Фальшивый парень для свадьбы бывшего

Минхо не помнил, как они оказались в комнате Чана. В памяти осталась только одна чёткая картинка: он рывком перевернул альфу на спину, без предупреждения — просто потому, что хотел. Хотел чувствовать, как альфа под ним, хотел видеть его лицо снизу, хотел слышать, как тот дышит, когда Минхо задаёт темп. Чан не сопротивлялся. Только смотрел снизу вверх с этой своей лёгкой усмешкой, будто только и ждал этого момента. Будто знал, что Минхо однажды сорвётся — и поведёт себя именно так. И позволял вести. Младший сидел на нём. Гордо. С вызовом. Уже насаженный — глубоко, до самого основания, чувствуя, как член альфы заполняет его целиком, как внутри всё горело и пульсировало. И это ощущение разрывало Минхо пополам — между желанием просто отдаться этому чувству и желанием управлять им. Он тяжело дышал, глядя на Чана сверху вниз. Волосы прилипли ко лбу, на губах застыла дерзкая усмешка. Глаза блестели от возбуждения, от напряжения, от того, что он наконец-то взял эту проклятую инициативу в свои руки и не собирался её отдавать. Минхо чуть качнул бёдрами, пробуя, чувствуя, как Чан внутри него напрягается сильнее от этого движения. И он улыбнулся — победоносно, потому что эта дрожь под ним была лучшим доказательством того, что он всё делает правильно. Он мог быть сверху. Он мог быть главным. И это не делало его меньше, не делало его «не омегой». Это просто делало его Минхо. И казалось, Чан гордился им. — Теперь я, — процедил Минхо, голос дрожал, но в нём была та самая дерзость, которая всегда сводила Чана с ума. — Ты же не думал, что я буду лежать и стонать, как послушная омега, только принимая тебя? Чан усмехнулся, положив ладони ему на бёдра. Но не направил — просто держал, чувствуя, как Минхо двигается. — Никогда и не думал. Минхо приподнялся медленно, чувствуя, как член Чана скользит внутри, как каждый миллиметр отдаётся дрожью в коленях, и резко опустился вниз, до самого основания. Оба застонали разом, не сговариваясь. Минхо закусил губу, но не остановился. Он начал двигаться сам, жёстко, глубоко, не давая Чану и шанса перехватить инициативу. Он упирался ладонями в грудь альфы, бёдра работали быстро и сильно, словно это был ещё один бой на ринге. Каждый раз, когда он опускался, он смотрел Чану прямо в глаза — злой, дерзкий, победный взгляд. Потому что даже в постели он не переставал быть собой. Даже когда внутри него был альфа, он оставался тем, кто решает. — Вот так… — выдохнул он, замедляясь ровно настолько, чтобы Чан почувствовал каждое движение. — Нравится? Я тоже умею замечательно вести, альфа. Чан тихо застонал, пальцы сжались на его бёдрах, но не направляли — просто держали. — Блядь, Минхо… — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип, когда Минхо снова медленно опустился на него. — Ты такой красивый, когда берёшь то, что хочешь… Он зажмурился на секунду, когда Минхо качнул бёдрами, и тихо, сдавленно застонал — глубже, чем в прошлый раз, почти жалобно. Пальцы сильнее впились в кожу бёдер, но он не пытался перехватить контроль. Только дышал, открыто, тяжело, позволяя Минхо видеть, как сильно тот на него влияет. — Даже сейчас пытаешься сделать меня, — выдохнул Чан, открывая глаза и встречая его взгляд. В голосе звучала нежность, смешанная с хрипотой, и Минхо чувствовал, как эта фраза бьёт точнее любого удара. — Я так тобой горжусь, Минхо. Так горжусь… Слова попали точно в цель. Минхо покраснел до ушей, но не остановился — наоборот, ускорился, двигаясь жёстче, глубже, заставляя Чана стонать под ним. Он чувствовал, как альфа под ним напрягается, как его пальцы сильнее сжимаются на бёдрах, как его дыхание сбивается — и это чувство власти пьянило сильнее любого алкоголя. — Заткнись… и не хвали меня… как будто я… какой-то… — он запнулся от стона, потому что Чан слегка приподнял бёдра, встречая его движение, и попал в ту самую точку. Минхо всхлипнул, но не остановился. Продолжал вести. Даже когда ноги начали дрожать и внутри всё сжималось сильнее, он не останавливался. Потому что если он хотел показать, то как он умел ублажать своего альфу. Чан смотрел на него, не отрываясь. Глаза тёплые, почти благоговейные. — Ты… чертовски хорош в этом, — выдохнул он, голос срывался, дыхание сбивалось на каждом втором слове. — И мне нравится… как ты дерёшься со мной… даже в постели… за лидерство… Он запнулся, когда Минхо чуть изменил угол, и вместо продолжения фразы из груди Чана вырвался тихий, сорванный стон. Пальцы снова сжались на бёдрах Минхо, но он не пытался направить или перехватить — только держался за него, как за единственную опору. — Блядь… — выдохнул Чан, закрывая глаза на секунду. — Ты… делаешь это со мной… специально… Минхо задрожал. Слова Чана разливались по телу тёплой волной, разбивая остатки сопротивления. Он наклонился вперёд, прижимаясь грудью к груди альфы, и продолжил двигаться — уже быстрее, отчаяннее, почти яростно, но с какой-то новой нотой, которой там не было раньше. Она называлась «доверие». — Я… не… — выдохнул он Чану в губы. — возможно… Оргазм накрыл его внезапно. Минхо резко выгнулся, запрокидывая голову, и кончил с громким, дрожащим стоном — горячо, сильно, обильно, пачкая живот и грудь Чана. Тело содрогалось, внутренние стенки сжимались вокруг Чана с такой силой, что тот не сдержал ответного рыка. Минхо смотрел на Чана сверху, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри него пульсирует явно начинающийся узел альфа, и как это пульсирование отдаётся в каждой клетке его тела. Чан поднял руку и провёл пальцами по щеке Минхо, по влажной от пота коже. Затем аккуратно снял его с себя — медленно, бережно, не давая им сцепиться, — и уложил рядом на постель. — Вот так… хорошо… — шептал он, целуя мокрый висок, влажную от слёз кожу. — Ты такой молодец. Такой дерзкий… красивый… И даже когда кончаешь, всё ещё пытаешься меня победить. Я так тобой горжусь, Минхо. Так горжусь… Минхо всхлипнул. Не от удовольствия — от чего-то гораздо большего. Слёзы, которые он держал весь вечер, наконец прорвались. Он уткнулся лицом в шею Чана и тихо заплакал — беззвучно, но сильно, дрожа всем телом. Ощущая эту нереальную заботу, которую дарил ему сейчас Чан. — Я… не хотел… — прошептал он срывающимся голосом. — Не хотел быть… таким… слабым… с тобой… Чан обнял его ещё крепче, целуя в волосы, в висок, в мокрую щёку. — Ты не слабый, — тихо сказал он. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. И сейчас ты позволяешь себе быть со мной. Просто быть. Без маски. Без борьбы. Это не слабость, Минхо. Это доверие. И я… я так благодарен, что ты мне его даришь несмотря на то, что ты теперь знаешь обо мне. Минхо всхлипнул громче, пальцы вцепились в плечи Чана. — Я все еще не простил тебя. Но не смей никуда уходить больше… — прошептал он едва слышно. — И в мыслях не было, — ответил Чан, продолжая гладить его по спине длинными, успокаивающими движениями. — Я здесь. Я твой. И ты мой. Минхо позволил себе расслабиться полностью. Лёг на Чана всем весом, мокрый от слёз и пота, всё ещё дрожащий после оргазма, и впервые за очень долгое время — просто позволил себе быть слабым. С ним. Только с ним. Минхо проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Он лежал на груди Чана — щекой на его ключице, рукой на его животе. Их ноги переплелись, а лежали они под непонятно откуда взявшимся пледом. Чан уже не спал. Смотрел на Минхо тёплыми, сонными глазами. Пальцы медленно перебирали его волосы. — Ты так и будешь меня рассматривать? — пробормотал Минхо, не открывая глаз. — Да. Ты красивый, когда спишь. Не колючий. И не говоришь, что не простил. — Я всегда колючий. — Врёшь. Минхо открыл глаза. Посмотрел на Чана снизу вверх. В карих глазах не было насмешки. Только какая-то тихая, спокойная нежность, от которой у Минхо защемило в груди, а сердце пропустило удар. — Ты пахнешь, — сказал Чан. — Сильно. Мной и собой. Смесь такая... мятная с деревом. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Минхо замер. Внутри всё сжалось — от испуга, от неожиданности, от того, что Чан говорит это так спокойно, будто ничего особенного не происходит. Но Минхо чувствовал, как по коже пробегают мурашки, как тепло разливается где-то под рёбрами, как это слово — «пахнешь» — отзывается в нём чем-то древним, почти забытым. — Правда? — голос Минхо дрогнул, и в нём смешались испуг и робкая, ещё не осознанная радость. — Правда. Джисон будет в шоке. Все будут в шоке. Минхо отвернулся. Уткнулся лицом в плечо Чана, чтобы тот не видел его глаз. Потому что если бы Чан увидел их сейчас, он бы прочитал в них слишком много. Испуг от того, что он снова начинает пахнуть — после стольких лет. Восторг от того, что этот запах нравится Чану. И панику — потому что он не знал, что с этим делать. — Плевать на Джисона. Это всё совсем другое, — сказал он тихо, и голос его чуть дрожал. — И знаешь, мне жутко тяжело быть омегой. Всю жизнь, с самого детства. Я не пах. Чан не ответил. Просто продолжал гладить его по голове, и в этом молчании Минхо чувствовал больше принятия, чем в любых словах. — Моя мать — омега, — продолжил Минхо. — Она всю жизнь просидела дома. Рожала детей, готовила еду, ждала мужа-альфу. И я смотрел на неё и думал: не хочу быть таким. Она слишком тихая, покорная, молчаливая. Не хочу зависеть от альфы. Не хочу, чтобы меня не замечали, потому что я «скучный». Чан молчал. Его рука замерла на затылке Минхо. — Я начал принимать подавляющие практически сразу, как появился мой запах, — сказал Минхо. — Врач отговаривал. Говорил, что это может убить его полностью, нарушить цикл, сделать течки болезненными. Но мне было всё равно. А учитывая, что это поддерживалось в спорте, я считаю это правильным решением. Он помолчал. — Течки стали раз в год, слабые, короткие. Я мог тренироваться, драться, побеждать. Никто не смотрел на меня как на омегу. Только как на бойца. Это было... свободой. Чан тихо спросил: — А потом? — А потом меня перевели на другие подавители для омег, это решение было за клубом и мной, и это уничтожило полностью мой запах, — голос Минхо стал глуше. — Мы тогда были с Джисоном. Он, конечно, отреагировал плохо, но принял. Он сказал, что ему всё равно на мой запах, и если у нас не будет детей, он примет мой выбор. Что он любит меня в любом случае. Я поверил. Пять лет мы были вместе. И он ни разу не пожаловался на то, что я не пахну. Но я видел, как он смотрит на других омег. Как втягивает носом воздух, когда мимо проходит кто-то пахнущий. Как его зрачки расширяются. Как он... оживает. — Минхо... — Я пытался, — перебил Минхо. — Пытался снизить дозу. Чтобы появился хоть какой-то запах. Но у меня начиналась предтечка — слабая, но мерзкая. Я становился плаксивым, липким, жалким. Джисон говорил, что ему нравится, когда я такой. А я ненавидел, да и в клубе говорили, что это уничтожит меня, как бойца. Поэтому я не мог. И снова принимал стандартную дозу. Он замолчал. Чан чувствовал, как его плечо становится мокрым — Минхо плакал молча, без звука. — Он ушёл к Хенджину, — сказал Минхо. — К омеге, который пахнет выпечкой и ванилью. Который мурлыкает и льнёт. Который не боится быть слабым. И я понял, что всё это время пытался быть кем-то другим. А нужно было просто быть. Но я уже разучился. Чан медленно выдохнул. Перевернул Минхо на спину, навис сверху, глядя в заплаканные глаза. — Послушай меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — В том, что ты омега, нет ничего постыдного. Ничего такого, чего надо бояться. Я не знал, что в клубе всё так жёстко. И мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Но ты не должен стесняться того, что ты пахнешь. Это часть тебя. И она не делает тебя слабым. — Я не стесняюсь, я... — Минхо, — перебил Чан, и голос его стал мягче. — Ты боишься. Я понимаю. Ты привык контролировать всё вокруг, и своё тело в том числе. Но эти таблетки... они не дают тебе быть собой. Они просто прячут тебя от тебя же. Минхо дёрнулся, но Чан не отпустил, только погладил большим пальцем его плечо. — Я не говорю, что подавляющие — это зло, — продолжил он уже почти шёпотом. — Я знаю, что многим омегам они нужны. Но, Минхо, я вижу, как ты страдаешь. И я просто хочу, чтобы ты знал: если ты решишь попробовать иначе — я буду рядом. И если не решишь — я тоже буду рядом. — Это неправда, — прошептал Минхо. — Что именно? — Чан чуть склонил голову, глядя в его глаза. — Что я буду рядом? Потому что это правда. И это не изменится. Минхо надулся, и тут же получил нежный поцелуй в губы, а затем Чан продолжил: — Правда и то и то. — Ты не мой альфа, — прошептал Минхо. — Твой. Минхо замер. — Что? — Ничего, — Чан отстранился. — Но я твой альфа. — Кто сказал? — Я. Минхо выдохнул. Откинулся на подушку. — Ты опасный человек, Бан Чан. — Знаю, — Чан усмехнулся. — Но тебе нравится. — Не говори за меня. — Не говорю. Просто вижу. Он лёг рядом и снова притянул Минхо к себе. — Расскажи мне что-нибудь ещё, — попросил Чан. — О себе. О чём угодно. — Например? — Например, почему ты именно эти направления? Как начал? Кто был твоим кумиром? Минхо помолчал. Потом начал говорить. О том, как впервые пришел в зал в шесть лет. О том, как тренер сказал, что омегам не место в спорте. О том, как он доказал, что место есть. О первой победе. О первой медали. О матери, которая плакала от гордости. О том, как он хотел поехать на Олимпиаду. О том, как травма перечеркнула всё. Чан слушал. Не перебивал. Не давал советов. Просто слушал, поглаживая его по спине. — А ты? — спросил Минхо, когда рассказ закончился. — Почему ты стал бойцом? Чан усмехнулся. — Из-за отца. Он хотел, чтобы я стал врачом. А я хотел драться. В двенадцать лет я ушёл из дома. Ночевал в залах, тренировался с утра до ночи. Два года не разговаривал с родителями. Потом они сдались. — И ты стал чемпионом. — И я стал чемпионом, — кивнул Чан. — Но иногда жалею, что не стал врачом. Мог бы лечить такие колени, как твоё. Минхо улыбнулся — первый раз за утро. — Ты бы вылечил? — Починил бы. Сделал бы новое. Киборгом. — Дурак. — Зато твой. Минхо замер. Слово «твой» повисло в воздухе. Чан покраснел. Уши, шея — всё пошло пятнами. — В смысле... твой парень, — поправился он. — Твой альфа. — Мой, — повторил Минхо, – ты уже сказал это. Они смотрели друг на друга долгую секунду. Потом Минхо первым отвернулся. — Ладно, — сказал он. — Пора завтракать. — Я хочу вафли. — Получишь. Минхо встал с кровати. Натянул чанову футболку. Она пахла ими обоими — мятой, шоколадом и деревом. Чан смотрел на него со спины. На длинные ноги, на узкую талию, на тёмные волосы, которые Минхо откинул со лба. — Ты красивый, — сказал он. — Самый красивый из всех, кого я видел. Кажется, мне не нужен завтрак. Минхо покраснел до корней волос и быстро вышел на кухню. Чан остался в постели. Улыбался как дурак.

***

Минхо стоял перед зеркалом в костюме, который Чан выбрал для него. Пиджак сидел идеально, подчёркивая линии, о которых Минхо раньше не задумывался. Ткань скользила по плечам, облегала талию, собиралась у бёдер — и он вдруг увидел себя так, как не видел никогда. Не бойца. Не омегу, который прячется. А просто себя. Того, кто перестал сражаться с собственным телом. Кожа казалась другой. Мягче, ровнее, словно тело наконец выдохнуло после долгих лет напряжения. Черты лица смягчились, но не потеряли остроты. Взгляд стал глубже — в нём больше не было той вечной защиты, которую Минхо носил как доспехи. Он смотрел на своё отражение и не отворачивался. Запах, который он так долго прятал, теперь окутывал его. Собственный, мятный, с горчинкой — смешанный с древесным ароматом Чана, он больше не казался чужим. Минхо глубоко вдохнул, чувствуя, как этот запах заполняет его, напоминает, что он живой. Что он чувствует. Что он может быть желанным — и это не страшно. Он провёл пальцами по воротнику рубашки, коснулся галстука, поправил лацкан пиджака. И вдруг улыбнулся своему отражению. Не привычной колючей усмешкой. По-настоящему. Тихо, почти робко. — Ты готов? — спросил Чан, заходя в спальню. Минхо повернулся к нему. В глазах — капризный огонёк, которого раньше не было. — Почти, — сказал Минхо, поправляя галстук. — Что-то не так? Чан стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Минхо так, будто видел его впервые. Несколько секунд он молчал, потом провёл рукой по лицу и тихо выдохнул. — Знаешь… мне кажется, я не готов. Минхо замер. Повернулся к нему, в глазах — лёгкое удивление и вопрос. — Ты? Не готов? — он чуть склонил голову, разглядывая Чана. — Ты, который пришёл ко мне с «свадьба завтра» и «маркировка»? А теперь ты не готов? Чан усмехнулся, но усмешка вышла нервной. Он провёл рукой по затылку, отводя взгляд. — Я не готов идти туда, где все будут смотреть на тебя, — сказал он, и голос его звучал почти серьёзно, но в углах губ уже дрожала улыбка. — Ты видел себя в зеркале? Ты сейчас выглядишь так, что у меня возникает желание запереть дверь и никуда не выпускать. А там, внизу, будут альфы. С чувствами, с глазами, с нюхом. И все они захотят тебя. Отобрать. Увести. Уже сейчас хочется взять тебя и вернуть в постель. Но нет, я должен вести тебя на эту свадебную бойню и делать вид, что мне нравится, когда на тебя смотрят. Минхо моргнул, потом тихо рассмеялся — легко, искренне, удивлённо. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он. — Абсолютно, — Чан сделал шаг ближе, но остановился, внимательно глядя на него. — Я не хочу ни с кем тебя делить, даже взглядом. И ты выглядишь так, что не даёшь мне ни единого шанса. Это просто нечестно. Может, останемся дома? Минхо подошёл к нему. Медленно, с лёгкой улыбкой. — Боишься конкуренции, Бан Чан? Чан прищурился и ухмыльнулся в ответ. — Боюсь, — честно сказал он. — Ты слишком красив, чтобы я спокойно смотрел, как другие на тебя дышат. Минхо взял его за руку, сжал пальцы. — Ты выглядишь лучше всех в этом городе, — тут же выдал Чан без колебаний. Минхо прищурился. — Это лесть. — Это правда. — Хм. — Минхо отвернулся, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Ладно. Но мы всё равно идём. — Ты сегодня невыносим. — Я сегодня без подавляющих, — поправил Минхо. — Это не «невыносим». Это «настоящий». Привыкай. Чан смотрел на него долгим взглядом. — Минхо, — сказал он тихо. — Ты сегодня просто невыносим. Но я бы не хотел иначе. Минхо поднял глаза, в них — лёгкое удивление и что-то тёплое. Несколько секунд он просто смотрел на Чана, потом отвернулся и поправил манжеты, скрывая улыбку. — Поехали уже, — сказал он. — А то опоздаем, и Джисон подумает, что я до сих пор ревную. — А ты ревнуешь? Минхо остановился, обернулся через плечо, и на его губах застыла лёгкая, почти заговорщицкая улыбка. — Нет, — сказал он, и это прозвучало ровно, без колебаний. — Я рад за него. Правда. Хенджин, наверное, хороший омега. Он даст Джисону то, чего не мог дать я. Пусть будут счастливы. Он отвернулся, шагнул к двери, но остановился, снова повернувшись к Чану. — Они хотят, чтобы я стал крестным, — добавил он чуть тише. — Иметь детей — это, наверное, прекрасно. Возможно, я соглашусь. Чан смотрел на него долгим, тёплым взглядом. В глазах — не жалость, не ревность, а тихое восхищение. — Ты удивительный, — сказал он. Минхо усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной колючести. — Идём уже, — сказал он, протягивая руку. — Пока я не передумал и не утащил тебя обратно в постель. Чан рассмеялся, взял его руку, сжал пальцы. — Я не против. P.S. Самое сложное — не написать про любовь. А написать про то, как люди учатся её принимать. Эта глава — про принятие. Надеюсь, вы почувствуете это так же, как я. Мы приближаемся к финалу...