Устранение незавершённых дел в холодной космической бездне/АУ

Глава первая. Спокойной ночи, мир «Я всё спрашиваю тебя, каким будет будущее, как вращается Вселенная в пустоте. Я словно жалкий странник, сжавшийся в щели времени, стоящий на краю эпохи благодаря крошечному сверхъестественному чуду, холодно наблюдая за рождением и гибелью цивилизаций. Жизнь так ограничена. Все ощущения — лишь проекции на сетчатку глаза, словно я заперт за глухой стеной и тщетно мечтаю, что зелёный луч разорвёт оковы невежества. Но я не могу произнести ни слова — горячие слова застряли в горле, превращаясь в пыль за долгие годы. Разговаривать с тобой сейчас — лучший момент. Клетки человеческого мозга не умолкают никогда, вчерашние убеждения разрушаются сегодня. Ты уже прошёл через бесчисленные перерождения. Я хочу сказать тебе одно искреннее слово, пока ты ещё молод, не сглажен миром — только и всего. Я переплыл реки бесчисленных времён, моё тело стареет во времени, а ты ещё молод, живой. Однажды ты снова встретишь меня — молодую, новую, полную неведения.» Встреча с тобой снова началась так неловко, словно круг замкнулся. Закатное солнце падало на лицо Павла, обрисовывая глубокие морщины, каждая частичка кожи впитала следы времени, смешанные с непонятным жиром и мыслями, наслаивающимися друг на друга. Он был словно странник, одинокий до предела, наблюдатель, видевший бесчисленные саморазрушения человечества, призрак, чудом уцелевший в руинах будущего — даже его дыхание пахло ржавчиной времени. «Я прожил бесконечную, но конечную жизнь.» Его голос был хриплым, как будто протёртым наждачной бумагой. Осенний ветер дул в лицо, принося холод поздней осени, обжигая кожу. «Аня умерла от рака. Она даже не дождалась дня своей свадьбы, бедная женщина. Это шовинистические фанатики разрушили её жизнь.» Его взгляд ушёл вдаль, словно проник сквозь Припять, увидев давно исчезнувших людей и события. «И друзья — семьи разбиты, дома разрушены. Родители ушли из жизни от болезней и войны… И дым битв, настоящая война, авиаудары, тень террористических организаций над землёй. Но когда мир наконец погрузится в тишину — что всё это будет значить? Ничтожно, как перышко, мгновенно исчезнет.» Костенко сильно потер ладони — казалось, их тепло могло бы отогнать немного холода, но пальцы были ледяными, как резина, липкими и тревожными. Он жил с Павлом уже почти полгода. Этот человек внезапно ворвался в его жизнь: при первой встрече он лежал в траве Полесья, весь в крови, словно сорванное бурей дикое растение. Тогда Костенко испугался до смерти, изо всех сил искал помощь — лёгочное кровоизлияние, сломанные рёбра, состояние было отчаянным. В те дни его жизнь крутилась между школой и больницей. Сергей пошёл с малой надеждой ещё раз навестить этого незнакомца. Однажды после уроков он прошёл по коридору больницы и услышал шёпот медсестёр, полные недоверия: «Это невозможно…» «Если так, то…» Он невольно подошёл ближе. Медсестры ушли, и он увидел человека в кровати. Лет сорока, губы бледные, без единого румянца, радужка потускнела, но черты лица были невероятно красивыми — словно произведение искусства, вырезанное временем. Тот с трудом поднял глаза, посмотрел на него, губы дрогнули: «Се… Серёжа…» Сумка в руках Костенко чуть не упала. Он почти споткнулся, подбегая к кровати, убеждаясь, что не ослышался. Человек повторил тихо, выдыхая последние силы: «Серёжа.» «Ты меня знаешь?» Голос дрожал от неудержимого волнения, словно сердце сжало что-то невидимое. Человек едва заметно кивнул. На его ладонях были шрамы — старые и свежие, порезы, царапины, словно страдания разрезали его снова и снова. «Почему ты меня знаешь? Мы никогда не встречались.» Костенко спросил, полный растерянности. «Я… искал тебя… очень долго.» Каждое слово высасывало из него последнюю жизнь. После этого его лицо стало ещё бледнее, дыхание участилось. Сергею стало плохо, словно он упал в бездонную ночь. Вокруг всё стихло, слышен был только его собственный пульс — глухой, душный. Он не смел больше говорить, только тихо поправил одеяло, коснувшись ледяной кожи. Взгляд того человека был прикован к его глазам — без тревоги, без спешки, только мёртвая спокойствие, как бездонное озеро, скрывающее бесчисленные тайны. Позже здоровье Павла постепенно улучшалось. Он назвался Паша, Павел Вершинин, но всё же повторял, что не имеет отношения к Сергею, что пришёл из 2040 года. Это звучало как абсурдная фантастика, но Сергею почему-то стало вериться — он чувствовал искренность в его глазах, даже если слова были безумными. Павел говорил, что путешествует во времени с помощью некоего «аппарата», но каждый переход забирает у него все силы. Сергей многое делал в жизни, помогал незнакомцам, но с Павлом он растерялся, не зная, что делать с этой душой из будущего. Вопросы, которые он никогда не думал, истины за пределами понимания сжимали его горло толстой верёвкой. Ему хотелось убежать, отвести этого болтающего безумца в лучшую неврологическую клинику Припяти, чтобы врачи диагностировали шизофрению, а не слушать бред о конце света и ядерной войне. Но Павел был как камень, брошенный в спокойную воду — он сломал всю его привычную жизнь. Он рассказывал холодные шутки из 2040 года, полные сарказма и абсурда, от которых Сергея было то сердито, то бессильно. Он высказывал радикальные, контркультурные мысли, из-за которых Сергею хотелось связать его и отвести на проверку в соответствующие комиссии. «Я тебе не верю. Я верю только в социализм.» Сергей отвернулся, в голосе была отторжение. «Ты лжец, болтающий ерунду, прислужник империализма.» Павел помолчал несколько секунд, затем издал глухой смех — с самоиронией и едва заметной печалью. Рана ещё не зажила, и внезапный смех заставил его кашлять, грудь сильно подрагивала. Сергей испугался, быстро прикрыл ему рот, спросив, не хочет ли он умереть. Воздух в комнате застыл, слышно было только его частое дыхание. Через некоторое время Павел успокоился, поднял глаза к потолку — взгляд был пустым, словно он смотрел сквозь время. Через несколько минут он тихо произнёс, с бесконечной тоской: «Мы все думали, что это будет концом, новым началом.» «Что?» Сергей не понял и сразу спросил. Павел покачал головой, не объясняя дальше — видимо, не хотел раскрывать глубокие раны в этот момент. Он слегка улыбнулся, морщины на лице собрались вместе, выглядя одновременно трогательно и раздражающе старчески. «Слушай, молодой человек,» — в голосе появилась мольба, похожая на каприз. «Не пожалеешь мне дольку твоего драгоценного яблока?» Сергей безнадёжно вздохнул, взял нарезанное яблоко и осторожно поднёс дольку к его губам. «Я ушёл.» Сергей положил вещи, в голосе чувствовалась бегство, после чего развернулся и вышел из палаты, не оглядываясь. Свет коридора растянул его тень за спиной. А в палате Павел смотрел в сторону его ухода — его спокойствие наконец треснуло, скрывая неведомую никому печаль.