Фальшивый парень для свадьбы бывшего

Минхо чувствовал себя разбитым. Вчерашний день выжал его досуха. Всё, что случилось в старой квартире Чана, врезалось в память, не отпуская. Он злился на себя за то, что позволил себе так много, и за то, что не позволил самого главного. И не мог понять, что хуже — то, что почти случилось, или то, что он послушно ушёл. Картинки всплывали одна за другой: Чан над ним, тяжело дышащий, тёмные, расширенные глаза. Его губы на губах Минхо. Руки на его теле. И тот момент, когда он оттолкнул его. Сказал «уходи». И Минхо ушёл. Тело послушалось голоса альфы раньше, чем разум успел включиться. Он злился на себя за то, что не воспротивился, а просто подчинился. Хотя ответ был простым — до боли, до злости, до желания выть. Истинные. Как же это было глупо не понять раньше. Учитывая, что его омега — которую он считал мёртвой, задавленной таблетками и спортом — проснулась и просто признала Чана моментально. С первых же встреч. А он, Минхо, — нет. Он изображал великого слепца, списывал своё поведение на стресс, на отсутствие секса, на «недотрах», на что угодно. Лишь бы игнорировать правду. Лишь бы не признавать, что его тело знает то, что разум отказывается принимать. Он сам обманул себя. И теперь расплачивался за эту ложь каждой клеткой, каждой мыслью, каждым воспоминанием о Чане, которое не давало дышать. А всё потому, что они — истинные. Истинные. Так называют пары, чья совместимость зашкаливает за все мыслимые пределы. Минхо слышал об этом. Что их тела буквально созданы друг для друга. Что запахи смешиваются в идеальный коктейль. Что они чувствуют друг друга на расстоянии. Что без своей пары чахнут, болеют, сходят с ума. Он знал всё это. И считал бредом. Туфтой. Сказками для впечатлительных омег, которым неймётся найти принца. У него была наука. Биология. Феромоны. Подавители. Всё объяснимо, всё контролируемо. Никакой магии. Никакого предназначения. Только факты, только логика, только он сам. И он отлично справлялся без этой ерунды. А потом его тело проснулось. И признало Чана. Сразу. Без логики, без доказательств. И вся его наука пошла лесом. Но какого чёрта Чан молчал? Почему не сказал? Минхо пытался понять. Он перебирал в голове каждую их встречу, каждый взгляд, каждое сказанное слово. Чан краснел, когда говорил про его запах. Чан злился на Джисона за то, что тот не защитил его. Чан вступался перед Гильдоном, не думая о последствиях. Чан принял сильные подавляющие, рискуя здоровьем, ради какой-то дурацкой свадьбы. Всё это было. И Минхо не понимал: какого чёрта Чан молчал? Почему не сказал тогда, в машине, когда они обсуждали запахи? Почему не сказал в кофейне, когда Минхо спросил, зачем он помогает врагу? Почему не сказал, когда маркировал его каждый день? Почему молчал всё это время? Минхо перебирал варианты. Боялся, что он пошлёт? Боялся, что не поверит? Думал, что это прозвучит как бред? Или сам не верил в истинность, пока не стало слишком поздно? Минхо не знал. Знал только, что он бы принял. Возможно, да — в первые секунды Минхо бы психанул. Послал бы его. Поругался бы. Но затем переварил бы. И принял. Потому что он реалист. Потому что если это факт — значит, это факт. И он бы принял его. И это было всё, что он знал наверняка. Минхо не помнил, как уснул. Не помнил, как провалился в темноту без снов, без мыслей, без боли. А когда открыл глаза — за окном уже темнело. Был вечер. Он медленно сел на кровати, с трудом заставил себя встать. Прошёл в ванную, умылся ледяной водой, пытаясь прийти в себя. Капли стекали по лицу, смешиваясь с тем, что он не хотел в себе признавать. Вытерся, провёл рукой по волосам и вышел. Из прихожей донеслись голоса. Сынмин с кем-то говорил. Минхо не вслушивался. Просто направился на звук. В коридоре стояли Чанбин и Сынмин. — Он приехал, — сказал Сынмин, замечая Минхо и поворачиваясь. — Чан. Внизу. Ждёт. Забрать тебя домой. Минхо замер. Сердце пропустило удар от слова «дом». Потом заколотилось где-то в горле. — Его отпустило? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Да, — ответил Чанбин. — Подавляющие сработали, да и пик гона прошел.. Он в норме. Устал, зол на себя, но в норме. По крайней мере уверяет, что в норме. Минхо кивнул. Не спрашивая больше ни о чём, двинулся к выходу. Сынмин хотел что-то сказать, но передумал. Только отступил в сторону, пропуская. — Минхо, — окликнул он уже у порога. Минхо обернулся. — Может, сначала ужин? — спросил Сынмин. Минхо смотрел на него долгую секунду. Одно упоминание о еде вызвало тошноту. Он отрицательно мотнул головой. Последнее, что ему сейчас нужно, — чтобы его вырвало. Лифт ехал вниз целую вечность. Минхо смотрел на двери, на кнопки, на своё отражение в зеркале, и не узнавал себя. Он не знал, что скажет Чану. Не знал, как начнёт этот разговор. Не знал, простил ли он его. Простил ли себя. Знал только, что должен его увидеть. Должен посмотреть в глаза. Должен сказать… что-то. Что-то, что было важным для них обоих. Двери открылись, выпуская Минхо сразу на парковку. Перед ним стояла знакомая фигура. Чан. В чёрной футболке и джинсах, с платиновыми волосами, растрёпанными ветром. Он выглядел уставшим, бледным, но держался прямо. Их взгляды встретились. Альфа смотрел на него, не отрываясь, и в его глазах было что-то, что Минхо не видел раньше. Страх? Надежда? Всё вместе. — Привет, — сказал Чан. Голос хриплый, сбитый. — Привет, — ответил Минхо. Они стояли друг напротив друга. Между ними — метр, за которым были слёзы, боль, ложь, правда, истинность и возможно другое чувство, которое они оба боялись назвать своим именем. — Ты… — начал Чан, запнулся, сглотнул. — Ты не против что я тебя забрал ? — А должен? Чан не ответил. Просто смотрел. И в его глазах медленно, по капле, уходило напряжение. Минхо шагнул вперёд. Остановился в шаге от Чана. Заглянул в глаза — тёмные, уставшие. — Поехали, — сказал Минхо, — раз приехал. Чан кивнул. Открыл дверцу машины. Минхо сел внутрь. Чан — рядом. Они не касались друг друга, но воздух между ними звенел. Машина тронулась. Минхо смотрел в окно на убегающий город и чувствовал, как внутри медленно, наконец, отпускает. Не всё. Но достаточно. — Минхо, — позвал Чан. — М? — Прости за то, что довел все до этого. Минхо не ответил. Только сжал пальцы в кулак, а потом разжал. И положил руку на сиденье рядом с рукой Чана. Не касаясь. Просто рядом. Чан посмотрел на его руку, перевёл взгляд на дорогу и не сказал ни слова. В квартире было тихо. Казалось все предметы замерли в прошлом. Минхо прошёл в гостиную, остановился у окна. Чан закрыл дверь, замер в проходе. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — начал Чан. — Правду, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Всю правду. От начала и до конца. Чан выдохнул, провёл рукой по лицу. — Я не знаю, с чего начать, — сказал он. — Начни с того, почему молчал о том, что мы истинные. Старший тяжело выдохнул. — Я не был уверен. Думал, что схожу с ума. Что мне просто кажется. Минхо медленно повернулся. — Ты врешь. Ты знал. — Ладно, хорошо. Знал.... — Как давно? — Минхо перебил, его голос был тихим, но в нём зазвенела сталь. Чан опустил взгляд. Потер переносицу — жест, который Минхо знал: когда Чан не знает, как сказать правду, он трёт переносицу. — С соревнований, — выдохнул он. — Когда ты победил меня. Тогда я впервые посмотрел на тебя по-другому. Это была не злость от поражения. Что-то другое. Я смотрел на тебя и не мог отвести взгляд. Думал, что просто злюсь. Что меня задело твоё высокомерие. Но нет. Это было… что-то другое. А потом, уже в раздевалке, когда мы случайно столкнулись, я впервые почувствовал твой запах вблизи. Не с ринга, где всё смешано с потом и железом, а настоящий. Мятный. С горчинкой шоколада. У меня голова пошла кругом. Я тогда не совсем понял, что это. Списал на усталость, на адреналин. Но твой запах врезался в память. На четыре года. Но мне надо было понять и доказать себе... — И что, четыре года доказывал? — перебил Минхо, его голос был ровным, почти безжизненным. — Быстрее это сделать не мог или ты ждал, пока само рассосётся? Если это истинность. — Я уже сказал, мне надо было доказать себе, — поправил Чан. — Я чувствовал, но не понимал, что это до конца. Я не верил в истинных. И тем более ты тогда был с Джисоном. Ты был счастлив. Или хотя бы старался таким казаться. Я не имел права вмешиваться в твоё счастье. — А потом? — голос Минхо дрогнул. — Когда мы расстались? Когда у меня была операция? Тоже не имел права? — Нет… — Чан провёл рукой по лицу, устало, тяжело. — Это сложно. Мне казалось, что не время. Да и я думал, что если не буду тебя видеть, то забуду. — И как? Сработало? — Нет, — глухо ответил Чан. — Жаль, что нет. А вообще у меня такой благородный истинный альфа. Оставил одного. — голос Минхо дрожал, но он не позволял себе сорваться. — В самый хреновый момент моей жизни. Когда у меня не было ни работы, ни спорта, ни будущего. Хотя должен был делать ровно наоборот. Ты же знал, где я, знал, что со мной, и просто… смотрел со стороны. Думал, что так правильно? — Я думал, что так будет лучше для тебя, — сказал Чан, и в его голосе впервые за этот разговор проскользнуло не оправдание — горечь. — Я ошибался. Каждый раз, когда собирался написать, вспоминал твой взгляд после соревнований. Вспоминал, как ты ненавидел проигрывать. И думал, что если появлюсь сейчас, ты решишь, что я пришёл посмотреть на твое падение. — Правда? — Минхо шагнул к нему. — Кто дал тебе право решать за меня, что мне будет лучше? Ты не подумал, что мне могло быть лучше с тобой? Что твоё присутствие… — он замолчал, сжал кулаки. — Что оно могло помочь? Раз мы истинные. — Я не верил в это, Минхо, — ответил Чан. — Я выбрал безопасный путь. Остаться в стороне. Не вмешиваться. — Безопасный для кого? — Минхо усмехнулся — криво, зло. — Для тебя? — Для тебя, — ответил Чан, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Минхо раньше не видел. — И сам как думаешь? Прийти и сказать тебе: «О, Минхо, привет, ты наконец-то расстался с Джисоном. И ты тут в ауте, и у тебя травма. Но это всё неважно, го замутим, я твой истинный, но я в это не особо верю. Но потрахаться было бы неплохо». — Это было бы хотя бы лучше, чем оставлять меня одного. Ты просто струсил. —Я не...слушай, мне тоже было непросто. Минхо смотрел на него и совершенно не веря. Долго. Потом отвернулся к окну. — Как Сынмин заставил тебя согласиться? — спросил Минхо, не оборачиваясь. — Ты же бегал от меня четыре года. И вдруг — согласился. Объяснишь? Чан помолчал. Потом ответил, глядя в пол: — Он не заставлял. Он просто сказал: «Если не ты, будет кто-то другой. Он найдёт парня на свадьбу. Любого. Кто согласится. И ты потом будешь жалеть». ну, мой альфа внутри не смог этого стерпеть. — Вау. Допустим. Только откуда Сынмин знал, что тебе это нужно и куда давить? Чан усмехнулся — криво, с какой-то горькой ноткой. — Всё дело в том, что он видел, во что я превратился, и его злило, что я тащу на дно Чанбина. Мы тогда были неразлучны, и Чанбин тусил со мной. Ты и сам догадываешься, что это было. Я спал со всеми подряд, лишь бы забыться. Лишь бы не держать твой силуэт в памяти. Помнишь ту девушку-омегу из магазина? Я, если честно, вероятно я переспал с ней, но не помню... и, знаешь, Чанбин в этом плане точно не был святее папы римского. Поэтому, когда они начали встречаться, он решил обезопасить себя. Минхо медленно повернулся. — Ты… — начал он, — "прекрасный" экземпляр истинного. — Я знаю, какой я, — Чан посмотрел прямо на Минхо. В глазах — не привычная мягкость, а что-то жёсткое, почти злое. — Да, я трахал всех подряд. Но я не знал, как справиться иначе. Минхо слушал и не верил своим ушам. Чан трахался с кем попало. Пока сам Минхо лежал на больничной койке, собирая себя по кускам. Пока учился заново ходить. Пока выл в пустую подушку, потому что Джисон ушёл, а будущего не было. Этот альфа, который сейчас смотрел на него, знал, что они истинные, но в это же время развлекался с другими. Хотя обязан быть с ним рядом. Самое болезненное — Чан не казался таким. Минхо готов был поклясться, что этот альфа — другой. Более чистый, более правильный, более достойный. Он держался с достоинством, говорил умные вещи, умел слушать. Минхо доверился ему, как никому другому. Может быть, даже слишком. И сейчас эта вера давала о себе знать — тупой, ноющей болью в груди. Минхо чувствовал, как это чувство переходит в гнев. Но при этом он не чувствовал омерзения. Чан не был его парнем, они не обещали друг другу верность, и у истинности свои странные правила. Но Минхо почему-то решил, что Чан выше этого. Что он не станет затыкать дыру в себе чужими телами, пока Минхо учится заново дышать. Что он будет ждать. Что он будет рядом. — То есть ты не знал, как справиться, бедный, — тихо сказал Минхо. Голос не дрожал. Вообще никак. — И поэтому решил трахать всех подряд? Какая, блядь, связь? Ты мог прийти и решить эту проблему ко мне. Потому что я твой истинный омега. Но нет, это слишком сложно. Лучше я выебу полгорода, а потом приползу с красивыми глазами. Он отвернулся к окну. Плечи напряжены. — И Сынмин знал, — добавил Минхо, и в голосе прорезалась сталь. Чан молчал. Слова явно были в голове альфы. Они жгли горло, рвались с губ, но Чан не мог их выдавить. Потому что знал — любое «но» прозвучит для Минхо как оправдание. Любое «я хотел» — как ложь. А он не хотел оправдываться. Он хотел, чтобы его просто поняли. Но как понять того, кто даже не пытался? Он стоял, опустив плечи, и смотрел в спину Минхо, который отвернулся к окну и больше не хотел его видеть. И в этой тишине он понимал одно: слова уже не нужны. Всё, что он мог сказать, Минхо уже знал. А всё, что Минхо хотел услышать, Чан не мог ему дать. — Знаешь, Чан, если бы ты просто сказал: «Я струсил, я слабак, мне было страшно», я бы ещё поверил. Но ты прикрываешься страхом перед отказом, хотя всё это время у тебя была только одна проблема — ты не хотел рисковать. Не хотел ставить на кон свою гордость. А я четыре года был сам по себе. С травмой. Без денег. Без будущего. И ты просто смотрел. Ещё и Сынмин гребаный предатель. — Не злись на Сынмина. — Я сам разберусь, что делать с моим бывшим лучшим другом, — отрезал Минхо. И тут же добавил, не глядя на Чана: — А с тобой — тем более. Трахался с кем попало, а теперь явился, как рыцарь на белом коне. Думаешь, я должен упасть в твои объятия только потому, что у тебя совесть наконец проснулась? Чан открыл рот, но Минхо не дал ему сказать. — Я не закончил. Ты думал, что если признаешься, я сразу упаду в твои объятия и, учитывая обстоятельства, что мы чуть не переспали? Нет, Чан. Я зол. На тебя. На Сынмина. На себя за то, что позволил втянуть себя в это дерьмо. Чан молчал. Смотрел на него, не отводя взгляда. — Ты имеешь право злиться, — сказал он тихо. — О, спасибо, — усмехнулся Минхо. — Разрешил. Но я благодарен, что ты выгнал меня. Сейчас я бы явно жалел, если бы мы переспали. И ты прав. Может быть, её действительно можно пережить. Нашу истинность. Временем. Это самое логичное, что я сегодня услышал в твоей речи. Чан вздрогнул. Слова Минхо ударили больнее, чем он ожидал. «Благодарен, что ты выгнал меня». Значит, Минхо не жалеет, что они не стали чем-то большим. Он готов жить дальше — без него, без них, без этой дурацкой истинности. И это было его главным страхом, который сидел в Чане всё это время. Злость на себя он мог принять и изменить. Но спокойное «я справлюсь» — нет. — Минхо… — Я не могу сейчас на тебя смотреть, — перебил омега Чана — Уйди. — Это вообще-то моя квартира. — Хочешь, чтобы я ушёл? Чан закрыл глаза, развернулся и вышел из гостиной, явно не справляющийся с тем, что чувствует.

***

Минхо успел и успокоиться, и снова взбеситься, и выдохнуть, и опять закипеть. Он так и стоял у окна, глядя в одну точку, не различая, что там за стеклом. Мысли метались, перебивали друг друга, не складывались в связную картину. Он не знал, что делать — то ли рвать все связи, то ли бежать к Чану и вытрясти из него извинения. В итоге не сделал ни того, ни другого. Просто стоял и смотрел в пустоту, чувствуя, как время тянется сквозь него, оставляя только глухое раздражение. И в этом состоянии его застал Чан. Он вошёл тихо — Минхо даже не услышал шагов, только скрип двери заставил его вздрогнуть. Чан остановился в дверях, прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Смотрел на Минхо — тяжело, устало, исподлобья, словно сам не знал, зачем пришёл. Напряжение между ними висело в воздухе, как перед грозой, и Минхо чувствовал его каждой клеткой. — Ты помнишь, что завтра свадьба? — спросил Чан. — И что с того? — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Маркировка, например. Нам нужно, чтобы ты пах мной. — Нет, спасибо, — Минхо повернул голову, в глазах — холод. — Я согласился, когда мы не были злы друг на друга. — И что? — Чан подошёл ближе. — Никто не будет ждать, пока мы помиримся. Свадьба завтра. Минхо сжал челюсть, но не ответил. — Я не прошу мириться, — продолжил Чан. — Я прошу сделать то, ради чего мы всё это начали. А после свадьбы — делай что хочешь. Ненавидь меня, презирай, уходи. Но завтра мы должны выглядеть как пара, ты сам этого хотел. Минхо молчал. В комнате повисла тишина. Чан ждал. — Нам нужно, чтобы ты пах мной завтра, — снова попытался Чан. — Или ты просто собственник. Чан коротко усмехнулся. — Сейчас не об этом. Я просто держу слово и выполняю свою часть сделки. Давай. Чан подошёл вплотную. — Сними одежду. — Сам сними, — огрызнулся Минхо. — Ты же практиковался в этом четыре года. — Посчитаю это за согласие. Альфа дёрнул молнию на толстовке Минхо — резко, рывком, почти срывая её. Ткань послушно разошлась, и через секунду толстовка уже летела на пол. Минхо остался в одних штанах, холодный воздух ударил по коже. Злость била в омеге через край, но тело, его проклятое тело, уже начинало отзываться на близость альфы. И Чан видел это. Чувствовал дрожь под своими пальцами — и это чуть не сломало его контроль. Гон всё ещё дышал где-то внутри, подталкивал, требовал, но Чан сдержался. Потому что хотел доказать: он не настолько пал, как думает Минхо. Настоящий альфа не берёт силой — он умеет остановиться, когда это важнее всего. Чан выдохнул — коротко, сквозь зубы, — и взял себя в руки. — Руку, — произнёс он ровно, почти сухо. Минхо фыркнул, но поднял правую руку — медленно, с вызовом, будто делал одолжение. Чан перехватил его запястье, поднёс к своему лицу и провёл языком по тонкой коже — резко, грубо, оставляя влажный пахнущий след. Минхо дёрнулся, но альфа держал крепко, не давая вырваться. — Шею, — сказал Чан, отпуская руку. Минхо запрокинул голову — скорее в вызове, чем в подчинении. Чан наклонился и провёл железами по его шее, задевая выступающими клыками, вминая феромоны в кожу. Сильнее, чем обычно. Глубже. Минхо зашипел от боли, но не отстранился. Только сжал кулаки, чтобы не дать себе возможности сорваться. — Больно, — прошипел он. — Терпи, — ответил Чан, и голос его дрогнул на долю секунды. — Ты хотел без нежностей. Вот тебе без нежностей. Он снова провёл языком по ключицам, прикусил кожу — не сильно, но чувствительно. Минхо закусил губу, чтобы не застонать. Злость смешивалась с тем жаром, который он так ненавидел. Чан чувствовал это — по запаху, по дрожи, по тому, как Минхо дышал через раз. И это чуть не сломало его. Но он сдержался. Он быстро закончил с шеей — жёстко, сухо, без лишних касаний. Каждое движение было выверенным, коротким, деловым. Ничего лишнего. — Повернись, — приказал Чан. Минхо не двинулся. Стоял, сжав зубы, и смотрел в пол. — Повернись, — повторил Чан. Тише. Твёрже. Минхо дёрнул плечом, но не подчинился. Тогда Чан развернул его сам, проводя рукой по позвоночнику, оставляя горячие, влажные следы феромонов. Он делал это жёстко — но не грубо. Контролируя каждое движение. Потому что если бы он дал себе волю, он бы уже не остановился. Минхо замер. Прикосновения Чана сводил с ума. — Остановись, — выдавил Минхо, голос срывался. Чан на мгновение замер. Слышал, как Минхо дышит, как воздух застревает у него в груди. Он хотел остановиться. Но не мог. Не сейчас. — Нет, — ответил он глухо. — Потерпи. Он закончил со спиной спустя пару минут, на мгновение задержал ладонь на пояснице, сжал пальцы сильнее, чем нужно, — и с усилием убрал руку. Отступил на шаг. Стоял сзади, пытаясь отдышаться, и смотрел на то, как Минхо дрожит. На его напряжённые плечи. Ему хотелось прикоснуться. Удержать. Но не сейчас. — Готово, — сказал он, и голос прозвучал слишком ровно. — Можешь одеваться. Минхо развернулся, пытаясь натянуть толстовку обратно дрожащими руками — но пальцы не слушались, ткань скользила, путалась, и он со злостью швырнул её обратно на пол. Так и остался стоять в одних штанах, с голой кожей, которая всё ещё горела там, где Чан касался языком или губами. Глаза блестели — от злости, стыда, унижения и еле скрываемого желания. Он ненавидел себя за эту дрожь. За то, что тело до сих пор горело там, где Чан касался языком. — Ты… — начал он, но голос сорвался. — Я сделал то, что нужно, — перебил Чан. Голос ровный, слишком ровный, будто ничего не произошло. — Завтра ты будешь пахнуть мной достаточно, чтобы никто не усомнился. — Не буду! — Минхо сорвался на крик, сжимая в кулаках ткань толстовки. — Это выветрится через пару часов! И хрень это всё — даже твоя грёбаная истинность! Я ошибся. Во всём ошибся. Может, её вообще можно пережить. Перетерпеть. Убить временем, как всё остальное! Он сам не верил в то, что говорил. Просто хотел сделать больно. Хотел, чтобы Чан тоже почувствовал хоть часть того, что чувствует он. Чан стоял неподвижно. Руки вдоль тела — расслабленно, слишком расслабленно. Желваки играли на скулах, но голос остался ровным. Он смотрел на Минхо в упор, не отводя взгляда. Спокойно. Тяжело. Так, что от этого взгляда становилось не по себе. — Прекрати, — сказал Чан тихо. — Хуйня это всё! — Минхо заорал ему в лицо, и голос его сорвался на хрип. — Хуйня твоя истинность, альфа! Чан дёрнулся. Рык вырвался из груди — низкий, горловой, почти звериный. Минхо невольно отшатнулся, но тут же взял себя в руки, вскинул подбородок, сверкнул глазами. — Доказать, что нет? — голос Чана сел, в нём зазвенела опасная хрипотца. — Рискни. Чан шагнул вперёд так быстро, что Минхо не успел среагировать. Сильные пальцы вцепились в его подбородок, запрокидывая голову. Чан навис сверху, тяжело дыша, и остановился в миллиметре от его губ. Запах альфы ударил в нос, застилая сознание, и Минхо почувствовал, как внутри всё переворачивается от этого близкого, опасного тепла. Чан смотрел ему прямо в глаза. Секунду. Две. Минхо чувствовал, как под этим взглядом плавится что-то внутри. Он хотел отвести глаза, но не мог. Хотел оттолкнуть, но тело требовало иного. Он медленно поднял руку. Кончиками пальцев коснулся ключицы Чана — провёл вниз по груди, по горячей коже. Чан замер, не дыша. А потом Минхо схватил край его футболки и стянул через голову одним резким движением. — Надеюсь, ты хорош в постели так же, как на ринге, — сказал он, глядя прямо в глаза. Чан не ответил. Просто схватил его за талию и развернул, прижимая спиной к холодному стеклу. Минхо ударился лопатками о гладкую поверхность — холод пронзил кожу, выбивая дыхание. — У окна? — выдавил он. — Серьёзно? — Ты не уточнял, где хочешь, чтобы я тебе доказал, — ответил Чан низко, почти рыча. — Так что будет тут. Он навис сверху, вжимая Минхо всем своим весом в холодное стекло. Одна рука крепко легла на поясницу, прижимая таз плотнее, вторая — на затылок, запрокидывая голову. Стекло обжигало спину ледяным холодом, а спереди тело горело от жара альфы. Минхо дёрнулся, пытаясь вывернуться, но Чан держал его железной хваткой, не давая даже сантиметра свободы. — Ты всегда такой в постели? — процедил Минхо, тяжело дыша. — А где привычная нежность? — Нежность? — Чан наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись, и Минхо почувствовал горячее дыхание на своих губах. — Ты думал, я буду нежно уговаривать после того, как ты орал мне в лицо? Ты сам сказал: «докажи». Вот я и доказываю. Нежности ты не просил. Он стянул с Минхо штаны вместе с бельём одним резким, грубым движением. Минхо инстинктивно попытался прикрыться, но Чан перехватил оба запястья и прижал их к стеклу высоко над головой. Холод стекла обжёг ладони. Минхо дёрнулся, пытаясь высвободить руки, но Чан держал крепко, вжимая его в стекло всем телом. За спиной — ледяная гладь, спереди — жар альфы, и этот контраст сводил с ума, смешивая злость с чем-то тёмным, тягучим, что Минхо отказывался называть желанием. — Отпусти, — выдавил он сквозь зубы. — Нет, — сказал Чан, глядя прямо в глаза. — и не прячься. Я уже всё видел. Каждую часть тебя. — Я не прячусь, — огрызнулся Минхо, но голос на мгновение дрогнул. — Это просто рефлекс. Доказывать-то будешь? Чан усмехнулся — коротко, зло, хищно. — Хорошо. Его ладонь скользнула по внутренней стороне бедра Минхо, грубо раздвигая ноги. Минхо дёрнулся, но Чан не позволил сомкнуть колени, вжимая бёдра в холодное стекло. Пальцы оставляли горячие следы на коже. — Минхо, — голос Чана стал ниже, с глубоким альфа-рыком, от которого по спине пробежали мурашки. — я почему-то уже чувствую, как ты намок моментально. Это явно можно считать доказательством. Или все же нет? Минхо стиснул зубы. Щёки пылали. Стекло за спиной леденило кожу, а низ живота горел. Запах Чана — густой, тёмный, древесно-мускусный — полностью заполнил лёгкие, заставляя голову кружиться. — Заткнись. Это просто физиология. Твои феромоны… и вся эта твоя тупая истинность. — О, мы вспомнили об истинности, — Чан наклонился и прикусил кожу на ключице, сильно, оставляя глубокий красный след, в тот же самый момент обхватывая рукой уже вставший член омеги. Минхо выгнулся от острой вспышки боли и удовольствия. — Ты уже течёшь так, что я почувствовал бы твой запах, даже будь ты все еще на подавителях. Второй рукой Чан провёл двумя пальцами между его ягодиц, собирая обильную влагу и размазывая её по чувствительной коже. Движение было уверенным, почти грубым. — Чан… — Что? — Чан наклонил голову в бок, взгляд тёмный, голодный. Минхо тяжело дышал, грудь вздымалась. Тело предательски отзывалось: жар разливался по низу живота, бёдра сами чуть раздвинулись шире, вход пульсировал, требуя большего. — Это… так ты доказываешь, что с тобой сработает? — выдавил Минхо, и в голосе его слышалась дрожь. — Слабо. И иди нахуй. Со всеми своими истинными. Чан резко рыкнул и перевернул его лицом к стеклу. Одной рукой прижал голову Минхо к холодной поверхности, второй — завёл руки за спину. Минхо видел отражение своего раскрасневшегося лица и силуэт Чана за спиной. — Хватит, Минхо. Хватит прятаться за словами. И делать вид, что это не влияет ни на что. Не повторяй моих ошибок… Господи, почему с тобой всё всегда так сложно. — Пошёл ты… – стон удовольствия вырвался из Минхо. Альфа наклонился и провёл языком по позвоночнику — медленно, от поясницы до самой шеи, оставляя влажный горячий след. Минхо закусил щёку, но тихий сдавленный стон снова вырвался. Чан усмехнулся ему в затылок и прижался всем телом. Горячий, тяжёлый член лёг между ягодиц, скользя по мокрой коже, не входя — только дразня. Минхо понятия не имел, когда тот успел стянуть с себя остатки одежды. — Чан… не смей, — выдохнул Минхо, голос предательски дрогнул. — Я и не вхожу, — прошептал Чан ему в ухо, медленно двигая бёдрами. — Пока ты сам не попросишь. А ты попросишь. Я знаю. Он продолжал тереться, покрывая Минхо своим запахом, своей злостью и желанием. Смазка стекала по бёдрам, ноги дрожали. Минхо стиснул кулаки, борясь с собой до последнего. Но когда Чан развернул его обратно, опустился на колени и одним движением обхватил языком головку его члена, одновременно проводя пальцами по мокрому входу, — Минхо сломался. Стон вырвался из груди раньше, чем он успел его проглотить. — Альфа… да… Чан остановился, выпуская член изо рта, глядя вверх тёмными глазами. — Сможешь сейчас повторить, что ты не хочешь меня. Что мы не истинные. И ты не хочешь, чтобы я тебя взял теперь прямо тут. Минхо смотрел на него сверху вниз, губы дрожали, глаза блестели от слёз злости и желания. — Это… просто… — прошептал Минхо уже совсем неубедительно. Чан хищно усмехнулся. — Тогда почему ты раздвигаешь ноги шире? — Чан смотрел на него снизу вверх, взгляд тёмный и голодный. — Почему ты такой мокрый и с возбуждённым членом, который уже пульсирует у меня перед лицом? Минхо не ответил. Только тяжело дышал, пытаясь подобрать слова, которые могли бы сохранить остатки его гордости. Чан не стал ждать. Он наклонился вперёд и медленно провёл языком по всей длине стоящего члена Минхо — от основания до головки, собирая языком его предэякулят. Омега резко дёрнулся, но руки Чана крепко держали его бёдра разведёнными. — Чан… — выдохнул он срывающимся голосом. Альфа не ответил. Вместо этого он снова обхватил головку губами и медленно, мучительно медленно начал засасывать, работая языком по чувствительной уздечке. Одновременно два пальца Чана скользнули между ног омеги, размазывая обильную смазку и дразня вход, но не проникая глубже. Минхо выгнулся, ударившись затылком о стекло. Тихий, сдавленный стон вырвался из горла, несмотря на все попытки сдержаться. Чан взял глубже, расслабляя горло и проглатывая почти до самого основания. Тепло, влажность и давление были невыносимыми. Язык Чана постоянно двигался — кружил, надавливал, дразнил. — Блядь… — прошипел Минхо, пальцы вцепились в светлые волосы альфы. Он не знал, то ли отталкивать, то ли притягивать ближе. Чан заурчал низко, вибрация прошла прямо по члену Минхо. Он начал двигать головой в медленном, но уверенном ритме, одновременно чуть глубже проникая пальцами — всего на пару сантиметров, кривя их и задевая чувствительные стенки. Смазка стекала по руке Чана и по бёдрам Минхо, капая на пол. Каждый раз, когда Минхо был уже близко, Чан замедлялся или вовсе останавливался, только обхватывая головку губами и слегка посасывая. Это было настоящей пыткой. — Чан… сука… пожалуйста… — вырвалось у Минхо почти жалобно. Чан отстранился, тяжело дыша, губы блестели от слюны и предэякулята. Он посмотрел вверх, не убирая пальцы. — Пожалуйста — что? — голос был хриплым. — Скажи нормально. Или я так и буду держать тебя на краю. Минхо зажмурился. Тело дрожало, ноги подкашивались, внутри всё пульсировало пустотой. Он больше не мог. — …Я признаю, — выдавил он едва слышно, почти шёпотом. — Громче, — потребовал Чан, проводя языком по мокрой головке. — Я не расслышал, Минхо. Слёзы злости, стыда и отчаянного желания скатились по щекам Минхо. Он ненавидел себя за каждое следующее слово, но тело уже полностью предало его. — Войди уже… сука… — почти прорычал он дрожащим голосом. — Войди в меня… пожалуйста… Я больше не могу. Да, мы истинные. Да, мне это нужно. И нет, это уже давно не договор. Ты все мне доказал. Чан медленно выдохнул, поднялся и поцеловал его — нежно, глубоко, почти благоговейно. И в тот же момент, не отрываясь от губ, вошёл в него одним долгим, глубоким толчком. Минхо резко выдохнул ему в рот, глаза распахнулись. Тело выгнулось дугой. Ощущение было ошеломляющим — заполненность, жжение, удовольствие, которое разливалось по каждому нерву. — Чан… — дрожащим голосом выдохнул он прямо в поцелуй. Чан не двигался сразу, давая привыкнуть, и продолжал целовать — медленно, ласково, успокаивающе. Минхо сдался полностью. Руки обвили шею альфы, пальцы вцепились в светлые волосы. Ноги сами поднялись и обхватили талию Чана. Внутри всё горело и пульсировало. Минхо чувствовал каждую жилку, каждое движение Чана — горячо, плотно, идеально. Запах альфы обволакивал его целиком, смешивался с его собственным сладким мятно-шоколадным, и от этого кружилась голова. «Я… плавлюсь… блядь, я действительно плавлюсь…» Чан отстранился от поцелуя лишь на секунду, чтобы посмотреть ему в глаза. — Хорошо? — спросил он хрипло, голос дрожал от напряжения. Минхо вместо ответа сам потянулся к его губам, целуя жадно, отчаянно. Обвил ногами крепче и сам толкнулся вниз, заставляя Чана двигаться. Чан усмехнулся в поцелуй, крепче подхватил Минхо под бёдра и прижал его спиной к стеклу. Ночь за окном была густо-чёрной, только огни города мерцали далеко внизу. Высокий этаж, огромное панорамное окно — они были как на сцене. — Здесь? — выдохнул Чан, впиваясь зубами в шею Минхо. — Здесь, — выдохнул Минхо, выгибаясь. — Хочу, чтобы весь этот чёртов город видел, как ты меня трахаешь… Чан рыкнул собственнически и начал двигаться — глубоко, сильно, поднимая Минхо выше с каждым толчком. Спину обжигал холод стекла, внутри был раскалённый член альфы. Каждый толчок заставлял тело скользить по стеклу, оставляя влажные следы пота. Минхо громко стонал, не сдерживаясь, ногти глубоко царапали спину альфы. — Сильнее… Чан… — хныкал он. — Хочу чувствовать тебя завтра весь день… Чан ускорился, вбиваясь жёстко и точно, попадая в самую чувствительную точку. Стекло слегка дрожало под напором. Минхо смотрел вниз на ночной город и от мысли, что их могут увидеть, его пробирало ещё сильнее. — Мой, — прорычал Чан ему в ухо, кусая мочку. — Только мой. Пусть все смотрят. Минхо задрожал всем телом, сильно сжался вокруг Чана и кончил первым — ярко, сильно, выгибаясь дугой. Горячая сперма брызнула между их животами. Чан вошёл ещё несколько раз и замер, изливаясь глубоко внутри с низким вибрирующим рыком. Они замерли у окна, тяжело дыша. Чан не выходил, просто прижимал Минхо к себе, целуя мокрый висок, шею, ключицу. — Ещё не закончил, — шепнул он, слегка двигая бёдрами и вызывая новую волну дрожи. — До утра ты от меня никуда не денешься. P.S.Обычно я стараюсь не перегружать вас объёмом, но эту главу я не решилась разбивать. Она дышит одним ритмом — от злости до нежности, от ссоры до примирения.. Поэтому пусть останется целиком. Спасибо, что читаете. P.S.S. Если честно, я понимаю, что для многих Чан — идеал. И я его обожаю, правда. Но внутри себя я никогда не видела в нём ангела. Он сильный, но он тоже может ошибаться, бояться, убегать, делать больно другим, потому что ему самому больно. И мне хотелось показать его таким — живым, настоящим. Если я вас расстроила, извините. Но это мой Чан.