Фальшивый парень для свадьбы бывшего

Минхо спал не провалом в беспамятство, а той странной, тягучей полудремотой, когда сознание ещё не проснулось, а тело уже чувствует всё — запахи, звуки, присутствие другого. Из коридора тянуло альфой: свежестью, деревом, чем-то глубоким и тёплым. Минхо втянул носом воздух, не открывая глаз, и внутри, где-то в самой глубине, что-то довольно замурлыкало. Омежья сущность, которую он так долго глушил таблетками, просыпалась и тянулась к этому запаху, как цветок к солнцу. В дверь тихо постучали. — Минхо, — голос Чана был сонным, но бодрым. — Мне надо тебя пометить. Минхо не пошевелился. Во рту пересохло, в голове было странно — как после соджу. «Шесть утра, — подумал он. — Ты с ума сошёл». Запах альфы стал ближе. Чан, видимо, вошёл. — Вставай, — сказал он уже из комнаты. Минхо хотел послать его куда подальше, хотел сказать, что это не время для маркировки, хотел зарыться головой в подушку и сделать вид, что его нет. Но тело уже слушалось не его. Оно тянулось к альфе. Само. — Делай, — прошептал Минхо, даже не поднимая век. — Но вставать не буду. Я ещё сплю. Чан замер на секунду. Потом подошёл ближе — осторожно, стараясь не шуметь. Сел на край кровати. — Руку дай, — тихо сказал он. Минхо вытянул руку, не глядя. Чан взял его запястье, поднёс к губам, провёл языком по тонкой коже. Минхо вздрогнул, но не отдёрнул. Внутри разливалось тепло — тягучее, сонное, почти приятное. — Другую, — попросил Чан. Минхо послушно протянул вторую руку. Не открывая глаз. Не сопротивляясь. В голове было странно — всё происходило будто не с ним. Будто он смотрел на себя со стороны. Или видел сон. Слишком реальный, слишком тёплый, слишком правильный. Омежья сущность внутри довольно потягивалась, как сытый кот. Ей нравилось. Ей было хорошо. Она наконец получала то, чего её лишали долгое время. Чан провёл языком по локтевому сгибу — медленно, осторожно. Потом — по шее, придерживая волосы, чтобы не мешали. Минхо выдохнул, и из горла вырвался тихий, сдавленный звук — он не успел его подавить. — Всё? — спросил он, всё ещё не открывая глаз. — Нет, — ответил Чан. — Ещё ключицы. Минхо дёрнул плечом, сдвигая ворот футболки. Сам. Даже не думая. Тело действовало за него. Чан наклонился и провёл губами по ключицам, оставляя влажные, пахнущие следы. Минхо не шевелился. Лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как тепло разливается от шеи к груди, к животу, к самому низу. Всё происходило будто в полусне — не нужно было контролировать, не нужно было бояться, не нужно было ничего решать. Просто лежать и чувствовать. — Готово, — сказал Чан, отстраняясь. Минхо открыл глаза. Не сразу. Сначала просто вдохнул — глубже, чем следовало. Потом повернул голову. Чан сидел на краю кровати и смотрел на него. — А теперь всё? — голос Минхо прозвучал хрипло, сонно. — Всё, — кивнул Чан. — Спи. Минхо кивнул. Закрыл глаза, свернулся калачиком на боку и провалился обратно в сон — туда, где запах альфы обволакивал его, как одеяло, забивался в лёгкие, в кожу, в каждый сантиметр пространства, а омежья сущность довольно мурлыкала, сворачиваясь клубком в самой глубине.

***

Прошло несколько дней. Минхо перестал напрягаться от каждого звука в чужой квартире. Дни складывались в ритм, который пугал своей естественностью. Чан уезжал на тренировку рано утром. У младшего начинался его собственный, отмеренный быт: поесть, приготовить еду, убить час перед сериалом, иногда вспомнить про зал. Никакого ожидания. Только знание: альфа вернётся к вечеру. Такое же будничное, как утренний кофе. Альфа возвращался уставшим, пахнущим железом и потом. Минхо молча ставил перед ним тарелку с ужином. Чан ел, мыл посуду. Они садились на диван — близко, почти вплотную. Смотрели телевизор или просто молчали. Наступало время маркировки. Старший подходил сзади, обнимал за талию, прижимался носом к шее. Минхо запрокидывал голову, закрывал глаза. Чан водил губами по шее, ключицам, запястьям — медленно, уверенно, будто делал это всю жизнь. Минхо вздыхал, иногда тихо постанывал, но уже не стеснялся. Это стало их ритуалом. Их временем. Потом Чан уходил в спальню, Минхо — в гостевую. Но каждую ночь кто-то из них не закрывал дверь до конца. В один день Чан ошарашил Минхо новостью: — Мне нужно уехать на сборы, — сказал он за ужином. — На несколько дней. Минхо замер с ложкой в руке. — На сколько? — Три дня. Может, четыре. — Вау. — Минхо отложил ложку, откинулся на спинку стула и посмотрел на Чана так, будто тот только что сообщил, что отменяет Новый год. Внутри всё оборвалось. Он только начал привыкать. Только начал верить, что этот альфа… что они… что этот ритуал не закончится завтра. А теперь Чан уезжает. Просто так. Будто ничего не было. Будто их вечера на диване, его запах на коже Минхо, его руки. Он откинул эту мысль. — То есть у нас неделя до свадьбы моего бывшего, я всё ещё недостаточно пахну тобой, а ты… уезжаешь? На сборы? Прекрасно. Просто замечательно. — Я не могу их пропустить. — Конечно, не можешь, — Минхо фыркнул, дёрнул плечом. — Твоя карьера важнее. Понимаю. Уважаю. — Он взял ложку, положил обратно. Взял снова. Не ел. Просто водил по тарелке, глядя в одну точку. — Значит, так. Я возвращаюсь к себе. Чан поднял голову. — Зачем? — А зачем мне здесь быть? — Минхо почувствовал, как внутри закипает знакомая, привычная злость. Проще злиться, чем признать, что он испугался. Проще нападать, чем сказать «не уезжай». — Ты уезжаешь. Метить меня некому. Смысл мне торчать в твоей квартире? Смотреть твой телевизор? Таскать твои футболки, как… Он запнулся. Покраснел. Зло. — Как кто? — спросил Чан. — Забей. — Нет уж, давай. Минхо швырнул ложку в тарелку. Тарелка звякнула. — Как верная омежка, которая ждёт своего альфу из командировки! — выпалил он. — Доволен? Я не буду этим заниматься. Я не буду сидеть здесь и тосковать, пока ты там будешь… — он дёрнул рукой, не договорив. Чан сжал челюсть, но в голосе не было злости — только глухое раздражение. — Я буду тренироваться. Я не в бар еду. — О, прости, конечно, — огрызнулся Минхо. — Тренироваться. А я тут должен расцвести от одиночества и наполниться твоим запахом по фотографии? — Я просто предложил остаться, чтобы тебе не пришлось переезжать туда-сюда, — Чан повысил голос. — Но если тебе в кайф таскать вещи… — Я не хочу оставаться, — Минхо встал, отодвинув стул так, что ножки скрипнули по полу. — Я не буду сидеть в клетке и ждать, когда хозяин вернётся. — Никто не говорит о клетке! — Чан встал напротив. — Что за чушь ты несёшь? Ты придумываешь проблемы! Я уезжаю на три дня, Минхо! — А мне плевать! — А мне не плевать! — Чан повысил голос. — Прекрати психовать! Минхо замер. Открыл рот. Закрыл. Внутри всё кричало: «Он уезжает. Он тебя бросает. Ты снова один». Но вслух он сказал только: — Иди нахуй. Чан дёрнулся, но промолчал. Только сжал челюсть. Минхо развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью спальни. Альфа остался стоять посреди кухни. Провёл рукой по лицу. Внутри всё кипело — от злости, от непонимания, от того, что Минхо снова устроил сцену вместо того, чтобы просто сказать, что его бесит. — Твою мать, — прошептал он. Постоял секунду. Потом выдохнул и пошёл за ним. Подошёл к двери спальни. Не стал стучать — просто толкнул. Дверь не поддалась. Заперта. — Открывай, — сказал он жёстко. Тишина. — Минхо. Открывай, не заставляй меня выламывать дверь. Дверь открылась. Минхо стоял на пороге, злой, растрёпанный, сжимая кулаки. Но в глазах — не только злость. Там было что-то ещё. — Чего тебе? Чан вошёл, не спрашивая разрешения. Остановился напротив. — Ты чего устроил? — спросил он, глядя в упор. — Я сказал, что уезжаю на три дня. Не на год. Не навсегда. На три дня. А ты ведёшь себя так, будто я тебя бросаю. Минхо дёрнул плечом, но промолчал. — Я не хочу ссориться перед отъездом, — продолжил Чан. Голос стал тише, но не мягче. — Оставайся, если хочешь. Не хочешь — уезжай. Но не надо придумывать, что я пытаюсь тебя контролировать. Я просто… — он запнулся. — Я считаю, нет смысла ездить туда-сюда. Учитывая, что я приеду в среду, а времени будет мало. Минхо смотрел на него долгую секунду. Потом медленно сел на край кровати. — Ты уверен, что приедешь в среду? — спросил он. — Не задержишься? — После твоей истерики? Уверен. — Это не была истерика. Мою истерику ты ещё не видел. — Сочувствую, Джисону. — Себе, блять, посочувствуй! Чан улыбнулся уголком губ. Не широко, не тепло — просто уголком, с облегчением, что Минхо наконец перестал кидаться и хотя бы сел. — Оставайся, — сказал он, уже не спрашивая. — Не для маркировки. Просто… оставайся. Мне будет спокойнее знать, что ты здесь. Минхо отвернулся, но не ушёл. — Окей, — буркнул он. Чан кивнул. — Тогда до среды. Он вышел, оставив Минхо одного в спальне. Три дня без Чана Минхо проснулся от того, что в квартире было тихо. Слишком тихо. Ни звука душа, ни шагов в коридоре, ни голоса Чана. Он сел на кровати, посмотрел на закрытую дверь и поймал себя на мысли, что ждёт — сейчас Чан войдёт, сядет на край, скажет «вставай». Это стало привычкой. Ритуалом. Минхо ненавидел себя за то, что ждёт. За то, что его тело уже настроилось на чужой ритм. — Идиот, — сказал он сам себе. Встал. Прошёл на кухню босиком, в одних трусах и футболке. Сварил кофе. На одного. Сел за стол — напротив пустой стул. Поел, не заметив вкуса. В голове крутилась мысль: выбрали снова не его. Он словно сравнивал — не специально, не осознанно, но мозг сам подкидывал параллели. Джисон тогда выбрал другого — мягкого, уютного, пахнущего пирогами. А Чан… Чан просто уехал. Даже не попрощался как следует. Выбрал сборы. Выбрал карьеру. Выбрал не его. Минхо знал, что Чан уехал по работе. Он понимал это разумом. Сборы — не побег, у него были обязательства, контракты, спонсоры. Всё правильно. Всё логично. Но внутри — там, где жила омежья сущность и давние страхи — логика не работала. Потому что результат ощущался одинаково: его снова не выбрали. Он сидел в пустой квартире, сжимал чужую подушку и ждал. Ждал, когда кто-то вернётся. Или когда перестанет ждать. Он хотел написать Чану. Достал телефон, посмотрел на диалог — ни одного нового сообщения от альфы. Набрал «как ты?», стёр. Набрал «когда вернёшься?», стёр. Выключил экран и убрал телефон. Он не будет писать первым. Он не будет ждать. Он вообще ничего не будет. Но ждал. И ненавидел себя за это. Весь день он ходил по квартире, как зверь в клетке. Пытался смотреть телевизор — бесило. Пытался читать — не вникал. Пытался заняться поиском работы — не мог собраться с мыслями. К вечеру понял, что уже множество раз посмотрел на телефон. Ни одного сообщения. А затем, по инерции, он зашёл в спальню Чана, лёг на его кровать и уткнулся лицом в подушку, впитывая остатки его запаха. — Ты не скучаешь, — сказал он себе в подушку. — Ты просто привык. Это не одно и то же. Омега внутри не слушалась. Она выла. Ночью он почти не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как в голове гудит. Омега просто не замолкала. Требовала. Злилась. Билась где-то под рёбрами, напоминая, что альфы нет рядом. Что пусто. Что неправильно. — Заткнись, — прошептал он в подушку. К четырём утра Минхо сдался. Встал, долго стоял перед шкафом, перебирая вещи — то, что привёз с собой, и то, что стащил у Чана. Взял свою старую толстовку, ту, в которой ходил на тренировки до травмы. Надел. Она не пахла Чаном. Пахла им самим — тем, кем он был раньше. Бойцом. Тем, кто не зависел от чужих запахов. Он поехал в свой старый зал — тот самый, где начинал. Где бил груши до крови. Где его называли «бешеным омегой» и боялись. Тренер на ресепшене узнал его. Кивнул, не задавая лишних вопросов. Минхо прошёл в зал. Всё те же стены, тот же запах пота и железа, те же лица, только чуть старше. Его место у дальней груши было свободно. Будто его ждали. Он бил. Крепко. Зло. Каждый удар — в никуда. В прошлое. В Джисона. В себя. В Чана, который не написал. Особенно — в Чана. Костяшки покраснели, потом побелели, потом пошла кровь. Он не заметил. Он отжимался, пока руки не отнялись. Качал пресс, пока мышцы не заныли. Выложился до полусмерти, до мутных глаз и ватных ног. Когда вернулся в квартиру Чана, легче не стало. Запах альфы выветрился почти полностью. Пустота давила. Минхо стянул свою старую толстовку и натянул чанову худи — ту, которую приватизировал с первого дня. Запах был слабым, но он был. — Идиот, — сказал он себе в пустоту. Но худи не снял. Вечером телефон разразился вибрацией. Сынмин написал: «Как ты?» Минхо ответил: «Нормально» и выключил телефон, швырнув его на кровать. Ночью он снова не спал. Лежал на кровати Чана, сжимая подушку. Омега внутри затихла — не от облегчения, от отчаяния. Она устала требовать то, что не получала. На третий день Минхо проснулся злым. Сильнее, чем в прошлые дни. Тишина в квартире бесила. Собственное отражение в зеркале бесило — он выглядел как человек, который неделю не спал. Кофе, сваренный на одного, бесил. Пустой стул напротив бесил. Даже чайная ложка, которая упала на пол, вызвала приступ желания разнести кухню. — Отличное начало дня, — сказал он пустоте. — Просто великолепное. Он не хотел никого видеть. И при этом сам не мог не нарываться. Телефон пиликнул. Сынмин написал: «Ты точно нормально?» Минхо бросил: «Нормально. Отъебись». Через минуту удалил сообщение. Но Сынмин уже увидел. Не ответил. Минхо это бесило тоже. Он метался по квартире, как зверь в клетке, и не находил себе места. Омега внутри выла, требуя альфу. Минхо требовал, чтобы она заткнулась. Никто никого не слушал. К вечеру он сдался. Схватил телефон, открыл чат с Сынмином. Написал сам: «Встретимся в баре в восемь. Я не в норме». Он не хотел идти. Не хотел видеть людей. Не хотел делать вид, что всё в порядке. Но надо было выйти из квартиры. Надо было напомнить себе, что мир не рухнул. Даже если внутри всё шло к тому. Сынмин уже сидел за столиком в углу, когда Минхо вошёл. В руке — бокал с чем-то прозрачным. — Ты выглядишь… — начал Сынмин вместо приветствия. — Как говно, — ответил Минхо, плюхаясь напротив. — Знаю. — Я не об этом. Твоя одежда… очень не в твоём стиле. — Шмотки Чана, — Минхо поправил рубашку и махнул рукой официанту. — Двойной виски. Даже не глядя в меню. Сынмин озадаченно окинул его взглядом. — Может, не стоит так торопиться с выпивкой? — Стоит. Друг вздохнул, но заказал бутылку для их стола. В зале было шумно. Справа от них отмечали день рождения — компания молодых омег, ярких, смеющихся, с воздушными шарами и коронками. Минхо не обращал на них внимания, пытаясь заглушить алкоголем все чувства. Пока Сынмин не дёрнул его за рукав. — Смотри, — сказал он. — Это же Феликс. Минхо поднял голову. Феликс сидел за столом в окружении друзей. Улыбался, что-то рассказывал, жестикулировал. Именинник — молодой парень с яркими волосами — сиял, принимая поздравления. — Он что, на дне рождения? — опешил Минхо. — Он же должен быть на сборах. — Видимо, не поехал, — тут же ответил Сынмин. — Или уже вернулся. Минхо смотрел на компанию. Всё выглядело беззаботно, по-праздничному. И вдруг — как удар под дых — до него дошло. Сборов нет. Чан не на сборах. Он соврал. Мысль ударила резко, отрезвляюще — будто в лицо плеснули ледяной водой. Чан сказал, что уезжает на сборы. Но Феликс здесь. А должен был быть там. С ним. Значит, нет никаких сборов. Тогда куда? Зачем? Почему не сказал правду? Минхо почувствовал, как внутри всё рушится. Не громко — тихо, как карточный домик. — Пойду поздравлю, — сказал он, вставая. — Феликса давно не видел. — Минхо… — начал Сынмин, но омега уже решительно шагал к столику. Феликс, увидев его, расплылся в улыбке, подняв бокал. — Минхо-хён! Ты здесь? Как круто. Присоединяйся! Эй, Сокмин, помнишь, я тебе говорил… — Почему ты тут? — перебил Минхо, не глядя на именинника. — Ты же должен быть на сборах. — На каких сборах? — Феликс удивлённо поднял брови. — Их отменили ещё неделю назад. Ты чего? — Отменили? Минхо повторил это слово, будто пробуя на вкус. Отменили. Не перенесли. Не задержали. Отменили. Значит, Чан… — А Чан? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он с тобой? — Не, — Феликс покачал головой. — Мы не виделись дня три, он не приходил в зал. У него гон, походу. Думаю, поехал к кому-то, чтобы с этим справиться. Минхо замер. Гон. У Чана гон. И он не сказал. Не попросил помощи. Просто уехал. К кому? — Минхо-хён? — Феликс заглянул ему в лицо. — Ты в порядке? — Да, — ответил Минхо. — Всё нормально. Он взял со стола чей-то бокал, поднял. — Поздравляю. С днём рождения. Выпил залпом. Поставил бокал и, не прощаясь, развернулся и пошёл к выходу. — Минхо! — крикнул Сынмин. Минхо не обернулся. Он шёл к выходу, и в голове уже созревало решение. Нахуй этого ублюдка. Нахуй его молчание. Нахуй его гон. Но сначала он найдёт его. Где бы он ни был. С кем бы ни был. И вытрясет ответы. P.S. Интуиция — странная штука. Меня, например, всегда трясёт накануне чего-то плохого. Ещё ничего не случилось, а внутри уже сидит тревога и ждёт. А у вас как с ней?