Фальшивый парень для свадьбы бывшего

Это было неправильно. Всё, что происходило сейчас, было неправильно. Минхо должен был оттолкнуть Чана, ударить, заставить остановиться. Но вместо этого его пальцы вцепились в плечи альфы, не разжимаясь. Вместо этого он отвечал на поцелуй — зло, жадно, отчаянно. Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, как его тело предательски льнуло к Чану, как внутри всё переворачивалось от его запаха, от его рук, от того, как он целовал — не спрашивая, не жалея, не оставляя выбора. Выбора не было. И это было самым страшным. Потому что если выбора нет, то нечего и решать. Нечего бояться. Нечего стыдиться. Можно просто… быть. Просто чувствовать. Просто позволить этому случиться. Минхо зажмурился, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, давно подавляемое. Желание. Не просто физическое — нет. Желание отдаться. Перестать сопротивляться. Позволить альфе взять то, что он требовал. Он ненавидел это желание. Ненавидел себя за него. Но не мог остановиться. И не хотел. Когда Чан отстранился, Минхо открыл глаза. Они были тёмными, расширенными, сбитыми с толку. Он смотрел на Чана и не узнавал его — и в то же время видел в нём то, чего раньше не замечал. Альфу. Настоящего. Того, кто мог взять. Того, кто не спрашивал. Того, кто был его. — Ненавижу тебя, — прошептал Минхо. Чан не ответил. Только посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. И снова поцеловал. На этот раз Минхо не сопротивлялся. Даже не пытался. Руки блуждали по телу альфы, жадно исследуя каждый сантиметр, каждый мускул, каждый шрам. Чан целовал жёстко, требовательно, не оставляя пространства для сомнений. Его пальцы сжали талию, притянули ближе, и Минхо подался вперёд сам — не понимая, когда перестал бороться и начал хотеть. Когда его собственная воля треснула, уступая место чему-то тёмному, давно подавляемому, от чего внутри разгорался пожар, который нельзя было потушить. Младший не понимал, как и почему сам уже вовсю пытался стянуть с Чана одежду, а альфа не просто позволял, а помогал — руки двигались синхронно, срывая друг с друга футболки, путаясь в ткани, не замечая ничего вокруг. Только жар. Только близость. Только это сумасшедшее, нестерпимое желание. Альфа рыкнул, замерев на секунду, чувствуя, как клыки Минхо прокусили его губу в этом отчаянном, злом поцелуе. А потом ответил — жёстко, глубоко, полностью беря контроль на себя. И его пальцы уверенно расстегнули джинсы Минхо и резко стянули их вниз вместе с бельём. Омега невольно вздрогнул, когда холодный воздух коснулся обнажённой кожи, но не отстранился. Не смог. Не хотел. Он сам прижался к Чану ближе, вжимаясь бёдрами в его бёдра, чувствуя, как альфа твёрд и возбужден даже через ткань его собственных шорт. В голове не было мыслей — только ощущения. Только его запах. Только его руки, которые скользили по голой пояснице, сжимали талию, тянули его на себя, требуя большего. — Чан… — выдохнул Минхо, теряясь в этом безумии. Чан не ответил. Только рыкнул — низко, довольно, собственнически. А затем отстранился от поцелуя всего на пару сантиметров, чтобы посмотреть вниз. Минхо был полностью возбуждён — член стоял твёрдо, головка блестела от влаги. Чан обхватил его горячей ладонью, медленно провёл вверх, чувствуя, как тот пульсирует в его пальцах. — Смотри, как ты реагируешь на меня… — тихо, хрипло выдохнул Чан, почти касаясь губами губ Минхо. — Даже если говоришь, что ненавидишь. Минхо закусил губу, чтобы сдержать стон, но тело предало его: бёдра сами качнулись вперёд, ища большего трения. Он ненавидел эту слабость, ненавидел, как сильно ему было нужно прикосновение именно этого альфы. Чан опустился на колени медленно, не отрывая взгляда от лица Минхо. Он провёл языком по всей длине, от основания до кончика, смакуя вкус и запах возбужденного омеги. Минхо тихо охнул, пальцы запутались в волосах Чана. Когда горячие губы обхватили его целиком и начали медленно двигаться, Минхо запрокинул голову и тяжело задышал. Чан не торопился. Он ласкал его — языком обводил головку, слегка втягивал щёки, одной рукой ритмично двигал у основания, а второй гладил внутреннюю сторону бёдер, постепенно поднимаясь выше. Пальцы Чана нашли вход, уже влажный и горячий от естественной смазки омеги, и начали осторожно, но настойчиво поглаживать чувствительное место, постепенно проникая внутрь. Минхо задрожал всем телом. Ощущения были слишком сильными — жаркий рот, умелые пальцы, которые точно знали, где надавить, чтобы внутри всё вспыхивало яркими искрами. Он чувствовал, как внутри него что-то тает, как сопротивление превращается в жидкое, тягучее желание отдаться полностью. — Чан… — вырвалось у него почти жалобно. Чан поднялся, прижимая Минхо к себе. Их тела соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже. Чан быстро стянул с себя оставшуюся одежду, и Минхо невольно обхватил его член ладонью. Он был тяжёлым, горячим, пульсирующим. Минхо начал двигать рукой, сначала неуверенно, потом всё смелее, чувствуя, как Чан тяжело дышит ему в шею. Они двигались вместе — медленно, но всё нарастающим темпом. Чан продолжал работать пальцами внутри Минхо, точно попадая в самую чувствительную точку с каждым движением. Минхо дрожал, тихо постанывая в губы альфы, быстрее двигая рукой на его члене. Их тела блестели от пота, дыхание смешалось, поцелуи стали мокрыми, жадными, почти болезненными. — Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев… — прошептал Чан низким, бархатным голосом, кусая мочку его уха. — Ты так сильно меня хочешь, Минхо. Может стоит это признать? Эти слова стали последней каплей. Минхо выгнулся, впиваясь ногтями в спину Чана, и кончил с длинным, дрожащим стоном — горячо, сильно, заливая их обоих. Чан последовал за ним почти сразу, глухо зарычав и прижимая Минхо к себе так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. Несколько долгих секунд они просто прижимались к друг другу, тяжело дыша и прижавшись лбами. Тела всё ещё мелко дрожали от отголосков удовольствия. Чан провёл ладонью по мокрому животу Минхо, собирая следы их желания, смешивая их сперму вместе. — Вот так… — тихо, почти нежно проговорил Чан, глядя ему прямо в глаза. — Ты мой. Даже если пока не готов это принять. Минхо кивнул и закрыл глаза, чувствуя, как внутри снова поднимается тёмная, сладкая волна — смесь стыда, желания и странного, пугающего облегчения. Выбора действительно не было. И в этот момент это казалось почти… правильным. Чан подхватил его на руки, легко, будто ничего не весил, и понёс к дивану. Минхо не сопротивлялся. Не пытался вырваться. Его голова лежала на плече альфы, глаза закрыты, дыхание сбито. Он словно плыл — в этом запахе, в этом жаре, в этом безумии, которое само накрыло их обоих. Он не понимал, где кончается его воля и начинается подчинение альфе. Да и не хотел понимать. Чан аккуратно опустил его на диван, навис сверху. Их тела соприкоснулись — горячие, влажные, почти неразличимые. Минхо чувствовал, как альфа тяжело дышит, как его руки дрожат от напряжения. И сам дрожал — не от страха, от предвкушения. Пальцы Чана скользнули вниз, приподняли бедро, и Минхо уже ощутил давление головки члена — почти входа. Ещё секунда. И они оба переступят черту, из которой нет возврата. Но в самый последний момент воздух разорвал резкий, настойчивый звонок телефона Минхо. Минхо дёрнулся, как от удара. Глаза распахнулись. Реальность ворвалась внутрь ледяной волной — что они делают? Где они? Зачем? Чан замер на мгновение, и в его глазах промелькнуло что-то жуткое — смесь гона, ярости и отчаяния. Он зарычал — низко, протяжно, с такой звериной злостью, что у Минхо внутри всё оборвалось. Челюсть Чана сжалась, желваки заходили ходуном. Казалось, ещё секунда — и он сорвётся окончательно. А потом он резко, грубо оттолкнул Минхо от себя. Не нежно, не с сожалением — жёстко, наотмашь, так что младший едва не упал с дивана. Альфа тяжело дышал, его тело дрожало от напряжения, гон требовал продолжения, кричал в крови, застилал глаза красной пеленой. Но Чан сдерживался. На какой-то нечеловеческой, необъяснимой воле он заставлял себя не смотреть на Минхо, не вдыхать его запах, не прикоснуться снова. Его кулаки сжались до хруста в суставах, но он не двинулся с места. Только отвернулся, сгорбился, будто его ударили. — Уходи, — голос сорвался на хрип. — Уходи, пока мы не… пока я не… — Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле, перекрытые рыком, который рвался наружу. — Пожалуйста. Уходи. Минхо вздрогнул, но не двинулся с места. Омега внутри выла, не понимая, почему её отвергают. Почему альфа, который только что был готов взять её, теперь отталкивает. Что он сделал не так? Чем провинился? Он хотел ему подчиниться, отдаться, быть его. А он… он гонит его прочь. Словно он чужой. Словно он недостаточно хорош. — Уходи! — уже почти рык. — Быстро. Телефон продолжал звонить. Минхо не думал. Схватил джинсы, натянул кое-как — даже не застегнул. Футболку накинул на ходу, кажется что она была Чана, но ему было плевать. Не глядя на альфу, вылетел из комнаты, едва не споткнувшись о порог. Кубарем скатился по лестнице, хватаясь за перила, на ходу натягивая куртку. Выскочил на улицу — и сразу к дороге. Не помнил, как поймал такси. Просто поднял руку, и первая же машина остановилась. Рухнул на заднее сиденье, выпалил адрес Сынмина, и только тогда позволил себе заплакать. Запах Чана всё ещё был на коже. Губы горели. Тело помнило его руки. Минхо вжался в сиденье, сжал кулаки, зажмурился. По щекам потекли слёзы — злые, горькие, беззвучные. Он не вытирал их. Не пытался остановиться. Он выполнил приказ. Услышал «уходи» — и ушёл. Не размышляя, не споря, не пытаясь остаться. Просто подчинился, как и положено омеге перед голосом альфы. И сейчас, в темноте такси, он ненавидел себя за это подчинение. Ненавидел Чан-на за то, что тот сделал правильно. За то, что остановился, когда сам уже не мог. За то, что вышвырнул его, чтобы не переступить черту. И ненавидел себя за то, что хотел эту черту переступить. Что был готов отдаться альфе, который ещё утром был просто фальшивым парнем на одну свадьбу. Что хотел сейчас быть с ним, а не слушать этот дурацкий приказ «уходи». Он хотел вернуться. Упасть на колени. Попросить прощения. И позволить Чану сделать всё, что тот захочет. Но такси ехало в другую сторону. И Минхо не мог заставить себя сказать водителю «разворачивайся». Потому что боялся. Боялся, что Чан снова его оттолкнёт. Такси остановилось у высотного здания. Минхо расплатился и вышел, но не останавливаясь направился в подземный паркинг, а не к главному входу. Сынмин давал ему код когда-то, на случай если он приедет поздно, а сторож не захочет пускать его, не прописанного здесь. Он спустился по бетонной лестнице, вдыхая запах сырости и бензина. Ряды машин застыли в полумраке, как молчаливые свидетели его позора. Светодиодные лампы мертвенно гудели, бросая бледный свет на мокрый после недавнего дождя асфальт. Здесь, в этом бездушном, холодном пространстве, Минхо чувствовал себя ещё более чужим, чем в роскошном холле. Он замер, прислонившись спиной к бетонной колонне, и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Подземный паркинг давил на него — низкий потолок, гул вытяжек, замкнутое пространство. Он словно был заперт. Не в этом бетонном мешке, а в самом себе — в своей голове, в своём теле, в этом унизительном, омерзительном желании вернуться. Он открыл глаза, обвёл взглядом бетонные стены, разметку на полу, чёрные стёкла машин. Всё казалось чужим, враждебным, давящим. Он подошёл к лифту, нажал на кнопку. Двери открылись не сразу — металлическая пасть, готовая его проглотить. Минхо вошёл внутрь, прислонился к холодной стене и снова закрыл глаза. Лифт поплыл вверх, и с каждой секундой внутри него поднималась тошнота. Он чувствовал себя запертым в тесной коробке, которая уносила его всё выше и выше, отдаляя от Чана, от того места, где он хотел быть сейчас больше всего. Но разумом понимал, что так правильно. Что Чан поступил правильно. Что он должен был уйти. И что он больше никогда не сможет смотреть Чану в глаза. После того, что почти случилось. После того, как он хотел остаться. После того, как он плакал в такси, чувствуя себя ничтожеством. Он заставил себя выдохнуть, когда лифт остановился. Вышел. На негнущихся ногах прошёл по коридору, пахнущему дорогим деревом, и нажал кнопку звонка. Прислонился лбом к косяку. Просто ждал. И молился, чтобы Сынмин не задавал вопросов. Потому что если спросит — Минхо разорвёт на части. Или не ответит. Он не знал, что хуже. Сынмин открыл не сразу. А когда открыл — просто посмотрел на него и сказал: — Заходи. Ни о чём не спрашивая. И Минхо был благодарен ему за это. Как никогда. Он переступил порог, остановился посреди прихожей, не зная, куда деть себя. Сынмин закрыл дверь, повернулся к нему, посмотрел долгим, изучающим взглядом. И ничего не сказал. Ни одного вопроса. Ни одной реплики. Просто положил руку ему на плечо и легонько подтолкнул в сторону ванной. — Вода горячая. Полотенца в шкафу. Я на кухне. Ни нотаций. Ни упрёков. Ни проклятий в адрес Чана или причитаний «я же говорил». Сынмин не лез. Не давил. Просто дал возможность отдышаться. Минхо зашёл в ванную, закрыл дверь, прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожат колени. Он включил воду и сел прямо на пол, не раздеваясь, подставив лицо под горячие струи душа. И просидел так долго. Пока вода не остыла. Пока внутри не начало понемногу отпускать. Когда вышел — Сынмин молча протянул чашку чая и кивнул на диван. — Садись. Не стой столбом. Минхо сел. Не пил. Просто смотрел в одну точку. Сынмин сел напротив, взял свою чашку, отпил глоток и сказал: — Я ни о чём не спрашиваю. Но если решишь рассказать — я здесь. — Мы почти переспали, — выдавил Минхо, не поднимая глаз. — А потом он выгнал меня. Сказал «уходи» — и я ушёл. Я просто встал и ушёл. Потому что он так сказал. — Голос сорвался. — Я хочу обратно. Я хочу к нему, Сынмин. Не знаю зачем. Не знаю почему. Но мне нужно… мне нужно быть там. С ним. Потому что без него… я не могу. Я просто… я не могу. Он замолчал, сжал чашку так, что костяшки побелели. Не плакал. Не просил совета. Просто сидел и смотрел в одну точку, чувствуя, как внутри всё разрывается от этого дурацкого, омежьего, необъяснимого желания — вернуться. Не думать. Не решать. Просто быть рядом. Потому что Чан — его альфа. И ничего с этим не поделать. Даже если он сам не хочет этого признавать. Даже если Чан выгнал его. Даже если это неправильно. Глупо. Страшно. Всё равно — хочется обратно. И это сводило с ума. Сынмин молчал, смотрел на него долгим взглядом. — Ты несёшь чушь, — сказал он наконец. — Ты не поедешь к Чану обратно. Он тебя спас. От тебя самого. Потому что если бы он не выгнал тебя, ты бы сейчас здесь не сидел. Ты бы лежал рядом с ним, ненавидя себя за то, что позволил этому случиться. Или ненавидя его за то, что он не остановился. Он сделал единственно правильный выбор. А ты сидишь и жалеешь себя, потому что тебе сказали «нет», когда ты привык, что все твои «да» принимают без вопросов. Минхо дёрнулся, открыл рот, но Сынмин не дал ему сказать. — Ты чувствуешь себя отвергнутым. Я понимаю. Но это неправда. Тебя не отвергли. Тебя оттолкнули, потому что он не хотел тебя использовать. Не хотел, чтобы ты стал ошибкой, которую он не сможет исправить. Ты для него важнее, чем ты думаешь. А сейчас ты — эгоист. Потому что сейчас тебе важно только то, что тебе больно. А что чувствует он? Ты подумал? Минхо замолчал. Чашка в его руках дрожала. Он ничего не ответил. Потому что Сынмин, как всегда, был прав. Бета вздохнул, забрал у него чашку, поставил на стол. — Иди спать. Завтра разберёмся. А сейчас — просто ложись. Минхо не двинулся. Сынмин легонько толкнул его в плечо. — Я сказал — иди. Минхо не двинулся. А потом его сорвало. — Ты не понимаешь! — заорал он, вскакивая с дивана. — Ты не понимаешь, что это такое! Когда твоя чёртова омега просыпается и начинает орать внутри, что это твой альфа, что ты должен быть с ним, что без него ты умрёшь! А он выгоняет тебя! Он не хочет тебя! Он предпочёл тебе эту… эту пустоту! Одиночество! Потому что ты ему не нужен! Сынмин не двинулся с места. Смотрел спокойно. — Не понимаю что? — спросил он тихо. — Мы истинные! — закричал Минхо, и голос его сорвался. — Мы, блять, истинные! Ты представляешь? Истинные! А он меня выгнал! Сказал «уходи»! И я ушёл, как последняя тварь! Потому что не мог не уйти! Потому что его голос — закон! А мне больно, Сынмин! Мне так больно, что я хочу выть! И я ничего не могу с этим сделать! Он мне нужен! Понимаешь? Нужен! А он… он… — Минхо замолчал, тяжело дыша, сжимая кулаки. Глаза горели, но слёз не было. Только ярость. Только отчаяние. Только это дикое, омежье, необъяснимое желание быть с его альфой. Сынмин смотрел на него долгую секунду. Потом встал, подошёл, взял за плечи и усадил обратно на диван. — Выдохни, — сказал он. — Просто выдохни. — Не могу, — прохрипел Минхо. — Сможешь. Я рядом. И я никуда не уйду. Даже если ты будешь орать на меня как резаный. Потому что я знаю — это не ты орёшь. Это твоя омега. И ей больно. Но она не умрёт. И ты не умрёшь. Просто дай себе время. Минхо закрыл глаза, заставил себя дышать. Сынмин сел рядом, не касаясь, но близко. И молчал. Потому что слова сейчас были бесполезны. Нужно было просто быть рядом. Что он и делал. Они сидят так пару минут в тишине. Минхо тяжело дышит, пытаясь унять дрожь. Сынмин молча смотрит в стену, не трогает его, не лезет — просто ждёт. Телефон Сынмина пиликает. Он достаёт его, читает сообщение, хмурится. — Чанбин пишет, — говорит он медленно. — Говорит, привёз Чану сильные подавляющие. К свадьбе он будет в норме. — Что значит — к свадьбе? — Минхо поднимает голову. Глаза красные, голос сорванный. — Какая, блять, свадьба? Ты серьёзно?! Он вскакивает с дивана, снова начинает ходить по комнате, сжимая кулаки. — Он что, мудак?! Я уебашу его нахуй! Зачем, блять?! Я плевать хотел на эту свадьбу! На Джисона! На всё! Он здоровье своё гробит из-за какой-то хуйни! Сынмин смотрит на него спокойно. — Уж кто бы говорил, — говорит он тихо. — Ты сам сколько лет подавители глушил? Чуть себя не угробил. Минхо замирает. На секунду. Потом рычит. — Дай сюда, — он выхватывает телефон из рук Сынмина. — Я сам позвоню Чанбину. Пусть даст этому мудаку трубку. Раз он свой телефон разбил, будет ему связь — через чужой. Сынмин не спорит. Просто смотрит, как Минхо набирает номер, дрожащими пальцами, сбиваясь, но упрямо тыча в экран. — Алло? — в трубке раздаётся голос Чанбина. — Сынмин? — Это Минхо, — говорит он. — Дай ему трубку. Немедленно. — Он… он не в себе, — осторожно отвечает Чанбин. — А я, блять, по-твоему, в себе? — голос Минхо срывается. — Дай ему трубку, я сказал! Он слышит шум, возню, чьё-то тяжелое дыхание. Потом знакомый голос — хриплый, рычащий, но его. — Минхо… — Ты, мудак! — кричит Минхо. — Ты зачем это сделал?! Зачем принимаешь эту дрянь?! Из-за какой-то свадьбы?! Да пошла она нахуй! Ты здоровье своё гробишь! Ты… ты… Он не может договорить. Голос садится, в горле встаёт комок. Он сжимает телефон так, что пальцы белеют, и шепчет: — Зачем ты так с собой?.. Я… я не хочу, чтобы ты… ради… Меня он не говорит, не может. А в трубке тишина. Потом Чан выдыхает, тяжело, сбивчиво. — Я хотел… быть там. С тобой. Не подвести. Я знаю, как тебе это важно. — Дурак, — Минхо вытирает глаза свободной рукой, злится сам на себя. — Дурак! Кому нужна эта свадьба?! Мне ты нужен! Понимаешь?! Он замолкает, чувствуя, как внутри всё рушится и собирается заново. Сынмин смотрит на него, не мешает. — Сколько ты принял? — голос Минхо дрогнул. — Сколько этой дряни в себя влил? — Достаточно, — глухо ответил Чан. — Чанбин сказал, к свадьбе отпустит. Я буду в порядке. — Я приеду, — сказал Минхо. — Сейчас. Или завтра. Я…нам надо... — Нет, — перебил Чан. Голос его стал твёрже, хотя всё ещё рычит. — Не приезжай. Сейчас я не смогу нормально реагировать на тебя. Минхо, мы пойдём на эту свадьбу. Я знаю, меня отпустит за день до свадьбы. Чанбин сказал, так действуют эти подавляющие. Рискованно, но я решил. Мы пойдём туда. Вместе. Как договаривались. А после… после поговорим. Минхо замер, сжимая телефон. — Ты… ты серьёзно? — Да, — ответил Чан. — Я обещал. Я буду там. С тобой. — Пауза. — И прости… что прогнал. Не надо было. Но я не мог иначе. Ты… ты был слишком… и я… — он замолчал, сглотнул. — Просто прости. Так правильно. Минхо слушал его хриплое, сбитое дыхание и чувствовал, как внутри медленно отпускает. Не всё. Но немного. Хотя бы настолько, чтобы выдохнуть. — Ладно, — сказал он. — Ладно. — Не злись, — ответил Чан. — Я подумаю. Минхо сбросил вызов, отдал телефон Сынмину и откинулся на спинку дивана, закрывая глаза. — Ну что? — спросил Сынмин. — Он идиот, — сказал Минхо. — Мы идём на свадьбу. После поговорим. Сынмин усмехнулся. — А говорил, что плевать. — Заткнись, — буркнул Минхо. Но без злости. Просто устало. И впервые за этот вечер ему показалось, что всё может быть не так плохо. Может быть. P.S. Я хотела написать что-то томное. Уютное. Чтобы читатель выдохнул. Но… Вместо этого — слёзы, крики, побег, звонок посреди ночи, взаимные обвинения и Сынмин, который не жалеет, а выносит мозг. Чан рискует здоровьем, Минхо рвётся обратно, оба не знают почему. Это не та глава, которую я планировала. Но, кажется, это та глава, которая нужна была им. И, возможно, вам.