было щитов, Кёниг достаточно было просто подумать о трансфигурации, и любые воспоминания о ней светились в головах у каждого мертвеца. Через две минуты Ева уже вела за руку пожилого мужчину в очках и смешной шляпе. Это мужчина вел трансфигурацию в восемнадцатом веке, умер он не здесь, но его душа была привязана к замку. Девочка построила у себя в голове небольшую комнату, которая состояла из двух кресел и столика между ними. По ее задумке, когда мертвый опускается в кресло, начинается исповедь. Так Ева назвала процесс, во время которого "обрабатывает" мертвого и ставит в ряды бесконечной армии. Мужчина сел. И когда его глаза перестали быть безвольными, девочка задала свой вопрос. Мужчина немного помолчал, а потом ответил: — Чтобы получить результат, нужно понимать природу, – Просипел мужчина – Что конкретно ты хочешь знать? — Как превратить спичку в коробку? — Сверкнув отчаявшимися глазами, сказала девочка. — Ты должна знать из чего сделана спичка и из чего игла. Потом заменить молекулы одного предмета на другой, но делать это поочерёдно, по одной. Сконцентрируйся на структуре, а не на результате, вообрази сам процесс. Девушка вздохнула. Что такое молекулы? Но суть она уловила. Поблагодарив мужчину и вернув его в строй, девочка возвратилась в реальность. Сверившись с часами, девочка поняла, что ее не было пять минут. Ева огляделась: все были заняты своими делами. Никто не заметил. Спичка, лежавшая на парте, уже не казалась врагом номер один, ведь Ева была уверена в своей победе. Кёниг взмахнула палочкой и представила как спичка по кусочку превращается в иглу. Она детально превращала один материал в другой. От усердия Ева даже закрыла глаза. — Ева, ты большая молодец! Отличная игла. Десять баллов Слизерину. — Голос Дамблдора заставил открыть глаза. Ева зарделась. Ей редко доводилось слышать такую открытую похвалу. И, к своему стыду, Кёниг прониклась симпатией к профессору, хотя понимала, что Геллерт был бы явно не доволен этим. Но его здесь не было, значит Ева могла себе позволить наслаждаться похвалой и вниманием. Урок подошел к концу. Амелия, все еще крайне недовольная своими результатами, а вернее, их отсутствием, гневно и резко запихнула пергамент и перо в сумку. Ева положила ей руку на плечо, сочувствуя. Девочки направлялись к выходу и уже переступили порог, но голос со спины сказал: — Мисс Ева, можно вас на минуту? Она подошла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Вы молодец, — сказал он мягко. — Но я чувствую в вас… много боли. Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не только в учёбе, но и в том, о чём вы не говорите вслух… моя дверь всегда открыта. — Он многозначительно на нее смотрел. Только минуту назад эти глаза были тёплыми и открытыми, сейчас же они были серьёзными, в какой-то степени оценивающими. Он будто призывал Еву к каким-то действиям. — Спасибо, профессор, — прошептала Ева, сглатывая ком в горле.

***

Остальные уроки тоже прошли хорошо. На Чарах профессор Флитвик, маленький и восторженный, хлопал в ладоши, когда «Левиоса» Евы поднимала перо выше всех. «Хорошо, очень хорошо.» — причитал он, забираясь на стопку книг, чтобы лучше видеть. На зельях профессор Слизнорт только распинался о важности его предмета, ставя в пример своего любимого ученика Тома Реддла, который по совместительству был их старостой. В общем ничего полезного Ева с урока не почерпнула, а Слизнорт автоматически попал в "черный список". В Большом зале, за ужином, Амелия спросила: — Ты вундеркинд, что ли? — спросила она восхищённо. — Нет, — ответила Ева. — Просто меня хорошо учили. — Кто? — спросила Амелия. Ева промолчала. Амелия не стала настаивать — только пододвинула к Еве тарелку с печеньем. — Ладно, — сказала она. — Тогда просто будь умной за нас двоих. А я буду… красивой. — Ты уже, — не подумав, сказала Ева. Амелия покраснела. Её веснушки стали почти незаметны на розовых щеках. — На, попробуй печенье. — буркнула она, но улыбнулась.

***

После ужина они гуляли по замку. Ева показывала Амелии то, что узнала от мёртвых: Выручай-комнату, лестницу, которая резко наклоняется на седьмой ступеньке, и тайный проход за картиной. — Откуда ты это всё знаешь? — выдохнула Амелия, когда они выбрались из очередного потайного коридора. — Слышу, — ответила Ева. И, видя недоумение на лице подруги, добавила: — Стены говорят. Не все их слышат. А я слышу. Амелия посмотрела на неё. Долго. Потом кивнула. — Дед говорит, что у каждого свой дар. И что не надо задавать лишних вопросов, если человек сам не хочет рассказывать. — Мудрый у тебя дед, — сказала Ева. — Умный, — согласилась Амелия. — Старый, вредный, но умный. Они остановились у большого окна с видом на Чёрное озеро. Вода внизу была тёмной и спокойной, как сон. Где-то вдалеке, на другом берегу, темнел Запретный лес. — Ева, — тихо сказала Амелия. — Я рада, что мы встретились. — Я тоже, — ответила Ева. И впервые за долгое время она почувствовала, что у неё есть не только союзники и учителя. У неё есть друг. Настоящий.

***

А ночью, лёжа в кровати под зелёным балдахином, Ева снова слушала мёртвых. Они шептали о тайнах, о заклинаниях, о людях, которые жили здесь столетия назад. Один из них — старый маг, умерший от драконьей оспы в 1824 году — вдруг сказал: — Тот профессор, Дамблдор… он добрый. Но осторожнее с ним, девочка. Он носит маску. Не злую — просто… он прячет боль. Как и ты. — Я знаю, — мысленно ответила Ева. Она не стала говорить, что видела будущее Дамблдора. Что знала — он переживёт войну. Что он будет жить долго, и умрёт стариком, и его смерть будет не случайной, а выбранной. Но это — не сейчас. Сейчас она просто лежала в темноте и слушала, как стены Хогвартса шепчут ей свои секреты. Где-то в соседней кровати тихо сопела Амелия. Где-то далеко, в оккупированной Европе, Гриндевальд смотрел на карту и грезил мачтами о захвате мира. А где-то в учительской башне профессор Дамблдор сидел у камина и смотрел на пламя, вспоминая человека с разноцветными глазами. Первый учебный день закончился. Впереди было семь лет. Семь лет магии, дружбы, тайн и голосов в голове. Скорей бы каникулы, ей натерпелось рассказать Геллерту обо всем, что с ней произошло. О ее успехах, о том, что она научилась использовать во благо голоса в голове, о том, что у нее есть подруга. Никто не смеялся над ее акцентом, никто не тыкал в нее пальцем из-за цвета волос. Замок ее принял. Геллерт будет гордиться.

***

Альбус Дамблдор.

Ева Кёниг. Немка, жертва войны. Девочка с седыми волосами. Как только Альбус увидел ее, сердце сжалось в сочувствии и жалости к девочке. Мужчина подозревал, что Ева будет замкнутой, ей будет трудно освоиться в совершенно новом для нее мире. Но он ошибся. Перед ним была не жертва, перед ним была наблюдательница. Никакой грусти и скованности—напротив. В глазах Евы была наглость и уверенность. Кёниг быстро нашла себе подругу - Амелию Дункан. Так что Альбус больше не беспокоился за девочку, ей не нужна помощь, она сильная. Но после урока с ее курсом, Дамблдор открыл еще кое-что об этой девице. Теперь он поставил в голове пунктик. За ней надо приглядывать. Оказавшись с ней в одном помещении, мужчина почувствовал давящую атмосферу. Такое бывает только у магов с большим магическим потенциалом. Альбус не обратил бы на это должного внимания, если бы не одна странность. Ее магия не обволакивала, она удушала. Холодными пальцами сжимала кожу, забиралась в лёгкие, заставляя покрыться кожу мурашками. Она напоминала о смерти. Но на этом странности не закончились. Осязание этой потусторонней силы стало сильнее, когда девочка прекратила совершать попытки превратить эту дрянную спичку в иголку. Тогда Альбус наблюдал за ней неотрывно. Девочка вела себя крайне странно. Ее глаза сделались безжизненными и пугающими. Из них ушла воля, как под Империусом. Ева не шевелилась уже 5 минут, тогда Альбус решил действовать и даже направился в ее сторону, как вдруг она моргнула, оглянулась по сторонам, видимо, проверяя, видел ли кто-нибудь ее отрешённость, взяла палочку и... Трансфигурировала спичку! Вот так просто. Сидела себе пять минут, пялилась в стену, а потом вдруг, о чудо! И вот перед ней игла. Трансфигурация не была чем-то невероятным, но так быстро справляются единицы. Даже так он не удивился бы, но Ева слишком нестандартно себя вела. Альбусу стало немного тревожно. Ему хотелось знать, что скрывает Ева. Несмотря на негативную ауру ее магии, девочка вызывала симпатию. И тогда Дамблдор решил, что пока будет присматривать за ней, но если узнает о ней что-то еще более необычное, чем уже увидел, станет для Евы наставником. Вместе они точно со всем разберутся, да и на чистоту, Альбусу было невероятно интересно понять природу ее магии.