Устранение незавершённых дел в холодной космической бездне/АУ

«Я заперся в комнате, опустил шторы, выключил свет и погрузился в фантазии. Представил, что нахожусь в заброшенном подземном гараже, а напротив меня ты сжимаешься в тёмном углу. Мы потеряли связь с миром, больше здесь нет людей. В нескольких потайных ходах мы находим в одной из комнат камень с надписью: «Тело — темница души». Если тело заперто, душа получает шанс убежать. Чтобы убить время, мы развели в гараже кроликов и жуков. Сколько времени прошло — мы не знали. В эти дни на нас не смотрел никто, не было радости и горя, вызванных другими людьми. Однажды в замкнутом гараже появилась лестница, уходящая вверх бесконечно, словно ведущая к солнцу. Мы решили подняться. Поднимаясь, мы мечтали о внешнем мире, вспоминали жизнь среди руин. И вдруг я схватил тебя за руку и спросил: не лучше ли нам остаться здесь? Ты не ответил, не обернулся. Я отпустил руку и сказал, что шучу. Давай скорее выбираться. Я не должен был так думать. Если я когда-нибудь потеряю тебя, значит, я когда-то тебя имел. Я открыл глаза, включил настольную лампу и написал на пожелтевшей странице: «Я тебя люблю». Тусклая комната на мгновение осветлела.» —————— Эло̀ди Марсо̀ Из воспоминаний Рената Мельникова: типичная усталая эпохальная фантазия. Ветер на углу нес с собой сажу и пыль, проносился по облупившимся стенам жилых домов. Места, где отслоилась краска, выглядели как корки на заживающей ране — слоями покрывали всё здание. Женщины стояли у газетного киоска, сжимая смятые вечерние газеты, их разговоры разлетались на ветру, в голосах чувствовалась усталая тревога. «Боже, как ужасно», — повторяли они, но глаза их пусто скользили по прохожим, словно искали пустую тему для разговоров, чтобы заполнить долгие, скучные часы выживания. Я достал из кармана помятую пачку сигарет, пальцы коснулись грубой картонки, но не успел вытащить ни одной — рукав схватила худо́я, морщинистая рука. Сжатие было твёрдым, с напряжённой настороженностью, свойственной пожилым людям. Это стоявшая рядом старуха. Она пристально смотрела на меня, сверху вниз оценивая мой неуместный вид, в глазах читалась упрямая догадка: она была уверена, что я — один из тех молодых людей из уличных антиправительственных групп, которых она не понимала и не принимала. — Парень, ты не видел мой кошелёк? Я повернул голову. Пустота в правом глазу давала о себе знать, только левым я разглядел её напряжённые губы и подозрительный взгляд. Спокойно отстранил её руку, без лишних эмоций: — Нет, бабушка. Тебе стоит поискать в другом месте. Я не хотел осуждать её ограниченность. Такая врождённая временем настороженность и предубеждённость ко всему новому были обычны для людей, переживших эпохальные потрясения. Они жили в остатках прошлого, измеряли новый мир устаревшими взглядами, относили всё непонятное к опасным чужим — так они цеплялись за остатки порядка, который мог их успокоить. Я потянул за край разложенной газеты на киоске. Бумага была грубой, с резким запахом краски, смешанным с уличным гаром — это щипало нос. Я невольно нахмурился, взгляд упал на центральный лозунг: «Новое искусство: от внутреннего отклика до визуального удара». Ниже шло длинное пояснение: о смысле и цели искусства, о том, что в каждом скрываются тёмные стороны, странные мысли и порывы. Обычно мы не реализуем их, но встречая странные образы, находим для них выход. Я уже прошёл тот возраст, когда такие слова вызывают восторг, когда увлекаешься бунтом и самовыражением. Старые раны ноют в пасмурную погоду, напоминая о спокойствии. А тот случай под давлением лишил меня зрения на правый глаз — с тех пор мир для меня стал наполовину светлым, наполовину размытым. Боли сгладили все острые чувства, оставив лишь густую усталость и иногда неконтролируемые лёгкие фантазии. На самом деле ничего не изменилось. Какая бы идеология ни стояла над головой, что бы ни кричали с трибун — централизация или свобода, низшие слои всегда бегают за куском хлеба, с утра до ночи, согнутые под тяжестью быта. За эти годы всё перевернулось: старые знамя упали, страна развалилась. Но люди на улицах всё так же торопятся, на рынке всё так же шумят торги, гул заводов стих, заменённый шумом чёрного рынка. Всё смешалось, но ничего не изменилось. Запах пороха ещё кружит в носу, смешанный с железной горечью — даже алкоголь не смывает с людей этот тревожный запах разлома и разорванности. Фразы в газете выглядели как пустые благоглословия, абсурдный разворот. Раньше повсюду господствовало официальное искусство, диктуя вкус и мысли. Теперь всё переменилось: начали прославлять маргинальную культуру, упаковывая распущенность в модное искусство. Это было лишь масштабное самодовольство сверху вниз, самоотречение эпохи на руинах. Я слегка усмехнулся с иронией, бросил газету обратно. Нет никакого возрождения искусства, нет настоящих внутренних откликов. Просто эпоха изменилась, изменились и утешения. Раньше люди искали принадлежность в регламентированном искусстве. Теперь всем нужна лишь никотиновая дымка, глоток спирта, заглушающего тревогу. Раскол восприятия. Одна улица, одно время — но каждый видит мир по-своему. Старое поколение цепляется за обломки прошлого, не желая ничего менять. Молодёжь пытается гнаться за западной модой, но спотыкается о собственные руины, мечется в растерянности. А мы всё ещё живём в том же распределённом доме, наблюдая, как стены покрываются плесенью, как кожа земли медленно гниёт, не получая лечения. Ветер снова поднял обрывки бумаги. Я наконец вытащил сигарету, зажёг. Дым рассеялся перед глазами, размывая вид левым глазом и этот разорванный, абсурдный мир.   Сохранять один образ жизни нетрудно, особенно для Павла Вершинина. Дни проходили в скучной монотонности. За окном — узкие промежутки между бетонными домами, ветер нес пыль по потёртым стенам. Гул трамвая, капанье крана у соседей, редкий шум с Дальней улицы — всё это составляло скучный, раздражающий, но тихий фон, день за днём. Для московского юноши XXI века это было не так уж страшно. Просто смотреть на закаты и рассветы, смотреть в пожелтевшее стекло, вспоминать смутный образ девушки — и тут же гасить мысль: слишком лишне, не нужно. Он мог завтра найти подработку: в лавке на Арбате, в книжном магазине у кольцевой. Но никто не любит сидеть дома, убивать дни в пустоте. Внешний мир двигался слишком быстро, капиталисты высасывали каждую копейку, люди торопились. А он хотел укрыться в своём уголке, подальше от шума и навязчивости. Внезапно в пояснице пронзила острая тупая боль. Он нахмурился, с трудом поднялся с кровати. Дни, проведённые за письмом, подорвали его не слишком крепкое здоровье. Долгое сидение за столом было слишком тяжело для такого ленивого, усталого человека. Он размял затекшую боковину, решил выйти подышать, пройтись в соседнем парке. Но как только подошёл к двери — звонок неожиданно зазвонил сам собой. Дзинь-дзинь. Звук был резким в тишине квартиры. Он почти автоматически выкрикнул: — Лёша, ты вчера тут что-то оставил. В голосе чувствовалась привычная нетерпимость и привычная близость с другом. Но когда он распахнул дверь — на лестнице никого не было. Только холодный ветер с запахом плесени и пыли старого дома. Лампочки в подъезде мигали, дверь напротив была плотно закрыта. Павел нахмурился, в глазах мелькнула растерянность. Затем заметил на пороге запечатанный конверт. Конверт был из грубой крафт-бумаги, без марки, без адреса отправителя. Только аккуратная надпись: «Павлу Вершенину». В душе возникло странное чувство. Кто мог оставить письмо не в почтовом ящике, а прямо у двери? Он подошёл к окну, отодвинул выстиранные занавески, посмотрел во двор. Скамейки были пусты, несколько стариков сидели молча на солнце. Сталинские высотки виднелись на серо-голубом небе. Никого. Он разорвал конверт. Внутри лежал тонкий лист бумаги. На нём была короткая, холодная фраза: «Если твои родители умрут через три месяца — приходи за мной в Чернобыль.» Бумага чуть не выпала из рук. Подбородок онемел, сердце резко упало. Абсурд. Шутка. Только Лёша и Гоша могли так грубо пошутить. Он усмехнулся, подавив беспокойство, скомкал конверт, затем снова расправил и бросил на стол, заваленный рукописями, окурками и старыми тетрадями. Затем упал на кровать, уставившись на разводы от воды на потолке. Если это шутка — то безграничная. Родители — не тема для насмешек. Это вызывало только отвращение. Когда Лёша придёт в следующий раз, он обязательно выговорит ему, чтобы тот знал, какие шутки допустимы, а какие — за гранью. За окном снова прогремел трамвай. В квартире воцарилась тишина. А на столе лежало помятое письмо.